Большая четвёрка в Хогвартсе. Ломаем шаблоны! Курс 3.

Джек с грустью подумал, что он учится в Хогвартсе уже третий год (кстати, будет печально, если на третьем курсе ему и придётся закончить обучение), и каждый год он оказывается в кабинете директора. На первом курсе он был здесь с Эльзой и её леденеющей от проклятья сестрой Анной. На втором накосячил уже он, в первый раз – когда провалился под лёд и получил свои новые силы. Потом – когда их пятёрка попала в неприятную ситуацию в Лютном переулке. И, наконец, апогей, вершина списка – пойман на запрещённой вечеринке во время дуэли двух слизеринцев со своим мутным прошлым! Теперь он понимает крылатое выражение «На Встречу Слизеринцев сходишь один раз, а запомнишь – на всю жизнь»! Лучше бы он этого не делал. Сесть им в этот раз не предложили. Конфетку – тоже. – …Конечно, назначить наказание я вам не могу. – Мистер Нортхен в изнеможении прикрыл глаза, массируя переносицу пальцами. Гриффиндорец прикинул, что сейчас, должно быть, два часа ночи. Директор был в красно-фиолетовом халате, расшитом золотистыми нитками так причудливо, что мог бы сойти и за последний писк в парадных мантиях какого-нибудь модного бренда. Малефисента ходила в своей неизменной беспросветной мантии, держа стиль гота. Профессор Беор, низенькая старушка с пышными седыми волосами, была приглашена сюда как декан Слизерина, и она тоже была в своей обычной рабочей одежде – простая болотно-зелёная мантия, ну, может, немного устаревшего фасона… всего лишь-то на пару веков. Джек задумался, почему в такую минуту его потянуло на разглядывание одежд профессоров – у него было подозрение, что так он пытается отвлечься от панической мысли о возможных последствиях… Или об исключении. – Потому что это несправедливо, ведь участвовавших было гораздо больше. Так что я просто вычту по двести очков с каждого факультета… Джек подавил нервический смех. – А дуэлянты потеряют ещё по пятьдесят очков, – директор вперился тяжёлым взглядом в Навина, глаза которого, бездумные и пустые, безучастно приняли в себя этот взгляд. Лоренса левитировали в Больничное крыло, все остальные правонарушители, в составе семи человек, присутствовали здесь. Фрост почесал за ухом, отмечая, что кабинет с его последнего визита не изменился. Возле окна, сливаясь с тенью, стояла на стрёме Малефисента, как будто на случай, если кто-то решит сбежать через окно. – Ну, конечно же, все так называемые «учредители» понесут соответствующее наказание. А вот это уже было интересно. Половина из них, несомненно, отпрыски очень богатых и влиятельных людей (если вообще не все). Как же Нортхен собирается их приструнить, не потеряв благоволения их родителей, которые спонсируют школу? Беловолосый решил не вдаваться в такие дебри. Это проблемы не его масштаба. Нортхен переменил позу, и кресло под грузным телом заскрипело. – Моя профессия имеет много положительных и приятных сторон, – в задумчивости сказал он, – но также приносит много стресса. Одна бумажная волокита чего стоит… Джек вспомнил про Орден Хранителей, про их таинственного противника, который переманивает на свою сторону особо одарённых волшебников, и усмехнулся – вряд ли бумажная волокита была основным источником стресса для мистера Нортхена. – А иногда мне приходится иметь дело с подобными неприятными ситуациями, как эта… – Аврора, в своём шикарном платье, край которой уже бурел от высыхающей крови Лоренса, задрожала всем телом. Профессор Беор успокаивающе положила ей руку на плечо, своим невозмутимым видом уступая лишь профессору нумерологии, которая почему-то неизменно так или иначе участвовала во всём, что происходило в Хогвартсе. Порой Джек думал, что она играет для Нортхена даже большую роль, чем Феяни, Сэндмен или Рэббен, которые и создали когда-то ОХ. Но какую? Неужели это только потому, что она была мракоборцем и известным дуэлянтом? Должно быть что-то ещё… Нортхен сцепил пальцы в замок и наклонился вперёд. Его лучистые голубые глаза чуть оттаяли. – Из-за чего произошла дуэль? Джек обвёл друзей глазами. Рапунцель всё это время не смела поднять на директора глаза, будто в страхе, что встретит от него личное осуждение или разочарование. Райдер держался рядом, мягко взяв её… за руку? Секунду, а эти двое что скрывают? Иккинг, похоже, единственный не испытывал угрызения совести или дискомфорта. Он расслабленно улыбнулся Джеку, мол, и не через такое проходили, прорвёмся. Мерида незаметно разглядывала Аврору и Навина, не в силах остановить поток мыслей и анализа. Она уже казалась не такой потерянной, как раньше. Скорее, это было постепенное погружение в мрачные раздумья, но Джек понятия не имел, как ей помочь. Не сейчас, конечно, а когда эта утомительная беседа закончится… – Это касается только нас, – Навин пришёл в чувство, но все его движения были медленными, словно он только что проснулся после долго сна. – И этот разговор явно не для чужих ушей. – Завтра вся школа только и будет говорить, что о вашей парочке, – Навин с таким перекошенным лицом взглянул на Флина, что тот смутился. – Извини. Нортхен взглянул на группку притихших ребят и не стал рисковать, пытаясь вспомнить все их фамилии. – Э… дети, можете быть свободны. Джек выдохнул с облегчением. Они отделались НЕВЕРОЯТНО просто. Хорошо, что никто не стал проверять, чего и как много они выпили… Малефисента убийственно посмотрела на них, и у Джека появилось скверное предчувствие. Слава Мерлину, что он не ходит на нумерологию. – Мерида, идём, – он дёрнул слизеринку за руку, которая нарочно медлила. Та с неохотой подчинилась. Тяжёлая дубовая дверь бесшумно закрылась за ними. – А теперь расскажите мне всё. – Расскажу я, – Принц сделал шаг вперёд, не глядя на поникшую Аврору. – Впрочем, Лоренс