22 поцелуя

      Мафия испортила Саваду. Милый и скромный мальчик умер в нем в тот день, когда руки Тсунаеши впервые искупались в чужой крови. С тех пор — лишь холодная брезгливость по отношению к жертве и белые перчатки, обтягивающие пальцы. Тсунаеши даже к родителям не прикасался голыми руками. Он стал эгоистичен, сволочизм перешел на первое место. Даже Занзас беспрекословно выполнял приказы, ведь юный Десятый Вонгола в совершенстве освоил, как стоит наказывать своих подчиненных. Только всех он наказывал по-разному.       В комнате приглушенный свет причудливыми бликами искажает тени. В тишине слышны лишь короткие вздохи и свист плети. Жесткий стек со звонким шлепком встречается с покрасневшей кожей спины. Красивое мускулистое тело напрягается, легкой дрожью отзываясь на боль. Тсунаеши усмехается и укладывает последний удар почти вдоль позвоночника. Он прекрасно знает, что его сегодняшней «жертве» это нравится. — Ты сегодня очень плохо себя вел, Кёя, — он отбрасывает стек и зарывается пальцами в жесткие волосы. — Сорвал мне подписание контракта. — Я всего лишь сказал, как есть, — фырчит Хибари, и Тсуна дергает его за волосы вверх, смотря в прищуренные невозможно серые глаза. Как асфальт после дождя. — Он жирная, зажравшаяся свинья, и… — Молчать! — рявкает Савада, с трудом сдерживая себя от удара. Он никогда не позволял себе бить Кёю по лицу. Хотя иногда жутко хотелось подпортить красивую мордашку. — Ты сорвал выгодную сделку! — Что могла дать тебе эта убогая задница? Он даже не в твоем вкусе, — раздраженно выплевывает Хибари. Его бесило стоять на коленях, спину жгло огнем — Савада всегда старался на славу. Хотелось скрутить этого наглого засранца и выдрать до искр из глаз, но пока было нельзя. Босс еще не выпустил пар. — Конечно, — почти шипит Тсуна. — В моем вкусе ведь только такой ублюдок, как ты. Достал, — Десятый рывком отстраняется от него. — Сколько не лупи тебя, ты не меняешься. — Своими замашками садиста тебе не добиться от меня подчинения, — Хибари знает, что будит монстра, и лучше бы ему сейчас заткнуться, но… Ему слишком нравился такой Савада, чтобы отказывать себе в удовольствии. — Да что ты говоришь? — карие глаза вспыхивают янтарным пламенем Неба. — Нет уж, Кёя. Ты будешь мне подчиняться. Ты мой.       Тсуна толкает его ногой в плечо, Хибари морщится и сильнее стискивает ворс ковра. Нелепо, но он единственный подвергался наказанию исключительно в спальне Савады, потому что его «воспитание» всегда заканчивалось кроватью, стоило только боссу остыть. Остальных воспитывали в особенной комнате, впитавшей в свои стены крики и кровь. — Кёя, — Тсунаеши проводит пальцами ноги по губам своего непокорного Хранителя, внутренне весь сжимаясь от удовольствия и возбуждения — Хибари просто восхитительно смотрелся, стоя на коленях. — Покажи, как ты меня любишь.       Кёя обреченно закатывает глаза, втягивает в рот большой палец, чувствительно прикусывая. Тсуна охает, но ногу не отдергивает. Хибари усмехается и касается губами подъема стопы, покусывая нежную кожу и оставляя белые отметины от зубов. Савада стонет, безвольно обмякая, когда Хранитель проходится влажным языком по особенно чувствительному местечку. — Кёя… Все, иди к черту, — почти скулит Тсунаеши, ногой отпихивая от себя довольно скалящегося Хибари и сдергивая с себя одежду. — В кровать, живо! — Слушаюсь, босс.       «Черт, совсем с ним мои методы воспитания не работают. Ну и фиг с ним. Он все равно мой».