Алые лапы кошмара

      Такое внезапное пробуждение из осознанного сна. Наверно, самое неприятное, что может случиться, пока ты мирно посапываешь. Но едва ли неприятнее состояния перед пробуждением. Когда ты чувствуешь всё вокруг, ощущаешь реальный мир, но никак не можешь открыть глаза. Веки слипаются, грудь едва вздымается. Всё вокруг кажется раздражающим: капающая сверху вода собирается ледяной лужицей где-то под телом; трава неприятно колет, почти вонзается в кожу; от ветра разбегаются мурашки. Ты пытаешься открыть глаза, пошевелиться, вырваться из дрёмы, — но всё тщетно. И возникает страшная мысль — что если ты никогда не проснёшься?       Именно такое чувствовала сейчас Фриск, лёжа… где? Она не знала. Не помнила ничего, что было раньше. Лишь этот липкий страх. Вот только Фриск приходилось в сотню раз хуже — ведь удерживало её не просто внутри сна. Свои цепкие лапы сжимал на шее настоящий кошмар. А если она не вырвется? Что будет тогда?       Страх цветком расцветал в груди. Мир вокруг поблёк. Потемнел. Пусть так — дайте ей вырваться в этот мир! С другой стороны только темнота. Она никогда не найдёт ничего в этой бескрайней темноте… Только пережитое. Только стыд.       Фриск проснулась в холодном поту. Она вскочила, хватая ртом воздух, переводя глаза из стороны в сторону и вздрагивая. Мир вокруг крутился, сливался в одно пятно с редкими переливами света и тени. Закружилась голова, девочка почувствовала рвотный позыв. Плохо… Она упала на колени.       Девочка пришла в себя только через несколько минут. Она кое-как приподняла голову и огляделась.       Она стояла на коленях в какой-то пещере. Под ногами расстилался ковёр жёсткой травы вперемешку с тянущимися по земле лианами. Рядом находилась чёрная дыра в несколько метров. Фриск она показалась пастью какого-то существа. Девочка медленно отползла от расщелины и вжалась спиной в холодную стену пещеры.       Где я? Что случилось?       Мысли еле-еле ворочались в голове. Кое-какие смутные воспоминания появлялись перед взором. Она помнила… Она же…       Она упала. В эту самую расщелину! Она пролетела многие метры под гору и не могла выбраться! Почти день потратила на то, чтобы выбраться… а потом… Потом…       Там был цветок. Флауи. Он представился её другом, а потом напал. А потом…       Ториэль. Её мама! Она пригрела её. Почему эти воспоминания такие… смутные? Она всё никак не могла вспомнить лицо Ториэль. Иронично…       Воспоминания обрушились на неё. Они нависли, словно волна, и резко упали на Фриск. Девочка едва не захлебнулась в этом водовороте мелькающих в голове картинок, затылок и виски нещадно заломило. Лица монстров, места, враги… страшные чудовища. И пепел, неприятно липнущий к рукам.       — Ты была бы уже мертва…       Нож, который она непонятно где откопала. Ревущие твари, бросающиеся на неё, царапая и кусая. Удар. Удар. Ещё удар!       — Ты убила некоторых монстров целенаправленно, разве нет?       Король… Король, отрицающий любую возможность пощады. Его трезубец едва не отрубил ей голову несколько раз. Или отрубил? Как странно… Словно Фриск сражалась с несколькими монстрами одновременно. Было так страшно. Было ужасно больно.       Он заслужил свою участь.       Фриск не думала ни секунды, вонзая нож в грудь Азгора. Это был единственный шанс для неё выбраться оттуда! Ториэль была очень добра, но Фриск не осталась бы с ней. У неё есть семья. Родная мать и родной отец! Она так много сделала, столько всего пережила. Остановиться сейчас — тогда зачем это всё? Бессмысленно. Она сделала то, что должна была.       