Don't let me be misunderstood

Марк сидел на кровати, закутавшись в одеяло, словно в кокон, и прислушивался к тишине за дверью. Небо заволокло тучами, и оно было серым и тёмным, будто кто-то сверху напустил сигаретного дыма. И Марк бы подумал, что его таким делает ночь, если бы часы на тумбочке не показывали, что уже давно наступило утро. Снаружи то и дело раздавались шаги и шёпот, но это случалось настолько редко и настолько неожиданно, что Марк вздрагивал и напрягался, думая, что вот-вот — и дверь откроется, и его еле восстановленное равновесие полетит к чертям. Но дверь не двигалась, звуки затихали, Марк подавлял в себе разочарованный вздох и кидал обеспокоенный взгляд на светящийся зелёным в полутьме циферблат: время давно перевалило за девять часов, а их до сих пор никто не позвал на зарядку. Положив подбородок на прижатые к груди колени, Марк удерживал себя в состоянии лёгкого беспокойства, не давая ему перерасти в полномасштабную истерику и точно испортить такой знаменательный день. Он был не в силах ни лечь спать, ни начать бодрствовать; его взгляд с паучьей неторопливостью блуждал по стенам и потолку, но всё же чаще он задерживался на ДонХёке. Тот спал непринуждённо: одеяло съехало до пояса, открывая взгляду смуглую кожу, покатые плечи и раскиданные по кровати изломы рук. Поза младшего выглядела неудобно и нарочито небрежно, будто он не знал, каким образом лучше разместить своё тело на белых простынях, поэтому разлёгся как попало, что ни в коем случае не мешало ему спать. Его грудь медленно вздымалась и опускалась, и Марк, как зачарованный, смотрел на косые тени едва проступающих под смуглой кожей рёбер и еле поблёскивающий в рассеявшемся свете жетон. Красный рот ДонХёка был приоткрыт, и он тихонечко сопел, не ведая, через какие страдания проходит его друг. Первым, что увидел сегодня Марк, открыв глаза, был ДонХёк, и он же был последним, что старший увидел вчера, перед тем как его окончательно свалил сон. Марк долго не мог заснуть. Он пялился на тёмный силуэт на кровати напротив до боли в глазах, пока в его голове проносились моменты прошедшего дня. Он всё думал, думал и думал о занесённой для удара руке Пакпао, о грозном голосе папы Тэна, о хлопнувшей двери и о лице Джонни, когда он увидел ту женщину. Его младшую сестру. Вспоминая реакцию отца, Марк понял, что отец и не узнал её сначала. Джонни вышел к ней на улицу, видно, пытаясь разглядеть её черты в свете фонаря, а потом, когда до него дошло, кратко кинул: «Тебе лучше уйти», — и Марк попятился, увидев суровое выражение отца, идущего домой. Джонни уже собирался закрыть дверь, когда девушка схватила его за руку и отчаянным голосом сказала: — Оппа, пожалуйста, давай поговорим, это очень важно. — ДжунЁн, мы с тобой двадцать лет не разговаривали, о чём нам говорить сейчас? Ночь на дворе, езжай в отель. — Нет, оппа, это важно, выслушай. Они так и боролись друг с другом — раздражённый голос Джонни против плаксивого писка этой женщины, — пока, привлечённый шумом, не пришёл Тэн. Он, похоже, в отличие от своего мужа, сразу узнал непрошенную гостью: никак иначе Марк не мог объяснить его резко побледневшее лицо. — Что она здесь делает? — Тэн возмущённо скрестил руки на груди: движение, которое Марк сегодня видел много раз, и которое не предвещало ничего хорошего. — Она не боится, что в неё вселится демон? Что её больше не пустят в церковь? Что она заразится гомо?.. — Тэн, перестань. Тихой тенью за папой пришли ТэЁн и ДонХёк, робко заглядывающие в беспорядок прихожей. Ища поддержку в пришедших, Марк быстро подошёл к ним и спросил у старшего брата: — Кто эта девушка? Но ТэЁн только пожал плечами. Он тоже был в полном замешательстве. — ЁнХо-оппа, пожалуйста, выслушай, — женщина чуть ли не плакала, старательно отводя взгляд от тяжёлой фигуры папы Тэна. — Я еле нашла тебя, ты не можешь просто выставить меня за дверь. — Десять лет назад мы думали точно так же, — едко заметил Тэн, но Джонни шикнул на него, и он замолчал, присмирев. — Это здорово, что ты решила найти меня, — сказал Джонни, его рука сжимала запястье так