уже… потрудился. * * * – Мне жаль, что всё так закончилось, – Рапунцель улыбнулась шатену, у которого между бровями пролегла напряжённая складка. – Надо было сразу уходить. Попрощавшись с остальными, сейчас они стояли в холодном коридоре возле дремлющего портрета какой-то пожилой дамы в огромной шляпе, украшенной фруктами. – Ну, мы хотя бы повеселились, верно? – весело сказала она. – И нам точно будет, что вспомнить на склоне лет. Кареглазый тихонько рассмеялся. – Точно. И мы неплохо потанцевали. – Не надо скромничать, мы были там самой красивой парой. Флин заулыбался ещё шире. – Вижу, с самооценкой у тебя всё отлично. – Надеюсь, что ты… провёл хороший вечер. – Хороший? – Флин заглянул в эти спокойные зелёные глаза. Прямо как герб Слизерина. – Он был чудесен. Рапунцель прикусила щёку. Улыбаться она будет потом, лёжа в уютной спальне Пуффендуя и прокручивая в голове их реплики, а сейчас нужно вести себя с достоинством, а не как щенок, приходящий в бурную радость от каждой ерунды. – Я тоже так думаю. Спасибо тебе за него. Ну, вот и всё, что они могут друг другу сказать после нескольких часов совместного дурачества, шуток, беспечной болтовни и танцев. Но почему же ни она, ни он не могут просто пожелать друг другу спокойной ночи и разойтись? Было такое чувство, словно осталось что-то ещё. Корона пыталась понять, что же это такое невыраженное соединяло их обоих. Внезапно это ей открыл Флин. Парень просто наклонился и прикоснулся губами к её щеке, и этот короткий момент блондинка чувствовала его совсем рядом, ощущала его запах, и ей почудилось, будто этот миг длился не две секунды, а гораздо дольше. И за этот миг всё время в замке остановилось. Райдер отступил, хитро ей подмигнув. – Добрых снов, Рапунцель. – Добрых снов, – прошептала обескураженная третьекурсница, а он уже спускался по лестнице в свои подземелья. Златовласка развернулась, едва касаясь щеки подушечками пальцев и чувствуя, как внутри становится светло и радостно от этого короткого дружеского поцелуя. А ещё зная, что улыбаться она будет очень, очень долго. * * * – Иккинг, хватит! – раздражённо прикрикнула Мерида вполголоса. Шатен сложился пополам от хихиканья. – Извини… нервное… И вновь зашёлся от истерического хохота. – И какого чёрта тебя понесло меня провожать? – ворчала девочка, освещая дорогу Люмосом. Иккинг быстро шёл, не сбиваясь с её темпа, и свободно улыбался. – Мерлинова борода, нас могли исключить, а ты светишься так, словно стал старостой школы. Сколько вы выпили, молодой человек? – Уж поменьше вас, мисс, я видел ваш алчный взгляд, которым вы буравили барную стойку с её стройными стеклянными рядами, – парировал Иккинг. – Говори тише, ты весь замок перебудишь своим ором! – шикнула на него слизеринка, споткнувшись о ковёр. – Почему до этого ты ходил с такой хмурой миной? Как твой отец, кстати? – Да без понятия, – пожал он плечами, чувствуя небывалую доселе лёгкость при этих мыслях. Да, он рассказал друзьям о страшном известии, получив письмо Плеваки, хотя сначала беспокоился, что они станут хуже относиться к Беззубику. Но они не стали. – Он ещё в больнице святого Мунго. Плевака обещал, если что-то изменится, писать мне. – Хорошо, – Мерида всячески отгоняла мысли о Навине, но, по правде, от переизбытка эмоций за сегодня у неё мелко тряслись руки, и она даже не могла разобраться, как она теперь к нему относится. Новость о том происшествии её шокировала. Конечно, они порой вели себя на публике довольно открыто, но она не думала, что они с Авророй действительно… настолько безрассудны. Внезапно в её мыслях выросла мама и обвиняюще упёрла руки в бока. «Исключительная безответственность для столь юного возраста» – вот что она бы сказала. И… чего уж скрывать, ещё много всего, завершив свою жгучую речь словами «Никогда так не делай, Мерида. Надеюсь, ты же не будешь так неразумно вести себя с парнями и позволять им всякое?» Третьекурсница представила себе это так чётко, что уже скривилась в смущённо-возмущённом: «Мама!!» Подпрыгивающий Иккинг что-то напевал, размахивая руками и хлопая в ладоши то перед собой, то за спиной. «Хоть кто-то рад этому вечеру», – с тоской подумала слизеринка, даже не представляя, что творится сейчас в гостиной её факультета. – Не думай об этом много, – внезапно посоветовал Хэддок. – Я про Навина. Я даже не сомневаюсь, что сейчас ты терзаешься… – Я скорее в смятении, – зло ответила Мерида, обхватив себя руками – по коридорам подземелья гуляли сквозняки. – И что это ещё за слово? – …Но, по-моему, лучше понять, что это в принципе касается только их двоих и… уже разрушить тот идеальный образ, который ты создала в своей голове. – С каких это пор ты стал раздавать советы по части эмоций и любовных дел? – фыркнула Мерида. – Ты вообще когда-нибудь влюблялся?! Шатен тепло улыбнулся ей, не заметив грубого тона. Или просто проигнорировав. – Да ладно, всем известно, что первые влюблённости – это влюблённости в придуманный образ. Ты можешь сказать, что по-настоящему знаешь Навина? Его интересы? Мечты? Что-то более глубинное, чем его репутация в школе? – Откуда ты это знаешь? – с подозрением сказала Данброх. – Нет, серьёзно, прости меня за такую прямолинейность, но неужели вы с Плевакой или отцом обсуждали отношения? Вся серьёзность разговора была сорвана в один миг – Иккинг, заглушая хохот ладонями, трясся плечами, как будто она сказала какую-то чрезвычайно бредовую, но смешную вещь. Его смех был настолько заразительный, что через минуту Мерида уже задыхалась от боли в животе, а губы впервые за долгое время были широко растянуты в искренней, абсолютно беззаботной улыбке. – Я не могу… больше… смея-аха-ха-ха, прекрати! – воскликнула она, будто он её щекотал. Хэддок уже лежал на полу, хохоча в