А потом…       Фриск почувствовала, как её дыхание стало мелким и прерывистым. Видение было настолько реальным, что девочке даже показалось, будто те страшные лапы вырываются прямо из стен пещеры. Страшные глаза, огромные, размером с саму девочку, вдруг встрепенулись и уставились прямо на Фриск. Её тело сковал ледяной ужас. Она не могла двинуться, не то что побежать. Этот монстр… Его челюсти могли запросто перекусить Фриск пополам. Он бы проглотил её и не подавился. Он разинул рот…       Фриск завизжала, когда ужасный грохот почти ворвался в голову, едва не разрывая барабанные перепонки. Она закрыла лицо рукам и всхлипнула. Это он. Это Флауи! Опять этот его ужасный смех… Опять, опять, всё повторяется!       Лёгкий стук вывел Фриск из истерического состояния. Она подняла заплаканные глаза, ожидая увидеть страшную морду чудовища перед собой. Ничего. Пустая пещера.       Яркая вспышка едва не ослепила девочку. Она снова вскрикнула и кинулась на землю. Отсчитала несколько секунд. Грохот повторился, на этот раз тише и словно дальше. Девочка подняла голову и, поскальзываясь на траве, поднялась.       Откуда-то спереди тёк небольшой ручеёк воды. Стук усиливался, ускорялся, превращаясь в тихое шипение. Где-то вдалеке снова сверкнула молния, гром, уже едва слышный, возобновился. Просто гроза. Нечего бояться. Даже как-то стыдно…       Его нет. Успокойся! Его нет. Ты его победила.       Он наверняка будет долго приходить к Фриск в кошмарах. Но это же будут всего лишь кошмары! И каждый раз она сможет проснуться — как проснулась сейчас, выбравшись из Подземелья. И каждый раз она будет в безопасности, и то чудовище не причинит ей никакого вреда.       Фриск осторожно поднялась на ноги. Всё тело онемело — похоже, девочка долго пролежала на этом жёстком травяном ковре. Она потянулась, разминая суставы, слыша, как всё захрустело, вздохнула и протёрла глаза. Но тут же, заметив что-то, одёрнула руку. Девочка стала внимательно рассматривать свою ладонь. Бледная кожа, в зеленоватых пятнах от травы, мокрая. Но целая и невредимая! А ведь Фриск помнила, как Флауи огрел её, оставляя страшную царапину. Он ведь ей чуть пальцы не оттяпал! А теперь даже шрама не осталось. Девочка провела другой рукой по тыльной стороне ладони. Ничего — только ровная бледная кожа.       Может, она ошиблась? Нет, нет, всё было таким реальным! Может, её просто ударили куда-нибудь в другое место? Фриск задрала рукава свитера, но и там не обнаружила царапин. И вообще никаких увечий.       Девочка осторожна задрала свитер и футболку, осматривая футболку и грудь. Вот здесь был синяк от кости Папайруса. Вот здесь — царапина от копья той рыбы. Здесь — ожог. Здесь — ссадина. Но как бы Фриск не вглядывалась, она видела только бледную, нетронутую кожу. Все увечья — неприятные напоминания о Подземелье — исчезли, будто их и не было.       А что, если?..       Такие шрамы просто так не исчезают. Но всё было реальным, словно настоящим! Фриск всё ещё ощущала, как таял во рту кусочек ирискового пирога с корицей, который делала Ториэль. Нет… Нет, не ощущала! Это было просто выражение, которое она вбила себе в голову. Девочка не могла вспомнить его вкус. Как не могла вспомнить и прикосновение её тёплых лап. Или чьё бы то ни было прикосновение — она просто не могла вспомнить, каково это!       Фриск напряглась, но это, кажется, сделало воспоминания о том сказочном месте ещё более расплывчатыми и неясными. Мысли с трудом перемещались в голове, путались, и девочка уже с трудом могла сказать, кто есть кто. С каждой секундой воспоминания всё больше напоминали сказочный сон. Но всё было так реально! Так правдоподобно, совсем не похоже на сон!       