the wind blows

Ветер резво и звонко бегал по полю туда-сюда, словно шальной. Шое шел, трогая рукой лиловые перья лаванды, которая доставала ему до пояса, и вдыхал полной грудью ее легкий свежий запах. Это — самый живописный край предгорий, настолько, что, глядя на раскинувшиеся перед тобой сиреневые, пшеничные и густо-зеленые просторы, забываешь о тяжести рюкзака за плечами, стершихся сапогах и пустой фляге. Последняя волновала Шое меньше всего: у него есть этот лавандовый рай, резвый ветер в волосах и надежда вскоре набрести на селение. Здесь, на юге, их больше, чем мусора у Шое в рюкзаке, а его было колоссальное количество — каждая на первый взгляд бесполезная вещица любовно оберегалась от Тобио, у которого рюкзак был, вообще-то, не в лучшем состоянии, но который не гнушался поводом устыдить Шое в том, что тот хранит всякие ненужности. Которые, вообще-то, можно потом продать. Тобио — друг Шое. Маг, талантливый, как черт, который при всех своих возможностях мог выбирать, что хочет, но почему-то выбрал Шое. Недавно они поспорили, кто быстрее дойдет до моря, и пошли в противоположных направлениях. У них в тандеме вечно на кону весь мир и пара новых безделиц, поэтому им не в первой. Правда, никогда надолго не расставались. А сейчас даже не знали, где это дурацкое море, как долго до него идти — разошлись, и всё. Шое на юг, Тобио на север, первый — к теплым долинам, лугам предгорья и золоту горного тумана, второй — через ледяную пустошь, в край высоких звезд, небесных огней и северного сияния. Здесь они равны: север — жестокий край, но Тобио тоже не из шелка соткан, у него преимущество в виде всяких магических штук. А Шое со своей выносливостью и невероятной упертостью — самый что ни на есть равный соперник южным горам. Но даже если он продует, море всегда стоит того, чтобы к нему идти. И Тобио, в конечном счете, тоже. Поэтому он шел к Тобио и к морю.

***

Шло утро восьмого дня, и в легком тумане Шое разглядел далекие домики и пастбища с беспечными кудрявыми овцами. Он очень-очень долго всматривался вдаль, не веря своим глазам, но, когда увидел поближе и поверил, то высоко подпрыгнул и с победным кличем бросился вперед. Вскоре он выбрался из поля на накатанную дорогу, а потом попал в деревню. Жизнь тут уже с раннего утра бурлила во всех своих возможных проявлениях: торговцы шумели на ярмарочной площади, слышался скрип тележек, набитых до отказа всякой всячиной, дети путались под ногами, кричали и смеялись, вся возможная живность издавала всевозможные звуки, скрипели лопасти ветряных мельниц, лаяли собаки, звенели колокольчики, подвешенные над дверями продовольственных лавок, гудела толпа. Не нужно большого ума, чтобы понять: селение немаленькое и богатое. Глаза Шое так и заблестели, а живот заурчал в предвкушении завтрака. Тобио точно не повезло так, как ему. Через некоторое время путешественник уже сидел за длинным столом, окруженный детьми, юношами, юными барышнями и мужчинами-рабочими, и с набитым ртом травил байки этому доверчивому народцу. В конце концов, это их с Тобио любимое занятие, потому что в глазах местных из простых пилигримов они превращались то в убийц драконов, то в гостей из другого мира, то в странствующих менестрелей: Хината доставал лютню, и тогда посиделки с местными затягивались до зари. Тобио, когда на него находило из-за вина, даже показывал магию. Словом, их любили, да так, что в западных землях они прославились. Тобио, Тобио, Тобио. Дурацкого Кагеямы нет рядом совсем недолго. Так откуда бы взяться тоске? (Он не должен об этом узнать. Никогда). Желание обставить его воспылало с новой силой, поэтому Шое не стал терять времени, и, домучив свой рассказ про их с Кагеямой спор, благодарно принял буханку хлеба, головку козьего сыра и яблоки с грушами. Он собрался было уходить из таверны, но его деликатно подергали за рукав рубашки откуда-то снизу. Оглянувшись, Хината наткнулся взглядом на взгляд ребенка. — Я знаю, как дойти до моря, — пропищал белобрысый веснушчатый мальчуган. Откуда-то из толпы протиснулась юная девушка, такая же светловолосая и веснушчатая, и присела возле него: — Эй, хватит в облаках витать, не говори о том, чего не знаешь! Нас ждут дома, давай, пошли. Но Хината уже был заинтригован. — Стой, подожди минутку, — сказал он девушке, — как ты сказал, парень? Что там про море? Мальчишка сощурил глаза и улыбнулся. — Ночью на небе появляется звездная дорога. Тебе непременно нужно идти ей во след. Я это точно знаю. И выбежал из таверны. Хината поверить не мог в то, как ему повезло. Звездная дорога? Он не сведущ в том, что там происходит на небе, но, кажется, теперь он знал, куда идти.