называемой ДжунЁн, вцепившейся в его рукав, и по тому, как медленно он говорил, можно было понять, с какой тщательностью он подбирал слова, — но было бы ещё лучше, если бы ты сделала это немного раньше. Всё это время между нами не было ничего общего, и я не вижу смысла восстанавливать отношения. Езжай домой. — Оппа, мне негде остановиться. Мужчины переглянулись в замешательстве. Джонни тяжело вздохнул, выглядя ужасно уставшим, в то время как Тэн возмущённо закусил губу, явно еле сдерживаясь от того, чтобы разразиться воплями негодования. Крепкая ладонь легла на плечо Марка, и он почувствовал, как его уводят из прихожей. — Пойдёмте спать, парни, — услышал он голос ТэЁна, пока его и ДонХёка вели вдоль освещённого коридора, — комендантский час. «Бред», — подумал Марк, ведь у них никогда не было комендантского часа — по крайней мере, официального, — и уж ТэЁн-то точно его не соблюдал. Но Марк позволил своему брату увести себя подальше от прихожей, в которой развернулась незапланированная драма. Последним, что услышал Марк перед тем, как завернуть в гостиную, был голос ДжунЁн. — Папа умирает, — сказала она, и Марк резко дёрнулся назад, инстинктивно устремившись обратно по коридору. ТэЁн схватил его за руку и, прежде чем Марк успел начать сопротивляться, толкнул его вверх по лестнице. ТэЁн не пошёл в ту ночь к себе. Он сидел на кровати Марка и даже не думал взять в руки смартфон — просто пялился в пустоту. Марк чувствовал пальцами ног тепло и тяжесть брата, и это ощущалось как тогда, в Америке, когда они были только вдвоём в пустой и тесной квартирке где-то на забытой богом окраине Нью-Йорка. Марк тогда часто плакал, укрывшись своим одеяльцем, а ТэЁн, переполненный жалостью и детской нежностью, гладил его дрожащие плечи через плотную ткань. Сейчас ТэЁн стал мужчиной, и былые чувства оказались спрятаны где-то глубоко внутри него, но когда Марк вздыхал особенно тяжело, он всё так же мог чувствовать, как горячая ладонь похлопывает по его телу: скупое выражение безмолвной поддержки. Марк не знал, сколько времени он провёл, предаваясь болезненным воспоминаниям, но очнулся он, только когда услышал чужой голос. — ТэЁн ушёл? — прохрипел ДонХёк, потягиваясь, и Марк усмехнулся, увидев в кривом зевающем лице сходство с сонным щенком. — Похоже на то. Они сидели в тишине несколько секунд: точнее, Марк сидел, а ДонХёк лёжа досматривал последний сон, не в силах разлепить глаза. Когда младший наконец-то смог вырвать себя из царства Морфея, он опёрся спиной о стену и бросил взгляд на смотрящего в пустоту друга. Явно ужаснувшись чужому помятому виду, ДонХёк спросил: — Ты как? — через напускное безразличие прорывалось беспокойство, и Марк спрятал лёгкую улыбку в коленях, чтобы ДонХёк не напридумывал себе чего-нибудь. — Жить буду, — пробубнил Марк в одеяло. — Отлично, одним мертвецом меньше, — это была абсолютно неуместная шутка, но Марку почему-то стало смешно, и он сдавлено хихикнул в одеяло. ДонХёк выглядел удовлетворённым реакцией друга на их короткий диалог. Он уже собрался добавить что-то ещё, как дверь открылась. — Встаём, мелочь, завтрак стынет, — вместо привычного Тэна на пороге показался ТэЁн, и это внутренне насторожило Марка. ТэЁн, впрочем, не выглядел впечатлённым хмурым взглядом, брошенным на него. Он невозмутимо прошёл к кровати младшего брата и, взяв того за ухо, начал с каким-то садистским весельем тянуть его вверх. — Ну-у, сколько тебе исполнилось? Сколько раз будем тянуть? — Пятнадцать мне, пятнадцать! — воскликнул Марк: его смех смешался с криками, пока он всеми силами пытался отбиться от брата. — Пусти, ТэЁн! Что ты будешь делать, если я стану слоном? — Ничего страшного, у меня ещё один брат есть. — Э-эй! Отражение Марка неуверенно хмурило брови, пока он чистил зубы перед зеркалом. Сплюнув белую пену в раковину, Марк внимательно всмотрелся в лицо напротив: бледное и с тёмными кругами под глазами, оно несло в себе следы ночных переживаний. Он давно не чувствовал себя таким разбитым — возможно, с тех самых пор, как между ним и ДонХёком установился хрупкий мир, — и найти