Или она сама себя заставила так думать? Фриск вздрогнула от этой мысли. Она вдруг допустила, что просто забралась на гору, ударилась, и всё это ей приснилось. Она же наслушалась сказок об этой горе! Может, это и повлияло на девочку? Ей всё это просто приснилось. Фриск же хотела приключений! И она их получила — пусть и подсознательно.       Девочка отказывалась в это верить. Ну нет же! Она совершила столько действий, встретила столько друзей, столько интересных существ! Неужели это всё — обман её подсознания? Нет… Ну это нечестно!       Фриск едва не заплакала от обиды. Её нижняя губа задрожала. Ну как же так! Ну почему всё самое весёлое, интересное, захватывающее… поучающее в какой-то степени… Почему всё это нереально?       Но… Если всё это произошло во сне… Значит, что тех монстров она на самом деле… не убивала? Девочка снова осмотрела свои руки, прищурившись, потёрла их друг о друга. Ничего. Ни крупицы праха, который так и лип к коже. Фриск даже сомневалась, сможет ли хоть когда-нибудь отмыть руки. А теперь…       Это всё сон! Не самый лучший, который был у Фриск, но всё равно хороший. Все те её друзья. Всё то, что они ей рассказали. Всё, в чём они её попрекали… в чём Санс её попрекал. Она запомнила. Пусть большая часть деталей и стёрлась из памяти или сотрётся в ближайшие секунды, но самое главное она ведь помнит! И все её слёзы… Что ж, это будет ей уроком.       А Ториэль, Папайрус, Санс, Альфис… Все её друзья… Им лучше оставаться во сне. Они не из этого мира. Они сказочные, выдуманные. И Фриск уже знала, что некоторым сказкам лучше оказаться сказками.       Девочка будет скучать по ним. Но как можно скучать по собственному воображению? Фриск улыбнулась. Если так, то продолжение этой истории она придумает сама! Она хорошо рисует. Конечно, всего девочка не помнила, но хоть что-то она сможет воссоздать!       Фриск улыбнулась. Вот такое приключение, пусть и выдуманное. Осталось только его закончить!       Впереди синим пятном на чёрном фоне стен пещеры виднелся выход. Молния, изредка сверкавшая вдалеке, освещала лес у подножья горы. Дождь барабанил по земле, насыщая её жадность. Земля пила, но даже ей было не под силу справиться с дождём, и с горы быстрыми пенными потоками стекали ручьи.       Фриск улыбнулась. Ей нравился дождь! Девочка осторожно разулась, взяла ботиночки в руки и пошла вперёд, стараясь не поскользнуться. Босые ноги шлёпали по лужам, мокрые волосы липли ко лбу и шее, лезли в глаза, одежда тут же промокла. Фриск рассмеялась. А ведь в том сне она так мечтала почувствовать на себе настоящий ливень снова! Вот, похоже, мимолётная мечта сбылась. Девочка осторожно спустилась с горы и побежала в лес.       Может быть, разуваться было и не самой хорошей идеей. Теперь к босым стопам Фриск липла грязь, листья и травинки. Свитер и футболка неприятно липли к телу. Было темно, хоть глаз выколи. Но девочка, не теряя бодрого настроя, топала вперёд, через лес. Она прекрасно помнила дорогу и шла не то что на ощупь, а почти по памяти.       Лес резко оборвался, и Фриск заметила дрожащие огоньки. Одно- и двухэтажные дома тёмными пятнами расплывались вдали. Она пришла в пригород. Близость цивилизации и родного города приободрила Фриск, и она побежала вперёд.       Миновав несколько домов, девочка остановилась у коттеджа с бежевыми стенами и тёмно-красной крышей. На втором этаже, в комнате Фриск, было темно, но весь нижний этаж был залит светом. Подойдя чуть ближе, девочка заметила знакомую куртку, висевшую на вешалке в прихожей. Доктор снова пришёл? Фриск надеялась, что с хорошими новостями. Ей вдруг стало страшно. Что произошло за время её отсутствия?       