***

На исходе первой луны Шое лежит, укрывшись своей накидкой, на голой земле, прогретой за день солнцем. Он смотрит на искры от костра, которые улетают в жадную до света глубину темного неба, стремятся к звездам, не долетая совсем чуть-чуть. Звезды выстроились в сияющую дорогу, которая раскинулась на небе, повторяя путь, выбранный Шое на земле: за неимением иного выбора пилигрим последовал совету мальчика из деревни. Хината думает, что это что-то значит, и ему можно верить. Не зря кто-то вытоптал тропу здесь, прямо под звездами. Он вспоминает, что Кагеяме очень нравятся звезды. Он умеет по ним ориентироваться и знает про них целый ворох легенд. Шое всегда удивлялся, откуда, хотя какая разница. Он не спрашивал, а Тобио не говорил. Шое ценит время, когда они с Кагеямой сидят вот так у костра: небо темнеет, искры вырываются из своего огненного дома, словно дети, убегающие поиграть в поле, а маг рассказывает ему о целом мире, что взирает на них с высоты. Так что не важно, откуда он все это взял. Покуда он рассказывает, вплетая Шое в волосы цветы и шевеля угли палкой, тот готов верить и прощать все без оглядки, слушая его голос. Только сейчас у него не было ни историй, ни голоса. Он был один. Хината перевернулся на спину и уставился в небо, раскинув руки в стороны. Скучает ли Тобио по нему, глядя в вечерний костер? Снится ли Шое ему? Поет ли ветер песни, что пел Шое? Кто бы знал.

***

Спустя две луны перед ним встали горы. Он шел к ним долго-долго, пересекая быстрые горные реки, луга, леса, чьи петляющие тропы заводили то в болота, то в топи, а туманы бесконечно норовили сбить его с пути. Горы все казались ему далекими и серыми, но сегодня Шое увидел их так близко, как никогда. Звездная дорога над его головой плавно пересекала гряду и уходила в невидимую даль. Еще горы были живыми. Они тихо вздыхали, испуская клубы золотого тумана, задумчиво прятались в нем и манили вершинами в розовых облаках. Их золотой гул резонировал с сердцебиением, вызывая дрожь, и Шое внимал ему, пока порыв ледяного ветра не не обрушился на него. «Приготовься», — шепнули горы. Шое закрыл глаза и почему-то крепко сжал в пальцах ожерелье с бусинами янтаря и вороньим пером, подаренное Кагеямой так давно, что Шое не помнит тот день, но помнит руки Тобио, одевающие ему на шею амулет. И он говорит: — Будь со мной, чувствуй через меня, смотри. Ветер крепчает, и шепот гор все раздается и раздается в нем. Шое делает шаг и теряется в золоте тумана.