себя в таком ужасном состоянии в настолько важный день... Марк испустил разочарованный вздох. Зачерпнув ладонями бодряще холодной воды, мальчик ополоснул лицо, а потом вслепую потянулся за полотенцем. Мысли сами невольно возвращались туда, где вчера вечером он по неосторожности запустил цепочку взрывных реакций, выбивших почву из-под ног и оставивших всё их семейство в подвешенном состоянии. Марк чувствовал себя виноватым в случившемся, но ещё больше он чувствовал себя потерянным. Люди, которых он называл своими родителями, теперь казались ему незнакомцами. Марк больше не знал, как вести себя с ними, как разговаривать и смотреть в глаза. Вчера они не просто удивили его, они его напугали. Потому что Марк совсем не знал, что Тэн был способен выгнать своих родственников из дома, а у Джонни может быть такое свирепое выражение лица. Эти двое всегда были такими любящими и жизнерадостными, а теперь... Теперь Марк не знал, что и думать. Ещё и эта женщина, решившая заявиться в самый неподходящий момент с шокирующими новостями. Родители позволили остаться ей на ночь, Марк уверен в этом: пытаясь заснуть, он слышал женский голос в коридоре и чувствовал, как ТэЁн напрягался каждый раз, когда за стеной проносились шаги. Марку ещё тогда не понравилось то, что незваной гостье разрешили переночевать, а сейчас он и вовсе представить не мог, как будет проходить утро. Хотя, надо признать, что поведение ТэЁна сегодня слегка расслабило его. Возможно, если брат вёл себя так непринуждённо, действительно, не о чем было волноваться. Марк опустил полотенце и внимательно всмотрелся в лицо в зеркале. Да, этот парень напротив всегда любил драматизировать, он способен был превратить падение бумажного кораблика в крушение Титаника, с него сталось бы. «И в этот раз он опять реагирует чересчур бурно, — сказал себе Марк, хлопая по красным от трения щекам, — не дай ему испортить себе день». Дверь ванной открылась, и в помещение вполз ДонХёк, голый по пояс и с полотенцем наперевес. Увидев его лохматую макушку, Марк поспешно засобирался. — Ты будешь принимать душ? — спросил ДонХёк, кидая полотенце куда-то в угол и потягиваясь. — Если да, то я с тобой. Ты слишком долго умываешься, я устал ждать. — Я уже ухожу, — Марк стремительно рванул из ванной, не пожелав наблюдать за тем, как всё ещё сонный ДонХёк неуклюже стаскивает с себя домашние штаны. Вообще, Марк планировал принять душ этим утром, но ни в коем случае не с ДонХёком. С недавнего времени младший раскрепостился и перестал стесняться своей наготы: спал в трусах, расхаживал по комнате голышом, и всё это вызывало в Марке, драпирующимся в тридцать три одежды, необъяснимый протест. Реакция собственного тела на чужую обнажённую кожу смущала и пугала, поэтому старший решил свести контакт с полуголым другом к минимуму. А то мало ли что. Марк спускался вниз уже в приподнятом настроении: он смог уговорить себя, что пусть это утро и не было похоже на обычное утро его дня рождения, ничего плохого ещё не произошло. И не произойдёт. В конце концов, это всё ещё был его день, и никто не мог его испортить. По крайней мере, Марк так думал, пока, приближаясь к кухне, не услышал напряжённые голоса. Он замер, не решаясь подойти к приоткрытой двери. — ЁнХо-оппа, ты не понимаешь! — кричал женский голос. — Папа умирает от рака. Ему осталось жить всего ничего... Разве... разве тебе не грустно? — Я... ДжунЁн, это... это ужасно. Это правда ужасно, — отвечал голосу Джонни, — но я не общался с вами почти двадцать лет. Наши пути разошлись, и не по моей воле, заметь. Я правда не понимаю, как теперь ваши семейные проблемы касаются меня. — ЁнХо, ты не представляешь, через что родителям пришлось пройти... Ты хоть знаешь, какого это, когда твой сын?.. Я тоже была шокирована, когда узнала, что ты... кто ты. А родители? Им было тяжело, когда ты ушёл... — Ты хотела сказать, когда они выгнали меня? — Они всегда любили тебя, как никто другой!.. Они так расстроились, когда узнали, что у них не будет внуков. Ладонь Марка непроизвольно сжалась в кулак. Он так и знал. Мир вокруг никогда