Нарисуем - будем жить

      Будь хорошим мальчиком и защищай слабых, говорили они. Не проходи мимо беды, говорили они. Но, по большей части, Альтаиру было чихать на происходящее вокруг с Эйфелевой башни, конечно, только если дело не касалось его лично или не казалось уж чересчур аморальным. В иных случаях Ла-Ахад предпочитал игнорировать происходящее вокруг, по умолчанию решив, что людям надо бы учиться самим справляться со своими проблемами. Супергероев не существовало, а сам он не имел желания становиться им: слишком уж много мороки и ответственности, зачем ему этот геморрой? Но в данной ситуации в нём заговорила жалость.       Это был простой будничный день. Альтаир неторопливо шёл на тренировку, в очередной раз потеряв Малика из виду и решив по этому поводу умотать себя до полусмерти. Похоже, после той ночи парень теперь чурался его и всеми силами пытался избежать встреч, ловко растворяясь в толпе и умудряясь слинять прямо из-под носа палестинца, что жутко расстраивало безнадёжно влюблённого Аля. Он готов был сделать всё что угодно, лишь бы снова заговорить с ним или просто слушать, стоя в паре шагов от объекта своего обожания. И судьба предоставила ему такой шанс. — Не тронь! — раздался в стороне чей-то возмущённый голос. — Отдай его сюда и вали, парень, — ответил грубый мужской, которому вторило собачье лаянье.       Притормозив на мгновение, Альтаир повернул голову в сторону странных и не сулящих ничего хорошего голосов и увидел картину маслом: там стоял какой-то мужик, держа своего неприлично громко лающего пса за ошейник и не давая ему сорваться на паренька, который стоял напротив, прижимая к себе какой-то свёрток и не желая его отдавать. Вроде простая разборка, если бы она не была запачкана кровью.       Палестинец даже и не обдумал, стоило ли ему вообще ввязываться в этот конфликт. Он просто пошёл по направлению к парочке с самым решительным видом, намереваясь разрешить всё более или менее мирно, но стоило Альтаиру только приблизиться, как он разглядел этот самый свёрток. Пушистый, изнеможенный, израненный. Это было живое существо и над ним изрядно поглумились, что вызвало внутри парня целую бурю эмоций, от щемящей душу жалости до дикого, концентрированного гнева.       Кот выглядел просто ужасно: ободранный сломанный хвост, безвольно свисающий с руки парня, один заплывший, невидящий глаз и заляпанная кровью мордочка. Одно ухо было изодрано в клочья, а второго и вовсе не было, да и выглядел он как настоящий урод, но парнишка так трепетно прижимал его к себе, укрывал от опасности, словно бы он был самым обычным, без всех этих изъянов. Словно бы он был самым лучшим и единственным его другом. Эта картина действовала как-то странно на обычно хладнокровного и непрошибаемого Альтаира, которому, по сути, не было никакого дела до чужих проблем.       Мужик продолжал возмущаться, а его псина мерзко рявкать, но это отошло на второй план. Ла-Ахад сейчас лишь видел эту душераздирающую картину, которая просто не могла не задеть за живое. Рукав серого свитера был окровавлен и изодран – явно псина постаралась, знатно так прихватив паренька, желая и его задрать на пару с кошаком, и, судя по всему, то ли сам парень отбился, то ли хозяин оттащил свою домашнюю тварь.       А несчастное животное смотрело своим единственным глазом на всё происходящее как-то отрешённо, словно бы ничего не понимая, вцепившись маленькими коготками в кофту парня и прижимаясь к нему, как к единственному спасению, оплоту, за который стоит держаться. Словно утопающий, которому кинули спасательный круг, и он в отчаянье ухватился за него. — Парень, свали-ка ты отсюда и этого молокососа забирай. Зачем нам проблемы? — произнес мужик, заметив палестинца, который после встал аккурат между конфликтующими, и резко притянув собаку за ошейник к себе. Альтаир же обернулся и посмотрел на него так, как обычно смотрят на людей, которые просто-напросто не достойны уважения, растеряв свою честь в одном глупом и необдуманном жесте. — Лучше сам съебись с глаз моих и на шавку свою намордник надень, — произнесено это было холодно и с открытым посылом в далёкое и неизведанное. — Что сказал?! — Что слышал.       