***

Следующие четыре луны он провел в горах, наедине с туманом и звездами. Он передвигался в основном ночью, когда была видна звездная дорога. Утром подсвеченные юным солнечным светом облака сходили с высоты и укрывали вершины собой, словно плотной шерстяной накидкой, и Шое терялся в ней, ощущая себя слепым и глухим. Туман, настоянный на аромате горькой хвои, полыни и вереска, проглатывал, поглощал, глушил всякий звук вплоть до сердцебиения. Он путался в крыльях высоко парящих птиц, в скрюченных деревьях, в травах, в волосах Шое, и пилигриму казалось, что он сам постепенно сливается с туманом и превращается в горного призрака-скитальца, ладно был просто скиталец, а теперь еще и призрак, ужас, Тобио его не простит. Но горы приняли его, абсолютно точно приняли. Чем выше он поднимался, тем гуще и плотнее становился туман. Шое смеялся про себя, ведь Тобио ругается, когда он витает в облаках! Теперь буквально. Что бы он на это сказал? А вдруг Тобио тоже идет через горы? Вдруг он тоже витает в облаках?.. Однажды тропа вывела Шое к очередной вершине. Он поднимался вверх по течению резвой горной реки, как вдруг понял, что золото тумана осталось ниже; он проделал последние шаги, отделявшие его от пика, и застыл. Повсюду, насколько хватало глаз, виднелись скалы, обласканные закатным солнцем. Облака купали их в своих пушистых, мерцающих, молочно-розовых водах. Хината смотрел, и ему казалось, что золотой гул гор заставит сделать его еще шаг, еще один шаг, чтобы содрогнуться и полететь к земле — неизбежно и безжалостно, ибо вид с вершины не открывается слабым; но, стоило ему прислушаться, он услышал совсем иное — горы пели. Шое слышал это четко, четче, чем свои мысли, он не знал слов, но знал, что они значат, потому что, когда слышишь голос сердца, поющего о храбрости, о вечности, о любви, ты понимаешь, что это не может быть что-то другое. Это просто он, знакомый и родной, успокаивающий и мучительно нежный, голос. Поэтому Шое отбрасывает страх, наклоняется со скалы и опускает руку прямо в туман, густой, золотой и теплый, как свежее сено, в котором они с Тобио ночевали однажды летом, как хлопок с полей его родного края, как трава возле дома, который он едва помнит, как ладонь Тобио в его руке. Удивительно легко оказывается зачерпнуть облако в ладонь. Так удивительно, что Шое сначала, как обычно, не поверил, а когда поверил, то будто очнулся ото сна, отполз от края, скинул рюкзак и принялся ворошить его содержимое, аккуратно удерживая облако в ладони (невероятно). Отыскав маленькую стеклянную скляночку, завалявшуюся с незапамятных времен, он аккуратно наполнил ее золотистым туманом и закупорил, любуясь. Тот клубился внутри, словно кот, который устраивался спать. Вот и выкидывай потом мусор! Тобио не поверит.

***

Спустя несколько дней он покинул горы. Те проводили его теплым дуновением ветра. Шое помахал им и пошел дальше, вдоль пастбищ, маленьких деревень, некошеных полей. Ковыль шумел в ночи, высокое небо являло звездный путь, и почему-то здесь он был таким ярким, как нигде. Днем облака опускались и проливали небольшие дожди, а трава щекотала Хинате ноги. Солнце садилось очень поздно, нежно обливая редкие домики медовым светом. Здесь, за горами, лежал дикий, самобытный край, жители которого были такими же самобытными и странными, а еще очень тихими и спокойными. Поэтому Шое удивился, услышав звуки музыки на подходе к очередному поселению, причем музыки танцевальной и как будто… — Менестрели! — закричал Шое и, предвкушая веселую ночь со сказками, песнями и вином, побежал на звуки песен.