Фриск подошла к двери, собираясь с мыслями. Если случилось что-то плохое…       Девочка вздохнула и нажала на кнопку звонка.       С той стороны послышался встревоженный голос. Ему ответил другой, более спокойный. Они перебросились парой слов, которые Фриск не разобрала, кто-то подошёл к двери и открыл её.       Перед Фриск стоял мужчина лет сорока. Высокий, широкоплечий, слегка ссутулившийся, он нервно переминался с ноги на ногу. Его руки, кажется, не находили себе места, поэтому он неловко отвёл их за спину. Ярко-зелёные глаза, как бутылочное стекло, метались туда-сюда.       — Фриск? — удивлённо спросил мужчина.       — Привет, пап! — Фриск улыбнулась. — А что…       Мужчина резко сделал шаг вперёд и, обхватив девочку руками, прижал её к себе. Фриск уткнулась в грудь отцу, чувствуя, как он медленно и осторожно поглаживает её по голове. От папы пахло кофе и — совсем немного — табаком. Он старался бросить курить.       Кастел отстранился так же быстро и неожиданно, как и обнял дочь. Он опустился на колено и положил руки девочке на плечи. В его глазах замаячила тревога.       — Где же ты была? — дрожащим от волнения голосом спросил Кастел. — Где ты пропадала?       — Пап, что случилось? — вопросом на вопрос ответила Фриск.       Она пригляделась и поняла, что с отцом что-то не так. Его волосы, обычно красиво уложенные, были взлохмачены; неаккуратная щетина, словно он забыл побриться, показалась на подбородке и бакенбардах; очки съехали на нос, а глаза за ними были похожи на битое стекло. Фриск всерьёз испугалась.       — Мама?.. — спросила она, надеясь, что ошибается.       — Ей хуже… — обречённо произнёс Кастел.       Фриск вошла в дом и сняла мокрый свитер, бросив его на пол. Девочка взглянула на отца, тот кивнул в сторону их спальни. Фриск пошла в комнату.       С тех пор, как девочка ушла, почти ничего не изменилось. В воздухе витал запах болезни, который тщетно пытались заглушить цветы. Свет здесь словно был тусклым. Мебель казалась одинокой и словно не в своей тарелке. Было бы не так удивительно, если бы комната пустовала. Единственное, что смотрелось здесь нормально — кровать. Нормально для комнаты, но не для этого мира. Всё казалось таким… неправильным!       Фриск осторожно приблизилась, переводя взгляд от кровати к мужчине в халате, сидящем на стуле. Он взглянул на девочку и неодобрительно покачал головой. Фриск учащённо задышала — что же случилось?       На кровати лежала женщина лет сорока. Фриск ужаснулась — Эрика выглядела куда хуже, чем в прошлый раз. Она стала ещё более худой, так что кожа просто обтягивала кости. Девочка помнила вьющиеся кудри матери — теперь же врачи всё состригли. Бледное лицо, казалось, совсем не шевелилось. Женщина почти не дышала. Глаза были закрыты.       — Мам?..       Фриск уже было подумала о самом страшном. Неужели она…       Глаза затрепетали и с трудом открылись. Эрика, поморгав, повернулась на голос — медленно, едва двигаясь. Она была ужасно слабой. Карие глаза матери сейчас стали похожи на битое стекло. Фриск ужаснулась, глядя на этот живой труп. Её колени подогнулись.       — Фриск… — Эрика попыталась улыбнуться, но смогла лишь едва приподнять уголки рта. — Боже, ты вернулась…       — Мама… — Фриск опустилась на колени у кровати прямо напротив матери. В уголках глаз начали образовываться слёзы.       — Где же ты была? — спросила Эрика. Она поднесла руку, намереваясь погладить Фриск по голове. Её ладонь была страшно холодной.       Фриск взяла Эрику за руку, приблизившись к матери. По её щеке скатилась слеза. Неужели она сделала что-то не так?       — Мам, что случилось?       — Ничего-ничего, милая… — Эрика слабо усмехнулась. — Теперь уже всё хорошо…       Фриск посмотрела на доктора Глиффски. Тот снова покачал головой и отвернулся.       — Ты… ты в порядке — это главное… — кивнула женщина.       Нет, не главное! Что случилось? Что произошло? Почему вы смотрите на меня?!       — Ну, всё, — прочистив горло, произнёс врач. — Эрике нужно отдохнуть.       Он положил руку на плечо Фриск и увёл девочку из комнаты. Эрика что-то прошептала, но Фриск этого уже не слышала.       — Ну что? — взволнованно спросил Кастел.       — Ей, лучше, я думаю, — хмыкнул Глиффски. — Фриск… Иди, пожалуйста, в свою комнату.       — Что? — Девочка замотала головой. — Нет! Я хочу остаться!       — Фриск! — стальным голосом сказал Кастел. — Иди в свою комнату.       Девочка понурила голову и пошла наверх. По её щекам текли слёзы.       Фриск, зайдя за угол, остановилась. Доктор и отец сели в гостиной. Девочка спустилась на пару ступеней, присев, и вслушалась. Что же произошло?       — Что с ней, доктор? — спросил Кастел. Его голос прозвучал так безэмоционально, что Фриск испугалась.       — Плохо. Хуже. — Глиффски с шумом выдохнул. — Сколько, говорите, не было Вашей дочери?       — Два дня.       Два дня?! Как же так?       — Миссис Ханс слишком сильно нервничала, — констатировал доктор. — Это ударило по ней. Сильно. Сейчас всё стало лучше, но я не уверен, что…       Что не произошло необратимое…       Послышался тихий «чирк», запахло этим ужасным дымом. Отец опять закурил.       — Простите, мистер Ханс, но миссис Ханс не может больше оставаться здесь. — Глиффски вздохнул. — С утра приедет машина, и её заберут обратно в больницу.       Неделю назад Кастел с позволения врачей забрал Эрику домой. Считали, что в домашней обстановке, в окружении родных ей станет лучше. Может быть, появится даже шанс на выздоровление.       Шанса не появилось. Его никогда не было. Фриск знала это ещё в самом начале, когда объявили страшный диагноз — болезнь Крейтцфельда-Якоба. Эрика слабела с каждым днём. Кастел пошёл на вторую работу, продал автомобиль, заложил дом — все деньги шли на лечение. Отец почти не появлялся дома, он работал в поте лица. Однако сколько бы денег семья Ханс не получала, их всё равно не хватало. Операции не приводили ни к чему, а Эрика лишь мучилась, страдала и слабела. Шанса никогда не было, но Фриск не хотела этому верить. А теперь…       Теперь из-за меня всё стало хуже… Я всё испортила!       — Разумеется… — Кастел даже не попытался спорить. Он понимал, что всё бесполезно.       — Хотя бы с Фриск ничего не случилось…       Это прозвучало как приговор. Фриск содрогнулась. «Хотя бы». Такое говорят в самых плохих ситуациях. Глиффски просто пытался утешить отца.       Нет… Нет! Невозможно! Он же не имеет в виду… Это не может быть правдой!       Фриск всхлипнула. Она резко развернулась и побежала в свою комнату. Кастел, услышавший топот её ног, вскочил с дивана и окликнул девочку. Фриск не услышала. Она забежала к себе, упала на кровать и зарылась лицом в подушку, давясь слезами. Её сердце гулко стучало в груди, мозг разрывало на части. Это не может происходить! Пожалуйста!       Дверь открылась, и Кастел вошёл внутрь. Он присел на край кровати. От него пахло тем противным дымом. Он обещал бросить! Ради мамы!       — Где же ты была, милая… — дрожащим голосом сказал отец.       Фриск не знала, что ответить. Она хотела что-то сказать, но из горла вырвалось лишь невнятное мычание. Она прижалась к отцу, размазывая слёзы по лицу. Кастел нежно гладил её по спине.       Это всё из-за меня!       