Держа собаку чуть поодаль, чтобы она не могла достать до палестинца, мужик сделал шаг вперёд, тем самым явно желая морально задавить своего противника, смотря на него испепеляющим взглядом, но Аль лишь фыркнул, уже начиная представлять своё ближайшее будущее побитого, покусанного и перебинтованного. Как будет возмущаться Дез, какие длинные лекции ему закатит Эцио, но всё это не важно. Травить несчастного кота большой и злобной псиной было кощунством, не говоря уже о том, что пострадал и сам кошачий защитник, так что Ла-Ахад не собирался сдавать свои позиции ни при каких условиях.       Ну, почти что. — Что здесь за сборище? — вмешался во всю эту ахинею третий - грубый и до жути знакомый голос. Вопросительно вздёрнув бровь, Альтаир повернул голову и недовольно пождал губы, увидев не самое желанное лицо в данной ситуации.       Робер Де Сабле – личный кошмар палестинца. По крайней мере, не в таком далёком прошлом, ибо сейчас этот человек был занят более важными делами, чем просто возиться с местной безбашенной молодёжью, любящей выпить и подебоширить – убийствами. ***       Появление Де Сабле вызвало у собачника нервный тик и явное желание забиться куда-нибудь в самый-самый дальний угол и не отсвечивать. Причём, чем дольше, тем лучше. Пёс же продолжал мерзко лаять, но уже без особого энтузиазма и скорее для вида, мол, не пугал его такой дяденька, от одного вида которого у хозяина начинали дрожать коленки, а язык заплетался. Прямо таки пародия на Моську и слона, за исключением того, что слон был агрессивен, а Моська могла убежать, стоило тому только фыркнуть.       А ведь по сути своей Робер всегда производил такое впечатление на тех людей, которые видели его впервые в своей жизни: высокий, широкоплечий, статный мужчина с суровым взглядом и грубым властным голосом, не терпящим возражений. И, конечно же, особую эпичность его образу придавал значок офицера полиции, при виде которого многие теряли свою дерзость и пытались договориться по мирному. Например, как этот собачник, но, к несчастью для него, Де Сабле обещал разобраться с этим делом, ибо разодранный и окровавленный рукав парнишки явно тянул на статейку или приличный штраф.       Но Альтаир не предал всему этому особого значения, ибо соль была не в этом. Удивительным показалось то, что сам кошачий защитник словно бы и не боялся полицейского. Словно бы на него и не подействовал его внушающий благоговейный страх образ, а ведь Робер был выше парня на голову как минимум. Странно это, но всё прояснилось, когда они пошли в ветеринарку, а сам Ла-Ахад увязался за ними под предлогом несчастного уличного кота и желания знать, что с ним случится в ближайшее будущее.       Когда несчастное животное унесли в какую-то комнату, и троица осталась наедине с медсестрой, которая охотно согласилась осмотреть укус и перебинтовать руку пострадавшего, Альтаир был готов поклясться, что видел встревоженное выражение лица обычно спокойного и хладнокровного блюстителя порядка. Такое напряжённое, сосредоточенное. И именно в этот момент надо было вспомнить, как Эцио шутки ради рассказал своему другу, каким взглядом он сам провожает предмет своего обожания и боготворения. Как сам Ла-Ахад смотрит на Малика, когда у того встревоженное или крайне сосредоточенное выражение лица. Ну прямо-таки хочется взять и помочь! Или просто взвалить все его проблемы на себя, дабы Аль-Саиф более не хмурился. Хотя нет. Он ещё больше разозлился бы и искалечил тем, что могло попасть под руку. Такой уж у него характер. И у Альтаира просто крышу сносило от такого Малика, правда, ссориться с ним он ни в коем случае не хотел бы – всё же, собственная шкура дороже.       