полный голос. Мерида была не лучше. Через какое-то время они уже пьяно похихикивали, забыв о том, что куда-то шли. – Спасибо, – проговорила Мерида, всё ещё слабо улыбаясь. – Ты совершенно прав. И ты, и Рапунцель. Мне повезло, что у меня есть такие друзья, которые об этом скажут. Может, я слишком пьяна, чтобы делать такие пафосные заявления, но пора двигаться дальше. А про Принца… я действительно почти ничего о нём не знаю. Иккинг неуклюже развёл руками, продолжая лежать на спине. – Добро пожаловать в подростковый возраст, – сонно сказал он. – У вас он начинается даже раньше, чем у мальчиков. – И всё-таки, про идеализированный образ… Откуда ты это знаешь? – допытывалась рыжеволосая и тянула когтевранца за руки, пытаясь поднять друга с ледяного пола. – Да вставай уже, а то все почки отморозишь! – Я много всего думал… То есть, о многом думал, пока сидел за тем столиком на Встрече. Знаешь, какие-то обрывки мыслей, но наблюдать за ними было забавно. – Ясно. А теперь, я надеюсь, ты найдёшь дорогу до вашей башни? – Шутишь, я этот год на автопилоте только и хожу, – он рассеянно отряхнул штаны. – Ладно, спокойной ночи. – Спокойной ночи, Иккинг. Дойдя до нужной стены и сказав «Королевские гиацинты», Мерида открыла проход и тут же ощутила разницу в температуре – согревающие чары работали на славу. Она ожидала увидеть толпу, бурно обсуждающую произошедшее, и мечущихся Учредителей, заламывающих руки в ожидании директорской расправы… Студенты сидели тесными группами или по парам, обсуждая Встречу, но если бы профессор Беор заглянула сюда, то она увидела бы, что в гостиной всё тихо и мирно, как и в любое другое время. Девочка остановилась на пороге, как разговоры затихли и все ученики повернулись к ней. – А где Принц, Слипбьюти и Лоренс? – спросил кто-то. – Эм… – Мериде стало неуютно. До неё дошло, что они не знают про Малефисенту и директора. – Они… у мистера Нортхена. Ну, то есть Лоренс в больничном крыле… – Почему? – спросила какая-то светловолосая слизеринка. – Когда люди стали массово выбегать из подземелий, учителя поняли, что там Встреча, и… в общем… они нашли место. Кто-то особо впечатлительный ахнул, и по присутствующим пробежалась рябь: вот теперь они начали говорить в полный голос, впав в панику. Мерида как можно быстрее протолкнулась к спальням, не отвечая на требовательные расспросы однофакультетников. Всё, что ей сейчас хотелось – это спрятаться под одеяло в родной кровати возле гобелена с рыжеволосой девушкой и конём и поскорее забыться в безмятежном сне, выпив спасительного Сна-без-сновидений. А в гостиной ещё звучали звонкие гневные и причитающие голоса – Учредители, эти подростки, возомнившие себя взрослыми, строчили письма родственникам, желая опередить Нортхена и выставить обстоятельства в смягчающем для них свете. Они не сомневались, что уж директор-то вытянет из Авроры и Навина всю информацию, какую только пожелает. Старый спящий дракон проснулся, и змеи прятали хвосты, забиваясь в свои норы. * * * Астрид сидела с ногами в кресле у камина и читала «Трансфигурацию для третьекурсников», как услышала знакомый усталый голос: – Не самое увлекательное чтиво на свете. – Джек! – она вскочила и сжала его в крепких объятиях. Немного удивлённый Джек обнял её в ответ, а через пару секунд получил смачную оплеуху. – Какого гриндиллоу так долго?! Уже все вернулись, Джек! Решил прогуляться вокруг замка? Астрид рассерженной фурией глядела на него из-под косой чёлки, но гриффиндорец лишь хмыкнул и плюхнулся на диван. – Нет, всего лишь до кабинета директора. – Дире… – недоконченное слово осталось висеть в воздухе, а Хофферсон прижала ладони к раскрывшемуся рту. Она проговорила почему-то шёпотом: – Вы попались? – Да, – Джек хмуро огляделся – но редкие группки учеников не обращали на них внимания. – Всё хорошо, нас не отчислили, а вот у слизеринцев, которые организовали это дело, будут проблемы. – Так им и надо, – Астрид тоже опустилась на диван. – Джек… тут такое рассказывают… Я конечно знаю, что после Встреч всегда бродит очень много странных слухов, но… Ты должен рассказать мне всё. Он поймал её алмазный взгляд голубоватых глаз, не терпящий возражений, и вздохнул. – Я абсолютно вымотан, ты же понимаешь? Может быть, завтра? Взгляд был неумолим и суров. – Ты будешь покупать мне мороженое в Сладком Королевстве до конца года, бессердечное существо, – пробормотал парень, сдаваясь. Астрид цокнула языком. – Прямо как маленький... Давай рассказывай. …За узкими окнами башни, где-то далеко на чёрной холодной земле, профессор Плеваккус, кряхтя и досадливо качая головой, прикреплял клетки со змеями к мётлам вызванных волшебников из Министерства. Они готовились транспортировать их обратно в Южную Америку. Коралловый аспид злобно блестел чёрными глазами – казалось, он знал, чем грозит Навину нелегальный вывоз опасного животного за границу, и торжествовал. * * * Слухи бурлили ещё месяц. Весь декабрь, в перерывах между уроками, пробежками в Библиотеку, на поле для квиддича или в Большой зал, имена Учредителей не сходили с уст студентов. Расправа Нортхена гремела на всю школу. Он развил бурную деятельность, созывал Совет попечителей, проводил беседы отдельно с учениками, отдельно с их родителями, с учениками и родителями одновременно… Учредителей снимали с должностей старост, Навин потерял значок капитана, учителя задавали им больше домашних заданий и строже относились по предметам, им запретили посещать Хогсмид. Последнее вызвало у них особенный протест. Нортхен бился с их родителями и опекунами, но, в основном, безуспешно – они кивали и делали вид, что абсолютно согласны с его позицией, но потом невинно говорили «Мистер Нортхен, это же всего лишь вечеринка, все подростки в молодости