***

Менестрелей осталось так мало, что повстречать этот люд было принято считать хорошим знамением. Их все любили. Кто не любил менестрелей? Только распоследний дурак, даже хуже Тобио. Менестрели приносили с собой новости, старые песни, ворох уморительных историй и редкие вещицы. — В глубоком лоне болот, — пел один из музыкантов, невысокий веснушчатый парень, — смердящих, пахнущих ядом, загнивая, цветет болотная мята. Его голосу вторила лютня и трели флейты. Хината, кружившийся за руки с низенькой светлой девушкой, бухнулся в траву и стал слушать. Музыка сдержанно и мелодично кружилась в остывшем ночном воздухе, треск костра причудливо вплетался в нее, и вместе с искрами звуки ее уносились вверх. Травы чуть слышно колыхались, в ней стрекотали маленькие ночные жуки, и казалось, что музыку играют не барды, а поле, лес, холмы и небо. — В глубоком лоне земли, почти что в центре вселенной, в некошеных полях наш край родной и дом. — В некошеных полях… — тихо повторил Шое вслед за бардом. Он не помнил дорогу в свой родной край. Однажды все просто ушли, и Шое ушел тоже. Шел долго, незнамо куда, а потом встретил Тобио. Как там сейчас? Поселился ли кто-нибудь снова? Стоит ли его хутор? Сильно ли зарос травой? Там трава всегда была высокая, как море, доставала Шое по пояс и выше, и шла волнами под сильным ветром. Настоящее море Шое не видел никогда. На нем, наверное, тоже есть волны, не зря же оно море. Шое не скучал, потому что дом у него, все-таки, был. Не обычный дом. Его дом всегда перемещался с места на место. Обычно дом был там, где был Тобио. — Я нашел на дне кармана смятый пучок с болотной мятой, — пел веснушчатый бард, — раны рано затянулись — стало так легко! Шое смотрел на семью бардов: маленькая девушка, с которой он кружился, подпевала веснушчатому. Высокий бард с коротко стриженными светлыми волосами играл на флейте, сидя рядом с ним. Рядом с девушкой сидела другая, с тихими, немного печальными глазами и тонкими чертами лица; ее черные волосы едва доставали до плеч. Она проворно играла на лютне. Шое думал, что они всегда дома, потому что они всегда вместе. Это было хорошее чувство. Когда он дойдет до моря, он тоже будет дома. Он, кажется, уснул. Барды все играли что-то, рассказывали местным истории, а те пили вино и танцевали у костра; Шое это не мешало — он всегда крепко спал. Вскоре все утихло, народ разошелся; ночь сказок была окончена и медленно клонилась в утро. Поднимался туман. Шое что-то разбудило. Кажется, кто-то прикоснулся к нему. Он открыл глаза и увидел над собой ту немного грустную девушку. Сейчас, когда у него была возможность разглядеть ее так близко, он отметил некоторое сходство ее с Тобио: тот иногда имел такое же сосредоточенное и непроницаемое выражение лица. Девушка подождала, пока Шое разлепит глаза и сядет. — Ты идешь к морю, да? — тихо спросила она. — Это правда! — оживился Шое. — Тогда вот, — она разжала ладонь, и он увидел граненый полупрозрачный камень, прицепленный на веревочку, едва светящийся голубоватым. — Это со дна моря. Чем ты к нему ближе, тем ярче он сияет. Не знаю, заколдован он, или сам по себе такой… — она надела его на шею Шое, и тот взял его в ладонь, рассматривая, — но четыре дня назад он сиял ярче вчерашнего костра. И, когда я узнала, что ты идешь к морю… я решила, что он тебе нужнее. Шое не поверил своим ушам. Все, на что он оказался способен, это прослезиться и заключить девушку в объятия. Та ахнула, но в следующее мгновение уже смеялась чистым, ласковым смехом. — Я буду его беречь, — пообещал Шое, отпуская ее и пожимая ладонь в знак благодарности. — Хорошо, — она улыбнулась, но, заметив что-то, еле заметно помрачнела. — Что-то не так? — спросил Шое. — Будет буря, Хината. Тебе нужно идти. — Откуда… — Поверь мне, пожалуйста, — попросила она, прикладывая ладонь к кристаллу на груди у Шое, — обязательно найди укрытие до того, как шторм застанет тебя. — Я… — тот был в замешательстве. Он не знал, когда она нагрянет, то есть, это может случиться в любой момент; тучи закроют звезды — как ему идти? Ооох. — Так вот почему ты дала мне камень, — понимающе сказал Шое. — Не только поэтому, — вновь улыбнулась девушка, — ты очень милый маленький путешественник. Меня зовут Шимидзу. — Очень приятно! — рассмеялся Шое. Обычно ему не нравилось, когда его звали маленьким, но из уст Шимидзу это звучало как-то по-матерински хорошо, что он не смог рассердиться. — А теперь иди. Прямо сейчас. — Мы еще встретимся? — чуть ли ни отчаянно спросил Шое. — Как пожелаешь, — улыбнулась она. — Но вы так много путешествуете! Шимидзу подмигнула ему: — Все гораздо проще. Можно сказать, мы появляемся, когда очень нужны. А теперь, — она решительно кивнула ему, — счастлив корабль и берег. Шое не понял, что значит эта фраза, но, наверное, это было чем-то вроде пожелания доброй дороги. Чего только эти менестрели не выкинут. Он улыбнулся ей и… проснулся. Вокруг было пусто, только вчерашний костер еле тлел; солнце светило не высоко, заливая поле юным ласковым светом. Чистое небо. Неподалеку пасутся овечки. Камень, подаренный Шимидзу, висит у Шое на шее. Ветер доносит слабый цветочный аромат — так пахли ее волосы. Шое сел и уставился на кристалл в своей ладони. Он слабо сиял и поблескивал в лучах раннего солнца, призывая в дорогу. Пилигрим встал, потянулся, взял рюкзак и решил идти. Чего только не выкинут эти менестрели. Только вот в своих проделках они не ошибались никогда.