Остаток времени палестинец просто наблюдал за ними, порой ловя на себе подозрительный взгляд Робера, которому явно была не по душе такая компания, но парнишка всё смягчал. И его нрав, поведение, менял нотки в голосе. Неужели и Малик действует на него самого точно так же? Меняет в корень? Было достаточно странно и одновременно приятно осознавать это.       Через пару минут Де Сабле зачем-то попросил у парнишки телефон и тот, совершенно не задумываясь, достал сотовый и отдал его, при этом продолжая добродушно улыбаться, будто полицейский был его лучшим другом. Этот жест был таким простым, лёгким, что невольно заставлял Альтаира ещё сильнее погружаться в свои мысли, и он не сразу отреагировал на то, что к нему обратились. Робер отошёл, а парень, явно не желая сидеть в гордом одиночестве, решил переключить своё внимание на сидящего неподалёку палестинца. — С вами всё в порядке? — осторожно спросил он, пододвинувшись ближе. Ла-Ахад вздрогнул, но буквально тут же опомнился и кивнул головой. — Это хорошо, — беспокойство на лице героя сегодняшнего дня исчезло, и появилась всё та же дружелюбная улыбка. — Спасибо вам. Вы поступили… смело. Не каждый решился бы вмешаться. — Тут было грех не встрять между вами. В противном случаи всё кончилось бы очень печально, — Альтаир пожал плечами, словно дело его и не касалось вовсе, и через пару мгновений добавил: — А говорить стоит о твоей смелости. Далеко не каждый человек решится защищать уличного кота. — Не люблю когда кого-то травят, — интонации голоса резко сменились, став холодными и решительными. — Это… низко. Примитивное желание слабого человека показать на более слабых, что он сильный. А собака… — Та шавка? — Не стоит так говорить. В отличие от людей, у собак нет права выбора. Они подстраиваются под человека. Их натаскивают, так что пёс тут совершенно не при чём. — Он изодрал тебе руку. — Можно сказать, что в неё вцепился хозяин, — парень улыбнулся, явно представляя себе это. — Комичная картина получается. — Это точно, — палестинец усмехнулся, уже рисуя в воображении, как бы этот мужик зубами ухватил кошачьего защитника за руку и начал злобно рычать, пуская слюни. — Кстати, — парень пересел ещё поближе и протянул здоровую руку. — Меня зовут Кадар.       В ответ Альтаир лишь улыбнулся и, представившись, пожал любезно протянутую ему ладонь. — Приятно познакомиться.       И только вблизи палестинец разглядел паренька в полной мере: мягкие черты лица, смуглая кожа, лёгкая щетина и цепкий, изучающий взгляд голубых глаз. О да, они были прекрасны – походили на чистое небо жарким летним деньком. Не холодные, какие обычно бывают у людей, нет. Они были живыми, наполненными этой самой жизнью. Дышали ею. Посмотрев в эти глаза, сам невольно начинал что-то ощущать внутри. Будто что-то шевелилось, просыпалось и звало повидать окружающий мир: приглядеться к нему, изучить до самых мельчайших деталей. Эти голубые глаза будто смотрели прямо в душу, видели её такой, какой она являлась на самом деле, и это в какой-то степени даже пугало, заставляя отвести взгляд или сбежать как можно дальше.       В этот момент в поле зрения вновь появился Де Сабле. Вошёл он в коридор целенаправленно, пересекая его парой уверенных, широких шагов и подходя прямиком к Кадару, протягивая ему мобильный. — За тобой придут примерно через полчаса, — произнёс он и на этот раз его голос вновь был привычно холоден.       