любят ходить на вечеринки, что в этом такого?..», и он понимал, что спорить с ними по поводу поведения их драгоценных чад бесполезно. Больше всего, конечно же, досталось Навину. Его же «коллеги» ополчились против него, хором утверждая, что алкоголь, ядовитые змеи и листья, найденные и идентифицированные профессором Беор как листья алихотси – или дерева гиены, как его ещё называют, – полностью его инициатива. Последнее было уже серьёзнее, так как алихотси может вызывать истерию и неконтролируемый смех, и потому считается Министерством лёгким психотропным веществом. Навину было уже семнадцать, и он уже вполне мог нести ответственность за нелегальный провоз животных и листьев после окончания Хогвартса… Но тут в дело вступил его отец, приехавший из Нового Орлеана ради визита в Министерство Магии. Дальнейшие события, естественно, не афишировались, но кто-то шепнул, что у мистера Принца достаточно денег, чтобы Навин мог жить спокойной жизнью, и все без колебаний поверили в эту теорию. Навин действительно не выглядел как человек, которому грозил срок в Азкабане. Он был сдержан, невозмутим и не лез на рожон – это и понятно, ведь зоркие взгляды учителей во главе с директором отрезвили бы даже самого отпетого хулигана. Ему пришлось выслушивать о своей персоне далеко не самые лестные вещи, но ни разу его не поймали на драке или магической дуэли. А поводов было достаточно. Самая красивая и популярная пара Хогвартса за одну ночь превратилась в изгоев и фриков. Бывшее окружение Принца презирало его именно за то, что он связался с магглами и подверг этим, как считали многие, жизнь Авроры опасности. Они в открытую исключили его из коллектива и насмехались, называя сумасшедшим. Магглорождённые, в отличие от своих воспитанных в магических семьях друзей, с понятием «аборт» знакомы были и порицали не это, а необдуманность их поведения, приведшего к этой ситуации. (Фраза Навина о том, что идея обратиться к маггловской медицине принадлежала Лоренсу, была магическим образом дружно забыта). Но абсолютно все были согласны в том, что и Навин, и Аврора навлекли на себя позор, который забудется ещё очень и очень нескоро. Семикурсник тренировал силу воли и выдержку, наверное, мысленно утешая себя тем, что через полгода это закончится, а вот Аврора… К ней относились не лучше, особенно девушки. Все видели её заплаканные глаза, её бледность, её добровольную изоляцию, виновато отворачивались – и продолжали перемывать кости. Для Слипбьюти, всю жизнь живущей светской жизнью, это было смертельным ударом. Оставалось только гадать, как долго чета Слипбьюти сотрясала стены директорского кабинета своими яростными криками. На каникулы разъезжались с облегчением. Хогвартс опустел в один день, беря себе небольшой отдых от подростковых страстей. На Рождественские каникулы остались немногие… – Иккинг, ты точно не хочешь поехать со мной? – Рапунцель в яркой фиолетовой шапке выдыхала белые облачка. Друзья прощались возле больших ворот замка. Хэддок рассмеялся. – Родители были бы только рады. – Рапунцель, ты задавала мне этот вопрос несколько дней, и задаёшь даже сейчас, за полчаса до отправления поезда – за те пять минут перед отбытием карет, которые у меня остались, я не смог бы собраться при всём желании. – На секундочку, мы все его задавали! – влез Джек, исподтишка рисуя морозные узоры на чёрном зимнем плаще Мериды, подбитом изнутри мехом. – Фрост, я всё вижу! – Спасибо, ребят, но вы же понимаете, что я не могу оставить Беззубика на столь долгое время, – покачал Хэддок головой. – Кроме того, я всё ещё не отмечал Рождество в замке – а я до сих пор помню про то веселье, которые вы мне описывали два года назад. – Какое веселье без меня, – буркнул гриффиндорец, но увидел насмешливую улыбку Хофферсон, – без нас, без нас, то есть. Астрид поставила чемодан на снег (рядом в клетках ухали Снежания и Ирвинг, будто удивлённо переговариваясь, куда их везут) и первая обняла когтевранца. Он сглотнул, пытаясь унять встрепенувшееся чувство, которое, как он надеялся, давно умерло после их разговора, и понял, что обречён на поражение. Астрид же, как ни в чём ни бывало, улыбнулась. – Не скучай, мы скоро приедем. – И постарайся не влипать в неприятности, – следующей обняла его Рапунцель. – Ага, – он облизнул сухие губы. В сердце опять надсадно запылало. Он попытался изобразить улыбку. – Всё будет хорошо, не волнуйтесь. – Ладно вам, народ, мы же не навсегда прощаемся, – закатила глаза Мерида, толкая надоевшего ей гриффиндорца в сугроб. – Да ну эти сантименты… А впрочем, иди сюда, хлюпик ты мой! – Очень тактично, – проворчал он, сжатый в медвежьих объятиях. – Третьекурсники, залезайте в кареты!.. Джек вскочил и, не отряхивая снег, пожал Иккингу руку. – Я пришлю тебе бомб-вонючек, можешь сделать сюрприз на Рождество какому-нибудь надоевшему учителю, – тоном заговорщика прошептал он. Шатен не понял, говорит ли он серьёзно или нет, но на всякий случай фыркнул. – Пообещай мне ни в коем случае этого не делать. Румпель убьёт меня, перехватив их ещё на почте. Ты же хочешь увидеть своего друга после каникул? – Как скажешь, – хохотнул Джек, стрельнул глазами в сторону, и Мерида совершенно случайно поскользнулась и плюхнулась на пятую точку. Ирвинг удивлённо округлил глаза на её ругательство и взмахнул крыльями, теряя равновесие вместе с хозяйкой. – Фрост! Я знаю, что это ты наколдовал лёд! – Не обвиняй меня в своей неуклюжести, дорогуша! – Я тебя ещё раз головой в снег обмакну, камуфлори долбанный! – Счастливого Рождества, – пробормотал Иккинг. – И гладкой дороги. – Ты всегда зимой колдуешь там, где тебя могут увидеть! – Хофферсон, зима – единственная пора, когда я в принципе могу использовать свои силы. Не порть кайф. – Мы пришлём