На следующее утро, когда ливень закончился, приехала машина скорой помощи. Фриск стояла в уголке, наблюдая исподлобья, как медбратья на носилках выносят мать из дома. Опухшие красные глаза Фриск уже не могли выделять слёз — они банально закончились. Девочка следила, как мать, слегка дрыгающуюся, что-то бормочущую, заносят в машину. Дверь закрылась, врач коротко попрощался с Кастелом, сел в автомобиль и уехал. Фриск стояла в дверях, следя за поднимающемся вверх облаком пыли. Машина несколько раз вильнула на поворотах и, превратившись в крошечную точку, скрылась.       Фриск села на крыльцо и обхватила колени руками. Она смотрела прямо перед собой, не думая ни о чём. В голове было пусто. И так бледное лицо Фриск стало похоже на лист бумаги, на его фоне ярко выделялись два покрасневших глаза.       Прошло уже два месяца с того момента, как Эрика заболела. И сколько бы врачи не пытались утешить родных, сколько бы не говорили, что есть ещё шансы на спасение, Фриск не верила ни единому слову. Хотела верить, но не могла. Она своими глазами наблюдала, как матери с каждым днём становится всё хуже. Девочка приходила в больницу, приносила цветы, сладости, какие-то подарки, вручала их матери. И видела, что движения матери становятся всё более резкими, слова — бессвязными. Однажды она даже едва узнала Фриск — девочка тогда чуть не разрыдалась.       Два месяца… Фриск перечитала всё, что могла прочитать об этой страшной болезни. Девочка знала, что скоро случится что-то более страшное. Вторая стадия.       Кастел осторожно присел на крыльцо рядом с Фриск, пододвинулся к дочери и приобнял её. Фриск никак не отреагировала.       — Как ты, дорогая? — спросил отец.       Он не пытался приободрить девочку. Не убеждал её в том, что всё хорошо. Не говорил, что мама скоро вернётся. Он знал, что Фриск была неглупой девочкой. Врать ей было бы нечестно, несправедливо. И как минимум глупо.       — Это всё из-за меня… — прошептала Фриск.       — Не говори так. — Кастел прижал девочку к себе. — Не говори так. Ты ничего не сделала.       А могла бы! Должна была сделать хоть что-то!       — Мама… волновалась?       Кастел поджал губы. Он не мог ей врать.       — Да. Ей стало хуже.       Фриск всхлипнула. Её не было целых два дня!       — Что сказал доктор Глиффски? — спросила девочка. — Пожалуйста, пап, не ври.       Фриск, прижавшись к отцу, слышала, как гулко стучит его сердце. Руки Кастела дрожали, он тяжело дышал. Говорить дочери такое… Каким чудовищем надо быть?       Кастел снял очки и осторожно убрал их. Его глаза смотрели куда-то вдаль, за горизонт. Словно он мог разглядеть, что же там происходит с Эрикой. Не мог, конечно, и от этого мужчине было плохо. Его мутило, тошнило от себя самого.       Почему именно она? Почему именно на эту семью обрушилось такое несчастье?!       Кастел неосознанно коснулся груди, надеясь нащупать там маленький серебряный крестик. Ничего.       Мужчина никогда не был набожным или хотя бы религиозным. Но в последнее время Кастел даже начал молиться. Он разочаровался во врачах — они ничего не могли сделать. Тут уж надежда была только на Бога.       Но проходило время, а Бог тоже не помогал. Сколько бы Кастел не просил, не надеялся, не молился. И тут тоже пришло разочарование.       Кастел чуть не взвыл от горя. Нет Бога! Не существует его! А если и есть, то на страдания людей ему плевать! И счастья в этом мире нет. Не существует. Всё самое ценное, что у тебя есть, жизнь с радостью заберёт. Заберёт и будет злорадно смеяться. Следить, как ты падаешь на самое дно, страдаешь, убиваешься. Жизнь наслаждается этими страданиями. Жизнь — это и есть страдания.       