***

Два первых дня пути прошли без приключений. Небо оставалось чистым и высоким, камушек у Шое на груди сиял ярче с каждым пройденным холмом, живность вела себя как обычно, ветер слегка покачивал головки цветов на лугу; Хинате даже показалось, что буря минует. Но на третий день все стихло. К вечеру не было слышно ни одного жука, мыши или птицы. Ветер стих, умолкли беспрестанно шептавшиеся травы. Зато вернулись запахи, уносимые доселе им: Шое различил резкий запах полыни и вереска, нежный и сладкий запах маков, мятой травы и торфа; пахло ромашками, хвоей, набухающими смолистыми почками тополей, а за всеми этими ароматами то испарялся, то еле заметно чувствовался далекий, волнующий привкус моря. Шое точно знал, что это оно: ничто не могло пахнуть иначе. Оглушительная тишина упала на равнину, и путешественник, закрыв глаза и прислушавшись, услышал далекий гул. Вот только это, кажется, было не море. Сквозь затишье надвигалось что-то мощное, необузданное и совершенно невероятное. Как же ему стало страшно тогда. Это не просто шторм, это морской шторм, который сметает близлежащие поселения, разоряет торговые порты и города; проглатывает суда, навечно погребая их под толщей холодной воды, и забирает жизни. Морская буря, как говорили, всегда приносила гибель. Если бы рядом был Тобио, Шое было бы не страшно. Не потому, что тот умеет колдовать. Шое был уверен, что вдвоем они способны противостоять даже смерти. Или, по крайней мере, умереть вместе. (Хотел бы Тобио разделить с ним даже смерть?) Теперь с каждым шагом кристалл сиял ярче и ярче. Хинату начинала бить легкая дрожь, то ли от предвкушения, то ли от стремительно промерзающего воздуха. Природа снова начала оживать: несмотря на сумерки, Шое отчетливо видел наползающую прямо на него черноту. Поднялся ветер. Пилигрим прибавил шагу, и он, казалось, ответил на его действие, набирая силу. Через некоторое время ему показалось, что он шагает напрасно — шквал тормозил его своим напором. А тут еще перед ним вырос холм. Пришлось идти в гору; несколько раз порыв чуть не сбил его вниз. Хината даже не думал искать укрытие. Что-то подсказывало ему, что он непременно должен перейти его; возможно, то, что к гулу надвигающегося шторма прибавился другой, рваный и одновременно мерный громкий шум. С новым порывом ветра запах соли ударил в нос так резко и отчетливо, что это подстегнуло Шое, и он оказался на самой вершине холма. Он увидел море. Это было самое невероятное количество воды, виданное им. Оно раскинулось безграничной гладью до самого края земли, оно двигалось и постоянно менялось, и буйствовало, разбивая воды о прибрежные камни, оставляя на них клочья пены. Последние закатные лучи, тонущие в нем, жадно поглощались черными тучами; ветер налетел с ревом и грохотом, подняв с берега внизу песок. Грянул первый, самый оглушительный раскат грома, молнии заметались по небу, ударили в беснующуюся воду; мир вокруг Шое закипел и по-звериному взревел, словно буря была живой. Путешественник содрогнулся и почти что упал под напором шторма и обрушившегося ливня. Несмотря на это, он сопротивлялся. Осталось всего-то спуститься с холма, потом еще небольшой песчаный склон… Ветер столкнул его вниз, и пилигрим покатился кубарем, оказавшись на небольшом ровном участке перед склоном. Трава под ним была мокрая и скользкая, сам склон тоже был безнадежно размыт; кристалл сиял так ярко, что Шое, если бы попытался, мог бы увидеть все вплоть до берега. Ну же, здесь должно быть что-то, что сошло бы за укрытие!.. Он отчаянно вглядывался в освещаемую кристаллом местность, и, к своему облегчению, увидел что-то, напоминающее большую нору или пещеру, находящуюся под выступом одного из песчаных склонов. Чтобы добраться туда, ему придется спуститься, не будучи подхваченным яростными волнами, которые обрушивались на пляж с гигантской силой. Шое ползком добрался до обрыва и начал аккуратно спускаться, но не удержался на размытом склоне и полетел вниз, рассчитывая упасть в грязь, однако, упал на что-то другое. На кого-то. Оно двигалось и пыталось скинуть Шое с себя. Он почувствовал чьи-то руки, которые обхватили его поперек тела, пытаясь сбросить; он оказался на земле, придавленный сверху… — ТОБИО! — заорал Хината, перекрикивая бурю и почему-то заливаясь смехом. В свете кристалла он ясно