тебе открытку! – проорала Данброх, закинув чемодан в карету и быстро лепя снежок. – И сообщай нам, если будут приходить известия о твоём отце! – голосил Фрост, бомбардируя рыжеволосую макушку магическими снежками и прячась за карету. Иккинг закрыл лицо ладонью. – И пиши нам письма! – махала рукой пуффендуйка из кареты, пока нетерпеливый Румпель за шкирку затаскивал непоседливую парочку и возмущался, что они задерживают расписание. Иккинг махал до тех пор, пока карета не выехала из дворика, а потом, сохраняя лёгкую улыбку, шагнул в тёплое помещение, закинув в рот что-то, вытащенное из кармана. * * * Всё то время, когда Иккинг не гулял и играл с Беззубиком, он проводил за чтением книг в Библиотеке, на которой Рождество оставило след своей мягкой лапой. На столах стояли маленькие аккуратные ёлочки в горшках, в тёмных безднах потолка таились пучки омелы и остролиста, традиционные для англичан в этот праздник. Маленькие золотые шарики украшали стеллажи с фолиантами. Иккинг не обращал на это внимание. Он даже не был уверен, что будет присутствовать на рождественском пиру в Большом зале. Возможно, на прошлом или позапрошлом курсе идея встретить Рождество с учителями в шутовских колпаках пришлась бы ему по вкусу, но теперь он отнюдь не на первых строчках лучших учеников. Кое-какие ученики ему попадались, когда он бродил по коридорам Хогвартса, но они не общались. Остались только те, кому не было куда возвращаться… Вернее, было куда, но где им были бы не рады. Когтевранец сталкивался с ними глазами, кивал и поспешно уходил, неприятно понимая, что и сам стал одним из них. В последнем письме Плеваке он спрашивал, хочет ли отец, чтобы он навестил его в больнице. Старый драконоборец ответил уклончиво и неясно, и, пробежавшись по бессмысленным строчкам, Иккинг понял, что ответ отрицательный. В порыве эмоций он изорвал письмо на мелкие кусочки и выбросил в окошко совятни. Школьная неясыть, которая и принесла ответ профессора Плеваккуса, ухнула и полетела к своей кормушке. Хэддок тупо смотрел на пустующий домик лесничего на поляне возле края Запретного Леса (Плевака с самого начала каникул взял отпуск, мотаясь то в больницу Святого Мунго к Стоику, то по каким-то делам в заповедник) и думал: неужели их отношения с отцом дали трещину после его вызова в школу? Неужели оценки его сына играли настолько решающую роль? Жгучая до слёз ненависть металась, шипя и обжигая серной кислотой. От таких мыслей у него было два верных способа, помогающих на какое-то время. Если у Иккинга была возможность, он брал тёплую мантию, варежки и, погружаясь в сугробы по колено, брёл к Беззубику. Его волновало то, что зимой были видны его следы, и потому петлял, как заяц, тратя на дорогу в три раза больше времени, чем обычно. Но когда он приходил к дракону… Беззубик скакал вокруг него с высунутым языком и влюблённым видом, и это растапливало и сердце мальчика, и его холод, и усталость. Они много тренировались. Беззубик поднимался так высоко, что каждый вдох сжимал лёгкие, а потом переставал махать крыльями и, словно в замедленной съёмке, начинал падать вниз. У Иккинга перехватывало дыхание, ветер свистел в ушах всё сильнее и сильнее, а заснеженные острые пики леса приближались с угрожающей быстротой. Но тут чёрная рептилия распахивала крылья, врезалась в поток воздуха, переворачивалась, закручивалась в невероятные спирали и садилась на землю, выходя из каких-то уже сумасшедших углов. Адреналин волнами захлёстывал когтевранца, его всего трясло, внутри – от взрыва впечатлений, снаружи – от дичайшего холода. Несколько раз он обмораживал пальцы настолько, что не мог их разжать. Несколько раз он, напротив, соскальзывал со спины дракона во время слишком резких поворотов. В первый раз он испугался настолько сильно, что в голове пролетела мысль: это конец, он умрёт, разбившись о землю, и пройдёт ещё много времени перед тем, как в этих дебрях найдут его тело и дикого дракона рядом… Внизу со страшной скоростью вращалась земля, а сам Иккинг в это время, не понимая, как он это делает, орал не менее перепуганному Беззубу: «Левее, повернись левее! Поднырни под меня!» Он никогда не забудет того момента, когда пальцы дотянулись и сжались на луке седла. В тот момент он моментально овладел ситуацией. Это осознание оказалось таким сильным, что паника исчезла как у всадника, так и у дракона. Иккинг изо всех сил потянул седло на себя, вставляя ноги в стремена и меняя положение хвоста, и Беззубик воспарил вверх всего в двадцати метрах от вековых елей с согнувшимися под тяжестью снега ветвями. Этот случай научил Иккинга многим вещам. Во-первых, его потрясло, как всего за долю секунды он понял, что ситуация спасена. Во-вторых – то, что они с Беззубиком поняли это одновременно, а в этом он не сомневался. Как будто они читали мысли друг друга. Или у них одинаково сильно сработала интуиция. С того эпизода шатен старался во время полёта отключать любые мысли, куда они летят, как повернут, как выйдут из пике. Беззубик терпеливо и молчаливо учил его премудрости животных рефлексов, которые реагировали на окружающую среду подчас быстрее, чем мозг. Иккинг опустошал своё сознание, чётко вслушиваясь в свист ветра на крыльях и малейшее внутреннее движение мышц. Он следил за поворотом головы и ушей рептилии, пытался предугадать, как повернётся хвост, когда дракон примет решение полететь, допустим, вниз. Впрочем, это было ещё одно важное открытие: фишка была в том, что Беззуб не принимал никаких решений. Он не думал, куда лететь, он покорялся потоку ветра и своим секундным порывам. Когда Хэддок это обнаружил, он пришёл в восторг. Он видел в этом спасение, хитрость, как избавиться от своих мыслей, сводящих с ума и жужжащих в голове постоянно, порой