Влюбиться

      Она смотрит. Просто смотрит и ничего более.       Демон уперто смотрит в ответ, отгородившись руками, сложенными на груди. Взгляд усталый, тягучий, когда Василиса вдруг моргает и понимает, что по щекам катятся слезы. Кипучие, горячие и соленые, до того обидные, что она задыхается.       В очередной раз хочется послать все к черту.       — Десять лет прошло, — она делает огромный глоток воздуха, но его все равно недостаточно. В ее покоях царит полумрак, пахнет сыростью и пылью. Ей кажется, что она сама давно уже пропиталась этим запахом — запахом бесконечной усталости. По окнам отчаянно бьет дождь, до того сильно, что каждый удар словно бы отражается у нее в душе. Василисе холодно, до безумия холодно и сыро. Оконные рамы сотрясаются от ударов, и она сотрясается вместе с ними. — Десять лет. Уже.       — Знаю, — короткое подтверждение стремительно падает, ударяя своим значением по голове, и Василиса падает точно так же в его объятия, зарываясь лицом в теплую мягкую мантию, что пахнет чем-то другим. Надеждами. Возможной верой в лучшее.       Он такой же усталый, бесконечно усталый, как и она. Но Фэш шагает вперед ради нее, чтобы быть маяком в этой всепоглощающей тьме.       Годовщина смерти отца. Годовщина их первой, — и как тогда отчаянно казалось, — последней победы. Годовщина с того дня, когда она забыла, как дышать.       Потому что до этого она дышала чужой любовью, иной раз сокрытой, недосказанной, но существующей. Подпитывающей ее изнутри.       А потом не осталось н и ч е г о. Совершенно, абсолютно.       Из этого забытья ее вырвала боль. Моя, — прошипела она ликующе, ты моя, — затягивая в свою трясину. Неистовая, голодная, раздирала мышцы, перемалывала кости, била, трепала, вгрызалась. Моя. Ну ты и сука, — сказала ей Василиса. Знаю, — засмеялась она, обдавая ее ледяной волной. Боль шипела белой змеей, стискивала в стылых объятьях, раздирала плоть ледяными торосами чешуи. Холодно… Замерзла, моя милая? — издевательски захохотала белая змея. — Сейчас я тебя согрею! На миг ослабила хватку, извернулась, наливаясь едкой киноварью и золотом, и охрой, и янтарным ядом, рванулась, расправляя крылатый багровый свет за спиной… Согрею… Боль дохнула холодным огнем, и Василиса ударилась об это слепящее марево. И еще раз. И еще.       Она вспомнила, что значит чувствовать. Что значит дышать.       Казалось, она победила. И не один раз победила. Но у нее не было ничего. Ничего кроме этого.       Кроме чужих объятий и обжигающих слез, поцелуев с привкусом соли и бесконечной усталости.       В такие минуты приходило отчаяние.       И она брала все, что только могла взять, все, что давал ей Фэш, все, что не было занято теплыми воспоминаниями о Лиссе.       Она отдавала всю себя без остатка, не зная, насколько отдают ей себя взамен, но зная, что спустя некоторое время придет опустошение.       И оно всегда приходило.       Даже сейчас.       — Василиса, — тихо зовет он ее, отодвигаясь, высвобождая из своих объятий. Она не смеет поднять взгляд, потому что в очередной раз демонстрирует, насколько, н а с к о л ь к о она безвольна и слаба в отличие от своей матери, что смогла добиться небывалых высот, даже совершив такой непростительный грех.       Дав Василисе жизнь.       — Ли-и-и-иса, — тянет он, подцепляя ее дрожащий подбородок пальцами. — Мы пережили это тогда, и переживем снова. Он был мне другом.       — Знаю, — копирует она его собственную фразу. И он целует ее. Медленно, неторопливо, как тогда, в первый раз, в пыльной библиотеке, наполненной теплом и светом.       — Я, — снова так же тихо шепчет он. — Тебя, — его голос звучит неуверенно. — Люблю, — и дрожит.       Теперь Василиса целует первая, начиная расстегивать чужую мятую мантию, мокрую от ее слез. Не для чего-то большего. Просто для того чтобы побыть рядом, согреться в эмоциях другого человека, снова что-то почувствовать.       Чтобы дышать.       И в этот раз уже не задохнуться.