Парень лишь невинно хлопал глазами, посмотрев на мужчину снизу вверх, словно бы он и не понял, что сейчас сказал Робер и к чему он клонил. Эта была достаточно забавная картина, пока ситуация не перешла в другое русло. А опомнился брюнет достаточно быстро, чуть нахмурив брови, что придало его взгляду некой серьёзности. — Ты брату звонил? — Да, и это лучше, чем оставлять тебя тут одного, так что сиди и смиренно жди своей участи, герой. — Я сам могу о себе позаботиться, — сказано было тихо и с явной обидой в голосе. — Мне не нужны тепличные условия. — Оно и видно, — Робер ухмыльнулся, окинув паренька внимательным взглядом. — А мне надо бежать. Я заступаю через… — мужчина поднял руку, одёрнул рукав и взглянул на часы, тут же вновь изменившись в лице. — ...пол часа назад. — Я могу за ним приглядеть, — подал голос Ла-Ахад и тут же словил на себе суровый взгляд. — Оставлять одного дурака на попечение ещё большего равносильно обезьяне с гранатой. — Не беспокойся, чеку я трогать не стану, — не без яда в голосе ответил палестинец, чуть прищурив свои золотистые глаза.       В ответ на это Кадар глухо рассмеялся, прикрыв рот покусанной рукой, что в очередной раз вызвало у Альтаира смешанные чувства. Эти двое явно давно уже знали друг друга, что вызывало новый поток, казалось бы, нескончаемых вопросов, и имели весьма дружеские отношения, что совершенно ни каким образом не стыковалось в голове палестинца. Для него Де Сабле всегда был холодной неприступной скалой, способной иметь друзей только в кругу коллег, которые, по большей своей части, были жутко на него похожи. Ну, наверное, только за исключением Сибранда, который, чёрт знает каким вообще образом, оказался в полиции, но с которым Альтаиру нравилось общаться куда больше, чем с остальными суровыми дядьками, которые смотрели на него лишь как на нарушителя покоя мирных граждан, желающих в свою очередь отходить нахала ремнём. Но не главное. Вся соль заключалась в том, что голубоглазый парнишка совершенно не видел в нём того, кого видят окружающие. Словно бы глупое травоядное, впервые увидевшее хищника. В голову невольно пришла забавная аллегория о маленьком мальчике и огромном гризли.       Перед тем как уйти, Робер по-дружески потрепал паренька по голове, наведя на ней ещё больший беспорядок, чем был до этого, и поспешил скрыться с поля зрения, оставляя их наедине и давая шанс познакомиться поближе.       Как выяснилось, Кадар был не так прост, каким мог показаться на первый взгляд. Вроде бы он и был и простым открытым человеком, но следил за своей речью, обдумывал то, что говорил, хотя выглядел весьма легкомысленно и непринуждённо. Активно жестикулировал, что-то с интересом рассказывал, тем самым показывая, что он доверял палестинцу и что тот ему был весьма симпатичен.       Сам же Ла-Ахад во время всего разговора пытался сообразить, почему лицо горе-паренька кажется ему знакомым до зубной боли. Вроде бы он его уже где-то видел, может мимолётом, а может в упор. Картинка в голове вроде и вырисовывается, только вот из неё выбивались добрые и внимательные глаза, смотрящие на него с доверием и теплотой. Это как-то смущало и сбивало с толку пытливого палестинца, привыкшего всегда добиваться своего, но только не сейчас.       Через некоторое время в коридоре появилась медсестра. Она спросила, чей это кот и, получив неоднозначный ответ, предложила определить его в питомник или, более того, – усыпить, чтобы он не мучился. Кадар буквально тут же вспыхнул, мол, как это можно, так обращаться с живым существом, после чего заявил, что подранный представитель семейства кошачьих отныне принадлежал ему, и что он был готов приютить его, чтобы его вылечить ото всех бед. Девушка в ответ лишь пожала плечами и добавила, что тогда у несчастного придётся выводить блох и глистов. Парень лишь кивнул и спросил, в какую сумму всё это обойдётся. Медсестра попросила подождать и вновь куда-то отошла. — С ним столько мороки будет, — как бы между прочим сказал Альтаир, бросив взгляд в сторону парнишки. Тот лишь что-то невнятно пробормотал себе под нос и только было уселся на своё место, как тут же открылась входная дверь и на пороге маленькой ветеринарной клиники появилась знакомая фигура.       