настолько бредовых и несвязанных с происходящим вокруг мальчика, что это начинало пугать даже его самого. Он часто вспоминал, как говорил Мериде про то, что у них у всех начинается подростковых возраст, а значит, бушуют гормоны и творятся непонятные им самим дела. Но это не успокаивало. Он даже не верил в то, что тогда сказал. Да, у него часто меняется настроение, да, он думает о всякой чуши… например про Астрид и отношения, но простыми «гормонами» он объяснить это не мог. И тут помогал другой способ, когда было слишком поздно или неудобно идти к Беззубику и с ним учиться отключать сознание и включать интуицию во время полётов. Белладонна. Действие было почти такое же. Правда, она не приносила столько адреналина, как вид головокружительной пустоты в дымке под твоей стопой. Но вот чувство лёгкости, расслабленности и даже веселья она предоставляла исправно. Ещё до каникул он выяснил, что Мушу Адиль – пятикурсник с Гриффиндора. Приходя в первый раз, он нервничал, путался в словах и боялся, как бы не показаться нахальным. Но он знал, что без белладонны он не сможет. Мушу тогда посмотрел на него своими лукавыми раскосыми глазами (они разговаривали на перемене) и усмехнулся. «Парень, расслабься – я не твой декан, передо мной не надо расшаркиваться. Сейчас принесу». «Извини, что приходится… Я имею в виду, это же твои личные запасы… они же стоили тебе денег… То есть… Мне нужно не две и не три, а сразу пятнадцать». «Аааа, – протянул Мушу, прислонившись к дверному косяку класса, – сразу партию? Я понял, ты смущаешься, потому что просишь сразу много?» Иккинг закивал, радуясь, что его поняли. «Ну, ты можешь заплатить. Она стоит недорого, но и не пять кнатов, знаешь ли». «Не вопрос». Пятнадцать таблеток спрессованной белладонны ушли всего за девять дней. Хэддок принимал их перед уроками и иногда вечером, если головная боль была слишком сильная, или он опять был в депрессии из-за отношений с отцом и сломанной палочки. Он честно пытался работать над собой и что-то изменить. «Давай, Иккинг, неуверенность в себе… Просто стань более смелым, открытым и социальным, ты же сам этого хочешь, а ещё возьми себя, чёрт возьми, в руки и напиши уже это сочинение по травологии недельной давности…» Но столкнувшись с какой-то реальной ситуацией, он снова замыкался в себе и понимал, что как раз-таки не хочет быть более активным. А сочинение так и осталось на стадии замысла – после почти полугодичного отдыха работать и делать порой бессмысленные домашние задания было невозможно. Иккинг бродил по кругу и после каждого раза всё больше забивал на всё, на что только можно было забить. Мысли об этом его злили, и он гнал их прочь. Поэтому ему нравилось петлять между секциями, читая потёршиеся названия на корешках. Заинтересовавшись, брать в руки и открывать наугад, вдыхая запах старых страниц и чернил. Один раз он столкнулся с Авророй Слипбьюти, которая сидела в кресле со стопкой книг, внушающей уважение, и жутко удивился: он думал, что она давно уехала на каникулы, как все. Блондинка при его появлении вздрогнула, и он тут же скрылся, испытывая то необъяснимое чувство стыда, которое преследовало всех, стоило им пересечься с слизеринкой. Он сбежал в отдел рукоделия, а потом долго стоял, ругая себя за то, что точно так же, и все ученики, избегает разговора с ней. Он мучительно думал, как бы вернуться и начать беседу, ведь он искренне сочувствовал слизеринке, но ничего не приходило на ум. В конце концов, в бессильной ярости он ушёл из Библиотеки, ругая себя – за робость, и весь мир – за тупую предвзятость, и лёг спать в восемь, а не в одиннадцать, как обычно. Так текли дни Иккинга Хэддока. * * * В день Рождества в когтевранской гостиной было тихо. Сквозь стрельчатые окна башни косыми лучами падал свет. В камине тихо потрескивали сосновые дрова, подложенные туда деликатными домовиками. Ель с голубоватыми иголками стояла возле ниши со статуей Кандиды Когтевран. На куполообразном потолке, выкрашенном в голубой цвет, тихо мерцали золотые звёзды. Шлёпая босыми ногами, Иккинг вышел из спальни для мальчиков и остановился на пороге. Сквозь стёкла было видно, что облака разошлись и солнце освещает чистые, без единого следа сугробы – только от ворот замка к теплицам шла цепочка следов (может, профессор Готтель решила подрезать ветки цапню, а может, профессору Беор понадобились веточки лаванды для нового зелья). В полном одиночестве третьекурсник прислушивался к бормотанию камина. В воздухе медленно парили пылинки, вспыхивающие на утреннем солнце. Перейдя с дубовых досок на тёплый ковёр, шатен опустился перед ёлкой на колени, заглядывая туда, как в детстве, и улыбнулся. Друзья, естественно, не допустили бы того, чтобы он без них заскучал. От каждого имелось по письму. Рапунцель прислала медовые булочки и золотую фигурку дракона, который умильно вилял хвостом и моргал, когда мальчик касался его спины пальцем. Мерида – пригоршню серебрёных орехов в шоколаде и книгу про магических животных Южной Америки, Австралии и Новой Зеландии. Подарок Джека Иккинг открывал с некоторой опаской, но вместо сомнительного розыгрыша Фрост прислал какую-то маггловскую игру под названием «домино», выглядевшую вполне безобидно, набор петард и целый трактат, полный возмущения и восклицательных знаков: Эмма завтра уезжает до конца каникул к Джонни. Иккинг не мог не улыбаться, читая его нытьё – Джек уже давно ворчал, что эти двое «проводят друг с другом слишком много времени». Самое главное, что чета Фростов видела этого Джонни и сделали вывод, что он вполне милый и примерный мальчик, «…но, Иккинг, мы-то знаем, что он вытворял в школе, чего стоил скейт!.. А потом он запудрит ей мозги каким-нибудь инетернетом, и они сбегут через