С тысячей интонаций

Говорят, человек на шестьдесят процентов состоит из воды; если это так, то Шань сейчас на шестьдесят процентов состоит из алкоголя. В голове гудит и перед глазами мелко рябит, когда он впечатывается раскрытой ладонью в дверной звонок, а лбом – в успокаивающе холодную стену. Сколько проходит времени, Шань не уверен. Он не уверен, что такое понятие, как время, еще существует; его всего размазывает блином в пространстве, сознание утекает и дробится; дробится мир, дробится вселенная – а потом он чувствует на своей руке твердую, заземляющую хватку. Отлепляет лоб от стены и бросает взгляд влево. Губы тянет в надтреснутой улыбке, когда слышит вопрос: – Что ты здесь делаешь? Тянь как всегда – воплощение монолитного, незыблемого холода. Вековые льды Арктики, бескрайняя пустота космоса. Он убирает руку Шаня от дверного звонка, и назойливый звон в ушах утихает. Тогда до Шаня доходит наконец, что этот звон существовал не только в его голове. Что еще существовало не только в его голове? Существовало ли на самом деле хоть что-то из того, что у них было на двоих? Из горла вырывается тихий смешок. Болезненный. Горький. Тошнотой оседающий в гортани. – Не знаю, – хрипит Шань и чувствует, как губы все еще тянет в изломе, когда он отворачивается и опять утыкается лбом в стену, прикрывая глаза; подальше от вековых льдов и от пустоты космоса, подальше от этой гребаной стали в гребаных серых глазах. – Я нихера уже не знаю. Он слышит гулкий усталый выдох у своего уха, чувствует знакомую хватку на своих плечах. Его тащат куда-то в сторону, и Шань не сопротивляется. Ему, в общем-то, поебать, куда и зачем; дуло пистолета сейчас к виску приставят – губы все еще будет тянуть надломом, и он только сильнее к этому дулу прижмется. У его мира любимый путь следования – по пизде. Сдохнуть при таком раскладе почти оптимистичный вариант. Тянь затаскивает его в квартиру, сбрасывает на диван, как мешок, и Шаню в его движениях видится концентрат отвращения, резонирующий с его собственным отвращением к себе. Опять хочется смеяться – на смех не хватает сил, только на то, чтобы запрокинуть голову и пялиться в стерильность потолка, ожидая, пока мир перед глазами перестанет заходиться каруселью, а по черепной коробке перестанут отбивать ритм тысячи молотков. Перед глазами появляется кружка, исходящая паром. – Пей, – холодное, чеканное; не просьба – приказ, и Шань слушается, а хули ему бы не послушаться-то. Может, там яд – вполне себе годный расклад, но потом Шань поднимает взгляд, и проваливается в тысячный раз в эти гребаные серые глаза; понимает – яд только там, на донышке этих глаз. Если бы ему хватило смелости нырнуть дальше, глубже, коснуться самыми кончиками пальцев этого дна – может, даже получилось бы себя отравить. Шань отворачивается и делает глоток. Кофе. Крепкий. Обжигающий. – Можешь отоспаться, но утром чтобы тебя здесь не было. А потом остается только смотреть в спину, широкую, крепкую, обтянутую выцветшей, мягкой на вид футболкой, и понимать – это последний шанс, сейчас он уйдет и ничего больше не останется, никаких возможностей начать сначала, переиграть, исправить всю их ебанину. Никаких запятых. Единственная точка. Шань ввинчивается взглядом в спину перед собой, в эту футболку, выцветшую-на-вид-мягкую, такую непривычно для Тяня, очевидно дерьмовую и дешевую, отчего-то знакомую – и осознание простреливает навылет. Кружка приземляется на журнальный столик, рука сама собой тянется вперед, и пальцы цепляются за подол футболки; за осознание. Это ничего не значит. Не может значить. Тянь просто натянул на себя