различал знакомое, почти родное лицо, удивленно вскинутые брови и отросшие темные волосы. — ПРИДУРОК ХИНАТА! — заорал он в ответ, то ли ругнувшись, то ли облегченно выдохнув. Не став ждать, пока он опомнится, даже позабыв об их споре, Шое утянул его за собой, обнимая за шею; он ухватил его так крепко, будто прямо здесь и сейчас, в этом разъяренном, бушующем, мечущемся мире в самом оке бури они собирались расстаться, умереть, исчезнуть, утонуть; позволив эмоциями владеть собой, он зажмурился, готовясь расплакаться от облегчения, от счастья, от страха, от всего сразу; теперь можно было не гадать, что же чувствует Тобио, можно было узнать это прямо сейчас — нет, он уже это понял, когда почувствовал, как его обнимают в ответ. Тобио, в отличие от Шое, умирать, исчезать или тонуть, а тем более расставаться, не собирался. Прижав его к себе посильнее, он приподнялся, пытаясь под ударами огромных капель дождя и беснующегося ветра сколдовать барьер. Спустя несколько попыток они оказались в окутаны магической тишиной и теплом, и, как только это случилось, оба одновременно воскликнули: — Как давно ты пришел?! Это был решающий момент. Шое испугался еще больше, чем недавно боялся бури. — Я дошел буквально только что, когда буря подняла все эти волны, и песок, и всё, — сказал он. — Я тоже, — ответил Тобио, хмурясь, как он делает, когда у них очередная ничья, и Шое хихикнул — он так рад был снова видеть это выражение лица. — Надо спрятаться или уйти, тут мы недолго протянем, — продолжил Тобио, — это морской шторм, нам повезло найти друг друга. — Я видел что-то, похожее на пещеру. Вот прямо там, — Шое указал туда, куда хотел добраться. Прямо в пологом склоне, на небольшой высоте, еле виднелась чернота пещеры, больше похожая на нору и, как оказалось, достаточно глубокая и безопасная, чтобы просидеть в ней всю бурю. Они устроились внутри, для тепла завернувшись во все шерстяные накидки, которые у них только были. Вход заколдовали. Теплый свет, исходивший от кристалла, освещал своды пещеры, и по ним плясали тени. Тобио закинул их рюкзаки под голову, и они устроились рядом. Шое только сейчас ощутил, как сильно он устал, проголодался, хотел спать, хотел рассказать все-все, хотел так много всего услышать и так хотел снова почувствовать сердцебиение Тобио, резонирующее с его собственным. Они были порознь долгих семь лун. Одна луна в полях, две луны под звездами, четыре горных луны, четверть луны ветров и молчания. За это время оба не изменились внешне, разве что волосы отросли — подстригать особо было некому. И Хината внезапно вспомнил мучающий его вопрос. — Куда ты шел до того, как мы столкнулись? — спросил он у Тобио, зевая. — Ты хотел сказать, до того, как ты свалился на меня, — тот щелкнул Шое по лбу и тоже зевнул. — Ай. Тобио поерзал. — Я еще в начале бури увидел свет от твоего кристалла, — он взял его в руку и повертел, — и шел на него. Я думал, это звезда. Не знал, что это окажешься ты. Где ты его взял? Хината засмеялся. Да уж, Шимидзу знала, что ему дарить! — Ты чего? — Его дала мне девушка-менестрель у меня во сне. Специально, чтобы я не заблудился! Или ты, — хихикнул Шое, — но вообще-то я просто ей понравился! — Да как же! — А вот так! — Это все равно не сравнится с тем, что видел я. — А что ты видел? —затих Хината. Тобио по старой привычке запустил руку в его волосы. — Огромную снежную пустыню. Мне кажется, раньше там было море, но это было очень-очень давно, так что не считается. Почти в самом ее центре стоит, замурованное во льду и снегах, огромное судно, больше, чем ты только можешь себе вообразить. Оно не из дерева или чего-то такого, наверное, металл. Оно было такой величины, что я шел мимо него целый день. Ты можешь себе представить, кто мог на нем ходить? Я — нет. Лучше нам не знать. Хината улегся к Тобио на сердце, чтобы было слышно — он рассказывал истории тихо, почти шепотом, зато так хорошо, как хороши сны о земле, как хороши осенью яблоки и как хорошо по ночам слышно мерцание звезд из глубины, как хорошо целовать родные пальцы. Все-таки, он оказался прав тогда, когда решил, что, дойдя до моря, окажется дома. Он чувствует, как Кагеяма перебирает его волосы, и шепчет ему, что очень скучал, и он отвечает, что скучал тоже. Приснилось или нет — кто теперь разберет. Буря бушует всего одну ночь.