Атлантический океан на этом ужасном маггловском самолёте, который лично мне никогда не внушал доверия!» Хэддок расхохотался. Он понятия не имел, откуда Фрост сделал такие глобальные выводы, но поставил себе мысленное напоминание успокоить друга и написать что-нибудь нейтральное по отношению к Джонни. Плевака прислал увесистый мешочек с галлеонами (своевременно, так как Иккинг изрядно потратился в Хогсмиде, покупая сладкие подарки друзьям) и поздравительную открытку, в которой торопливо писал, что поздравляет с Новым Годом и Рождеством и спешно едет в Швецию – появились слухи, что там вывели сыворотку от драконьего бешенства. Также указывалось, что Стоика выписали, но он ещё очень слаб и на работу пока не вышел. Свёрток от Астрид когтевранец открывал самым последним. Там лежал шарф. Шатен недоумённо нахмурился, проводя подушечками пальцев по мягкой золотисто-коричневой шерсти. В свёртке также лежал лист бумаги. Он развернул его. «С Рождеством! Надеюсь, что сова доставит посылку вовремя. Это шарф из шерсти зуву, огромной китайской кошки. Не волнуйся, при его создании ни один зуву не пострадал – шерсть вычёсывают из его гривы. Когда зуву разъярён, то его грива вспыхивает. Вопреки распространённому мнению, шерсть в виде шарфа не сохраняет эту способность, но она очень тёплая и красивая. Думаю, я не ошибусь, если предположу, что ты всё время проводишь с Беззубиком. Так что этот подарок послужит тебе хорошую службу. В Бёрке тихо и пустынно, как на кладбище – впрочем, ты и сам это знаешь… Видела твоего отца – у него очень страшные ожоги на руке, но он выглядит хорошо. Спросила, знаешь ли ты о том, что его выписали – он ответил, что нет и что он как раз собирается тебе написать. Знаю, что ты не любишь о нём говорить после вашей ссоры, но мне кажется, вам стоит обсудить то, что вы сейчас чувствуете. Стоику было о чём подумать во время своего пребывания в больнице Св. Мунго. Возможно, он переосмыслил многие моменты своей жизни… Извини, я понимаю, что это меня не касается и я лезу в чужие дела. Прошу, не сердись. Просто мне очень хотелось бы, чтобы вы помирились. Весь этот месяц ты держался молодцом, был весел и делал вид, что всё хорошо, но я могу себе представить, как сильно переживаешь, когда твой родитель рискует жизнью на работе или, что страшнее, уже многим рискнул во время выполнения задания. В общем, когда он пришлёт письмо – постарайся сделать шаг навстречу. Ссора из-за успеваемости не должна так рушить вашу семейную связь. Бесконечно делать вид, что всё нормально, невозможно. Да и плохо. Надеюсь, что у тебя всё получится. Ещё раз с Рождеством. Астрид» – Разве мы с тобой не делаем вид, что всё нормально? – выдохнул, едва разжимая губы, Иккинг, обращаясь к письму. Он сложил его пополам. – Однако нам ты не предлагаешь поговорить о том, что мы чувствуем. Ты же сказала «да» на вопрос «Тебе тоже снится этот полёт?», Астрид… Тогда почему же мы сказали не те слова, что хотели? Почему? Или ты вообще имела в виду не это? Тогда зачем было говорить загадками и дурить мне голову? Он почувствовал, как начинают скрестись на душе жмыры. – И вообще, какого Мерлина ты решила, будто знаешь, что мне нужно делать? Он даже не написал мне то чёртово письмо, – задал он вопрос в пустоту. Листок упал на пол. Иккинг, хмурясь, подобрал подарки, обёрточную бумагу и отнёс всё это в свою прикроватную тумбочку. Одевшись, он ушёл в Большой зал, хлопнув дверью. * * * – Счастливого Рождества! – улыбающаяся Феяни подошла к мальчику. – Рождественский ужин начнётся как обычно в восемь. – Счастливого Рождества, мэм, – Иккинг, который нагрузил руки булочками, печеньем и карамельно-ореховыми тарталетками, неловко уронил всё это обратно на стол – он-то собирался, как обычно, взять сладости в свою спальню, ускользнув от обязанности завтракать в Большом Зале. Преподаватель трансфигурации пристально на него взглянула. – Решил по поводу праздника исключить кашу из рациона? – доброжелательно спросила она. – Что-то вроде того, – промычал шатен, опять роняя булочку на столешницу. – Возьми лучше поднос, – посоветовала профессор Тусмари. Хэддок порадовался, что его выбор в еде даже не собираются порицать. – В руках неудобно нести. А не то тебя можно будет найти по следу из крекеров! – Ммм… да, спасибо. – Но на ужин-то ты придёшь? Он поднял голову и удивлённо отметил, с какой заботой и вниманием смотрят её сиреневые глаза. Феяни по-матерински улыбнулась и положила руку ему на плечо. – Поверь мне, каникулы в Хогвартсе могут быть очень весёлыми. Ты же знаешь про традицию профессора Беор добавлять в рождественский пунш секретный ингредиент? И каждый раз это новое зелье со своим магическим эффектом, что-то вроде тех, что используют в Сладком Королевстве. – Знаю, мэм. – Но не только это делает каждое Рождество особенным. Ты можешь спросить у своих однокурсников Алисы Вондер, или Кристофа Бьоргмана – они любят отмечать этот праздник с нами. – Спасибо, я… – Обычно ещё оставался Ник Уайльд, но теперь он уезжает с Джуди Хопс… – Правда, спасибо, – Иккинг твёрдо взглянул на неё, – я понимаю, что вы хотите, чтобы я проводил больше времени со своими однокурсниками, но мне это не нужно. Всё хорошо, просто я люблю быть один, понимаете? – Честно? – она изящно изогнула бровь. – Обычно ты как раз-таки общаешься со своими друзьями. – Только с ними, – покачал он головой, всё ещё удивляясь, как это они вдруг стали обсуждать такую личную для него тему?.. Неужели Феяни заметила, как он всех избегает? Или она увидела, как он постоянно уходит в лес? Иккинг встревожился. – Ну хорошо, – произнесла профессор Тумари спустя минуту молчания. – Просто мне показалось, что тебе немного грустно без них, а мне не хотелось бы, чтобы хоть один человек