Больная жена и дочь — всё, что осталось у Кастела в этом мире. Две ниточки, на которых он держался, которые удерживали его от безумия. И он уже знал — не хотел верить, но знал, — что скоро одна из ниточек оборвётся. И Кастел цеплялся за дочь. За того человека, который скоро останется единственным в его мире. И сейчас она просит его рассказать, что же происходит с её матерью? Насколько нужно быть безжалостным, чтобы сказать правду?       Насколько нужно быть эгоистичным, чтобы соврать?       Кастел хотел сказать это, смотря дочери в глаза, но не решился. Он не смог бы видеть, как дочка плачет. Он смотрел на это каждый день, и больше рыданий он бы не выдержал. Трус? Возможно. Кастел даже был готов это признать.       — Доктор сказал… — Кастел не узнал своего голоса — каркающий, слабый, дрожащий. Он сглотнул, прокашлялся и шмыгнул носом. Давай же! — Доктор сказал, что скоро должна начаться вторая стадия. Осложнения. А потом…       Фриск знала, что будет происходить. Она знала слишком много. Слабоумие, припадки, судороги… Скоро мама совсем перестанет соображать.       Сколько ей останется? Месяцев шесть? Восемь? А так ли это важно? Скоро Эрика не сможет нормально говорить. Потом — думать. Потом не сможет и узнать родных. И останется лишь смотреть на то, как мать, превращаясь в амёбу, в живой труп, медленно и мучительно умирает.       А что ещё делать? Она ничего не может! Фриск чувствовала себя жалкой и ничтожной. Почему она не может помочь самому близкому человеку в этом мире? Это нечестно…       А ещё Фриск чувствовала себя абсолютно беззащитной. Ей приходилось наблюдать медленную смерть матери. Кто сказал, что такое однажды не произойдёт с ней самой? Где гарантии? И каково ей будет — вот так же быть прикованной к постели, сходить с ума? Господи…       — Где же ты была? — снова спросил отец. Его голос прозвучал отстранённо, безучастно, совершенно безэмоционально. От этого Фриск стало страшно.       — Я… я просто пошла на гору… — всхлипнула девочка. — Папа, прости! Я знаю, ты говорил, что это опасно, а я… Я поднялась в пещеру… Споткнулась и упала… Ударилась головой и… Папа, я не знала!       — Мы обшарили всю гору и весь лес, — вдруг сказал Кастел. — И не смогли тебя найти…       Фриск вздрогнула. Как же так?       Она прижалась к отцу и стала тихо всхлипывать. Кастел осторожно погладил её по спине, прошептал что-то на ухо. Кажется, он пытался её разубедить в её вине. Хотел успокоить. Фриск ничего не слышала. Она погрузилась в свою горечь целиком, с головой.       Кастел осторожно взял дочь на руки и внёс в дом. Фриск обхватила отца за шею, уткнулась ему в грудь лицом, поливая рубашку слезами. Она ничего не чувствовала. Ничего не слышала. Ничего не видела. Только слёзы текли по щекам, лезли в горло, капали на пол.       Кастел осторожно, пытаясь не потревожить и так огорчённую девочку, вошёл в дом, поднялся по лестнице и вошёл в её комнату. Кое-как оторвав девочку от себя, Кастел уложил девочку на кровать, накрыл одеялом. Он вздохнул и хотел было уже идти вниз, но Фриск вдруг схватила его за руку. Она не смотрела на отца, но Кастел знал, чего хочет девочка. Он осторожно присел на край кровати и положил руку на плечо дочери.       Он сидел так несколько часов, пытаясь привести в порядок свои мысли и остудить свой воспалённый мозг. Что же теперь делать?       Хотя бы Фриск жива. Хотя бы с ней ничего не случилось. Хотя бы она в порядке. Всё хорошо… Насколько вообще может быть хорошо в этой ситуации.       Завтра они пойдут к Эрике. Они снова встретятся. Поговорят с врачами. Может, не всё ещё потеряно? Может, хоть что-нибудь удастся сделать, пускай и невозможное!       А Фриск, сморённая горем и слезами, заснула.