первое, что попалось под руку – вот и все. Вот так просто. Не ищи смысла там, где его нет, Мо Гуань Шань. Не взлетай слишком высоко. Больно будет падать. Но слова вылетают из него прежде, чем Шань успел бы себя остановить; то, о чем в себя молчал днями и неделями, что продолжало гнить там, внутри, и выедало его прицельно. Что он никогда осознанно не дал бы себе сказать. – Что, все-таки наигрался? – голос сипит, рубит надрывом и болью, и Шань будто со стороны сам себя слушает, остановить поток слов не может, ничего не может; бессмысленный, жалкий и пьяный. – Наигрался и вышвырнул, а, Хэ Тянь? От этих слов замерший Тянь весь дергается, как от прицельного хука в солнышко – но может быть, Шаню только кажется, может, эти его на-шестьдесят-процентов-из-алкоголя творят с ним такую лютую хуйню. – А тебе не плевать? – холодно и чеканно, и в этот раз Шань все-таки не может удержать смех в себе. Молотки по черепной коробке начинают отбивать чаще, перед глазами рябит сильнее и по изнанке глотки будто проводят сухим наждаком – но запрокинувший голову Шань не может остановиться. Он все смеется. Смеется. Смеется. – Да, конечно. Мне посрать, – выдавливает из себя Шань, пока смех все еще вырывается из него острыми, жалящими осколками, и в груди почему-то так больно-больно-больно. – Именно поэтому я наебенился в хлам и притащился к тебе. Как тупая псина, которую пинают и прогоняют снова и снова, а она продолжает возвращаться. Шань поворачивает голову набок, опять вперивается взглядом в эту обтянутую бесцветной-на-вид-мягкой – моей, твою ж мать, моей – футболкой спину, и видит, как эта спина напрягается, как острее проступают лопатки и позвонки, как проступают жилы на предплечье, когда Тянь сжимает руку в кулак. Шань лениво, отрешенно думает – кажется, ему сейчас врежут. Пускай. Он не только не против – он за. Вдруг, хотя бы это поможет? Выбьет Хэ-гребаного-Тяня из его головы? Клин клином, лом ломом, Хэ Тяня – Хэ Тянем. Или что-то вроде. Ну а вдруг… Нихера тебе уже не поможет. Но Хэ Тянь ничего не делает, не оборачивается даже. Хэ Тянь стоит, и стоит, и стоит. Секунды падают в пустоту, приземляются Шаню в темечко с раздражающей точностью, а потом мир слетает со своей орбиты, когда Тянь делает шаг вперед – и футболка ускользает из пальцев Шаня. Тянь ускользает из пальцев Шаня. Шаг. Шаг. Шаг. Тянь скрывается из виду за дверным проемом, так ничего и не сказав – и это его ответ. Глаза Шаня закрываются, и из глотки вырывается еще один смешок. Последний. Контрольный. Вот она, точка. Шань дает себе еще пять минут. Пять минут, чтобы собрать себя во что-то относительно функционирующее, способное передвигаться. Пять минут, чтобы до конца осознать эту мысль – он идиот, тупой, наивный идиот; часть его все это время продолжала надеяться, искала причины, объяснения, сраные оправдания, тогда как все всегда было предельно просто. Значит, все-таки наигрался, да, Хэ Тянь? Часть эта подыхает под хрипы его испачканных отчаянием легких. Перед закрытыми веками – стальные серые глаза, Шань в них падает-падает-падает, касается кончиками пальцев дна и чувствует, как ядом вытравливает из него не Хэ Тяня – только его самого. Остатки алкоголя в секунды выветривает из головы, остается только боль и пустота. Когда Шань заставляет себя подняться, когда заставляет себя сделать считанные шаги до выхода из квартиры, когда захлопывает за собой дверь – он знает, что все свое, живое и настоящее, оставляет там, за этой дверью. Чего он не знает – так это того, что вместе с собой уносит живое и настоящее человека, которого тоже оставляет там. За этой дверью.