грустил в стенах этого замка в такой светлый праздник. Извини, если помешала. – Спасибо за заботу, мэм, – искренне сказал когтевранец, глядя, как она поникла плечами. – Но мне кажется, что ваша помощь пригодилась бы другому человеку в Хогвартсе… – Вот как? Иккинг поколебался, но всё же сказал: – Авроре Слипбьюти, мэм. Она кивнула. – Понимаю. Но, к сожалению, Аврора не появляется в Большом Зале. Я вообще ни разу не видела её за время каникул. – Ясно… – Иккинг поставил чай на поднос, и Феяни посторонилась. – Счастливого рождества, профессор, и ещё раз спасибо… – Не за что, Иккинг. А про Аврору не волнуйся, я поговорю с ней. – Спасибо, – и третьекурсник направился к выходу. «Сначала Астрид, теперь Тусмари… Почему всем вдруг стало так важно проверить, что я в порядке? Ах да, Тусмари тоже знает, что Стоик в больнице… Но сказала она про друзей… Неужели так заметно?», – бессвязно размышлял он, следя, чтобы чай не расплескался. У самых дверей он столкнулся с Эльзой Розенграффе, рядом с которой шёл этот крохотный первокурсник, который периодически вился вокруг Джека, донимая его бесконечными вопросами. Иккинг знал, что он с Гриффиндора, но имя позабыл. Похоже, пятикурсница взяла его под своё крыло. Приветственно кивнув друг другу, они разошлись. * * * Вечером, когда на улице стемнело, а в замке, напротив, зажглись все факелы и свечи, в Большом Зале звучала весёлая рождественская музыка. Заколдованные бубенчики вызванивали в воздухе известную мелодию, а мягкий снег щедро летел хлопьями вниз, испаряясь над столешницами, пирогами и чашками с горячим шоколадом. Ученики и профессора сидели за общим столом. Стоял праздничный гомон, шутки, смех, звон блестящих вилок и шуршание развёртываемых подарков. Резко разорвалась хлопушка под чей-то испуганный визг, конфетти полетели на гостей и на маленькие тарталетки с мелко нарезанными сухофруктами и взбитым кремом. Студенты со смехом принялись соскабливать конфетти. А над тёмно-серыми готическими крышами Хогвартса, которые сохраняли свой леденящий холод, несмотря на толстые пуховые снега, заботливо накрывшие их, в башне Когтеврана горело сиротливое окно. Мальчик с взъерошенными каштановыми волосами сидел на кровати, держа в руках палочку из каштанового дерева. Он сверлил её взглядом, а потом направил на пустую кружку. Долго думал, словно собираясь с духом, и тщательно выговорил: – Снаффлифорс!.. Трансфигурационное заклинание, которое должно было превратить предмет в мышь, задымилось на конце палочки, издав пару потрескиваний, какие издают бенгальские огни. Иккинг вскочил, отбрасывая палочку в сторону. Но она не загорелась. Лишь лежала, одинокая, на ковре и словно бы укоряла за такое обращение с собой. Третьекурсник закрыл глаза и рвано задышал. Заставил себя поднять её. Взвести руку. – Акцио, кружка! Прошла секунда. Три. Десять. Хэддок, вспыхнув, быстро положил её на стол, стараясь унять панику. У Мериды ведь получилось. Даже не смотря на то, что её проблема вернулась на втором курсе, она её преодолела. И у Джека получилось. Почему же не получается у него? А если он так и не найдёт подход к своей палочке, если никогда не разберётся со своим внутренним недостатком?! Что же, придётся покупать новую? Иккинг взглянул на изящной формы отполированное дерево. За несколько лет он так привык к своей палочке, а эта рукоятка так привычно ложилась в ладонь – словно идеально для неё подходящая. Мальчик повязал подаренный золотистый шарф на шею, накинул плотную зимнюю мантию, уже на ходу нахлобучил шапку на голову и надел перчатки. Хлопнула дверь. Куда он направлялся, догадаться было нетрудно – уж точно не в Большой Зал с его праздничным настроением. Не мог же он оставить Беззубика одного в холодную Рождественскую ночь. Спустя полтора часа мальчик и чёрный дракон сидели на верхушке вековой ели, столь крепкой, что она выдерживала их вес. Беззубик с урчанием доедал свой подарок – красную рыбу, принесённую Иккингом с кухни. Иккинг сидел в седле и смотрел вдаль. Снегопад закончился. Замок Чародейства и Волшебства был хорошо виден – Иккинг мог поклясться, что видел сквозь огромные прозрачные стёкла наряженные ели в Большом Зале. – Да, братец, – произнёс он, постукивая того по чешуйчатому боку. Беззубик облизывал пасть розовым языком и с интересом прислушивался к голосу своего друга. – Там сейчас пир горой. Хлопушки и мишура остролиста… Но знаешь, я рад, что я не там. Иккинг дружелюбно взглянул на оглянувшегося дракона и вновь перевёл грустные глаза на мерцающие огоньки зала. – Потому что моё место здесь, – выдохнул он вместе с облачками белёсого пара. С тоненьким свистом вверх взлетел огонёк и затрещал, рассыпавшись над Хогвартсом снопом золотых огненных искр. Петарды взлетали и взлетали, оглашая воздух своим блеском и грохотом залпов. Беззубик, поводя ушами и удивлённо взирая на новогодний салют, издал горловой звук. Иккинг заулыбался, положив ладонь в перчатке ему на лоб. Салют расчерчивал радужными красками небо над острыми шпилями башен, и замок казался ещё очаровательней и волшебней. Деревья под тяжестью снеговых шапок стояли, боясь шелохнуться. – С Рождеством, приятель, – прошептал когтевранец. …Уже после того, как прошло много времени с ухода Иккинга, возле окна с той стороны послышалось шебаршение. Кто-то постукивал клювом по искрящемуся снежными морозами стеклу, бил крыльями и переступал когтистыми лапками. Пятнистая неясыть недовольно топталась на заснеженном подоконнике. К её лапке был привязан скрученный пергамент, на котором косым неряшливым почерком было выведено Стоик Хэддок. Сова ухнула. Никто в тёмной спальне не шёл к ней, чтобы открыть окно. Неясыть зыркнула жёлтыми глазами, покрутила головой и бесшумно спланировала с подоконника.