Алю показалось, что он и вправду в тот момент уронил челюсть на пол и лишился божьего дара речи.       Малик был взъерошен, обеспокоен, тяжело дышал - это говорило о том, что он нёсся сюда сломя голову. Одна штанина джинсов была мокрой, будто его окатили из лужи, взгляд лихорадочно метался по небольшому помещению и как только заприметил знакомое лицо, парень тут же рванулся к нему, на ходу с плеча снимая сумку. — Что случилось? — его голос ощутимо дрогнул. — Ничего существенного. Всего лишь небольшая потасовка, — Кадар пожал плечами и хотел было одёрнуть рукав свитера, чтобы спрятать повязку, но вспомнил, что его закатали для удобства. — Ничего существенного? А это что?! — Эй! Попрошу быть потише, — раздражённо крикнул со своего места охранник, после чего вернулся к оставленному без внимания телевизору. — Всего лишь собака укусила. Врач сказал, что ничего серьёзного. — Это ветеринарка, — гнул свою линию Малик, явно не желая успокаиваться. — В том и соль. Они-то точно разбираются в собачьих укусах, — буркнул голубоглазый парнишка, явно обидевшись на старшего. — Тем более, я живой. Руку мне не отгрызли, так что выключай «мамочку». — Я твоей «мамочкой» буду до скончания своих дней, или пока не пойму, что ты прочно стоишь на обеих конечностях, так что варежку прикрой и просто расскажи, что случилось, — к концу фразы Аль-Саиф явно успокоился, обуздав кипящие в нём гнев и беспокойство и, переведя дыхание, плюхнулся на сидение рядом с братом, запрокинув голову.       В ответ Кадар лишь недовольно фыркнул, но всё же принялся за рассказ, как можно подробнее повествуя о сложившейся ситуации. Оказалось, он уже давно подкармливал этого кота и частенько захаживал в тот двор. Иногда натыкался на того собачника, но конфликтов никогда не было, за исключением сегодняшнего дня.       Малик же промолчал, тем самым показывая, что он явно не был против затеи брата помогать бедному животному и, возможно, похвалил бы даже, если бы не эта трагедия. В конце концов, он заботился о младшем больше, чем о ком бы то не было, поэтому не мог спокойно воспринять всё случившееся как данное, ибо сердце внутри продолжало дико стучать от нежелающего утихать волнения, постепенно сводя бешеный ритм к привычному. Правда вот, когда в этой своеобразной повести первый раз упомянулось об Альтаире, причём в самых, что не наесть, ярких и тёплых тонах, Малик вздрогнул и поднял голову, удивлённым и немного растерянным взглядом уставившись на палестинца. Сразу он его и не приметил, с ходу набросившись на брата и желая то ли наругать его, то ли спрятать куда-нибудь подальше от этого жестокого мира, но сейчас Аль-Саиф даже как-то присмирел и, казалось, побледнел, будто увидел приведение, рассказами о котором его пугали с детства.       Чёрт, они так давно не виделись, что Аль от радости готов был вскочить на стоявший рядом стол, скинуть с него все бумажки и станцевать канкан. Правда, стараний его никто не оценил бы, ну да не столь важно.       Сам же Ла-Ахад улыбался, стараясь выглядеть как можно более непринуждённо и не встревать в монолог голубоглазого паренька, позволяя ему описать всё в красках. А Кадар в свою очередь не прекращал вещать, продолжая жестикулировать и руками изображать то Альтаира, то кота, то пасть пса, вцепившегося в его руку. То Де Сабле…       На этом моменте Малика заметно передёрнуло. Он, наконец, оторвал взгляд от Альтаира и перевёл его на брата. Теперь вместо некого замешательства в нём сочился укор, а парень, явно поняв, что сболтнул чего-то лишнего, примолк да в темпе вальса завершил повествование, чуть съехав на стуле и отвернувшись в сторону. Ещё бы, под таким испепеляющим взглядом даже Гитлер бы остановил войска, велел их распустить, а после вернулся к полотнам и кисти, до конца своих дней вырисовывая каракули, не говоря уже о том, какая гнетущая обстановка повисла в коридоре, от которой по спине пробегал холодок.