***

Вроде бы утром Шое выкарабкался из-под развалившегося на нем Тобио и накидок, сел и прислушался. Снаружи доносились крики неизвестных птиц и громкий, но спокойный шум воды. Пилигрим осторожно вышел из пещеры, слегка ежась от прохлады; земля дремала, утомленная штормом, только ветер еще не до конца улегся отдыхать. Шое разглядывал море: сегодня оно было совсем другое, волны плескались, словно послушные дети, перебирали маленькие камешки у прибоя и сонно о чем-то перешептывались. Пилигрим, насилу оторвавшись, решил вернуться за накидкой: солнце еще не взошло, красная заря только разгоралась. Не успев зайти назад, он наткнулся на зевающего Тобио. Тот, словно угадав его мысли, всучил накидку ему прямо в руки, и Шое поспешно ее натянул. — Шторм кончился. Теперь они стояли рядом, вместе разглядывая морской берег. Хината глянул на мага: тот не улыбался, но складочки век выдавали в нем счастье. Неужели они дома? Конец? Он снова перевел взгляд на море и решил, что нет. Вряд ли. — Мы ведь так и не выяснили, кто первым пришел. У нас опять ничья. — Мысли мои читаешь. Тобио скинул сапоги, и Шое последовал его примеру, на мгновение зарываясь пальцами в прохладный песок; он подвернул штанины и потянулся. — Я готов это исправить! — У тебя нет шансов. Ты мелкий. — Это преимущество! — Сейчас выясним. — Кто первый до моря! — Опять? — Тебе понравилось! — Мне понравится еще больше, если ты… стой! Хината, рассмеявшись, подпрыгнул и бросился вперед. К морю. …И даже если он продует, море всегда стоит того, чтобы к нему бежать. Вместе с Тобио — вдвойне.