не увидит в них полноценную семью — только кучку людей, собравшихся вместе. — Что за бред? У них есть внуки — один перед тобой печёт блины, а два других сейчас спустятся. Да и ты, я думаю, не бесплодная. — Оппа, семью могут создать только мужчина и женщина. За стеной послышался нервный смех. Марк долго не мог понять, кому он принадлежит, и лишь потом до него дошло, что это был папа Тэн. — В таком случае, ты можешь возвращаться в Корею со своими убеждениями. Одна, — голос Джонни звучал жёстко, и Марк прекрасно понимал, почему — он и сам был зол, — и всем остальным можешь передать то же самое. — Оппа, в такое время не стоит держаться за свои убеждения. Родителям плохо, они только о тебе и говорят. Папа не сможет упокоиться с миром, если ты не простишь его. — Это ему так пастырь сказал? — ЁнХо! Прекрати ёрничать, это серьёзно! Марк тяжело выдохнул, пытаясь успокоиться. Не было никаких сил слушать этот разговор. Невольно его взгляд упал на алтарь в гостиной, где статуэтка Будды махала ему пухлой рукой и умиротворённо улыбалась. Ароматические свечки, обычно зажигаемые папой Тэном по утрам, уныло чернели, догорев ещё прошлым вечером. Про фотографию Марка этим утром никто так и не вспомнил, но вместо неё на алтарь были выложены семейные снимки, некоторые даже без рамок. Обычно они были рассредоточены по всему дому, каждый на своём месте, и редко бывало, чтобы они все были собраны вместе, будто кто-то перебирал их и так и оставил, не заботясь о том, чтобы вернуть туда, откуда взял. Плохое зрение часто подводило Марка, но иногда ему не нужно было видеть, чтобы знать, что изображено вдалеке. Он мог воспроизвести эти снимки с закрытыми глазами: он любил смотреть на них в минуты сентиментальности или вместо того, чтобы вытирать с полок пыль. На большинстве этих фотографий был молодой Тэн: Джонни много снимал его там, в Америке, где они познакомились. На всех прочих была их семья в разных вариациях: то Марк с ТэЁном сидят в кафе, то они все вчетвером лежат на пляже, то Тэн и ТэЁн пародируют животных из полотенец на кроватях отеля в Египте, куда они как-то ездили отдыхать. У Марка была хорошая жизнь, которую он проживал с хорошими людьми, и он ненавидел то, с какой небрежностью его семейные фотографии были раскиданы по столу. Эти снимки — это память, их главная драгоценность. Никто из членов семьи Тэна и Джонни не оставил бы их валяться, будто они какой-то хлам. На секунду Марк представил, как тонкая женская фигура в целомудренной синей юбке стоит перед алтарём чужого ей бога и перебирает фотографии, цепкими пальцами сминая хрупкую бумагу. Это видение взбесило его. — Ты прости, конечно, но это просто абсурд, — вдруг встрял в разговор Тэн, до этого молчавший, — мне Джонни объяснил уже, что это не моё дело, но я просто не могу остаться в стороне, когда кто-то несёт откровенный бред! Сначала вы бьёте ребёнка, водите его по экзорцистам и выгоняете из дома просто потому, что он гей, а потом вы хотите, чтобы он вам стакан в старости подал и похороны организовал? Ты не находишь это смешным? — Всё не так! — О, нет, дорогая, всё именно так! Марк вздрогнул, когда ему на плечо легка чужая ладонь. Он обернулся и увидел ДонХёка. Волосы младшего были влажными после душа, а футболка промокла от капель воды, стекающих за шиворот. — Ты чего? — спросил ДонХёк, смотря на друга как-то странно, и Марк поспешил отвернуться. — Ничего. — Тогда пойдём? Ладонь ДонХёка соскользнула с плеча Марка, проехалась по его руке, едва касаясь пальцами, а потом и вовсе исчезла, оставив на коже неуловимое покалывание. Пока Марк стоял, не зная, что делать, ДонХёк решительно открыл дверь и зашёл в комнату. Голоса стихли. Когда Марк появился на пороге, обеспокоенные взгляды находящихся в помещении нашли его силуэт. Все вокруг выглядели неловко и озадаченно, будто не зная, как плавней перейти от жаркой ссоры к радостному чествованию именинника. Марк как можно непринуждённее оглядел комнату, но, наткнувшись взглядом на три полных стакана на столе и бутылку рядом с ними, озадаченно выгнул бровь. Бутылку Марк признал сразу — это был виски, который родителям когда-то привезли друзья из Шотландии. Он пылился на верхней полке одного из кухонных шкафов уже несколько лет, своим выпуклым пузом отражая свет лампы и любопытные взгляды друзей ТэЁна, покушавшихся на неё. Родители никогда не доставали её, а детям о ней и думать запретили: говорили, мол, хороший алкоголь, надо приберечь для особого случая. Похоже, сегодня этот случай настал. И это явно было не пятнадцатилетие Марка. После нескольких секунд замешательства на лицах присутствовавших появились зыбкие подобия улыбки, готовые в любой момент рассыпаться, словно карточный домик. — О-о, смотрите, кто спустился! — Это корейский император? — Нет, это наш Марк! Родители разразились криками и поздравлениями, и их руки, раскрытые для объятий, сжались вокруг спины и шеи сына, одаривая его радостью и любовью. И вроде всё было как всегда: всё те же шутки Джонни и сентиментальные речи Тэна о том, что он помнит Марка ещё пятилетним, всё те же танцующие улыбки и восхваления их самого лучшего ребёнка. Ритуал, повторявшийся из года в год, не был нарушен, скорее даже повторен до мелочей, но всё равно что-то было не так. Марк долго не мог понять, что, а потом посмотрел в глаза родителей и осознал: пусть они улыбаются и протягивают к нему свои руки, они не здесь. Они не с ним. Они где-то в другом месте, где второго августа существует что-то более важное, чем день рождения сына. И пусть Марку сегодня исполнилось пятнадцать, пятилетний ребёнок всё ещё был жив внутри него. И этому пятилетнему ребёнку не понравились фальшивые улыбки, которыми он был окружён. — ТэЁн приготовил нам вкусный завтрак, — Тэн приобнял Марка за талию и повёл его к столу. — Твои любимые панкейки, — зачем-то прокомментировал Джонни, как будто сам Марк не мог увидеть гору блинов на тарелке, которую ТэЁн выставил на общее растерзание. — Мы даже кленовый сироп купили, прямо как в Америке. — И взбитые сливки. — И горячий белый шоколад. — И свежие фрукты. — Клубника, черника, малина — всё, как ты любишь. Отчаянные попытки родителей сделать вид, будто ничего не происходило, навлекали на них всё больше подозрений. Марк, пусть и был чем-то необъяснимо расстроен, всё равно старался этого не показывать: с благодарной улыбкой он сел за стол и позволил домашним обслужить его, делая горячий шоколад, накладывая панкейки в тарелку и надевая ему на голову праздничный колпак. — С днём рождения, — робко сказала женщина, присутствие которой Марк старался игнорировать, как мог, и в тот момент, когда их взгляды пересеклись, их обоих накрыла волна неловкости. — Спасибо, — тихо сказал Марк и поклонился. А в голове стучало одно-единственное: «Уйди уже, ты всё портишь». — Марк, мне кажется, у тебя появились морщины, — ДонХёк дотронулся до лба друга указательным пальцем, разглаживая складки, и Марк недовольно помотал головой, сбрасывая касание. Только в этот момент он понял, что всё это время хмурился и выглядел крайне сконфужено. — Это всё старость, отвечаю. — Это не старость, это жизнь с тобой. — Не может быть, я ведь такой мальчик-зайчик. ДонХёк взял в руки салфетку и сделал большие глаза, копируя кота из «Шрека», и Марк фыркнул, потому что до милого создания мелкому было как до луны пешком. — Фу, ДонХёк, перестань, выглядишь, как гоблин, — скривился ТэЁн, последним занимая место за столом. — Ну и что, ты вообще видел себя после тренировки? Ты просто чудовище! — Спокойно, парни, день только начался, у вас ещё будет время подраться, — сказал Джонни, поднимая кружку с кофе, и все вокруг повторили это движение. Марк просиял, когда отец обратился к нему: — С первым днём пятнадцатилетия, Марк Ли. — С днём рождения! — подхватил Тэн поздравление мужа, и семья дружно чокнулась кружками, сотрясая маленькую кухню смехом, звоном фарфора и аплодисментами. ДонХёк, не знавший об этой семейной традиции, на секунду замешкался, так что всем вокруг пришлось самим тянуться к нему. Озадаченное и смущённое выражение лица младшего заставило Марка улыбнуться. И всё-таки он милый, этот ДонХёк. — Здорово видеть, что вы похожи на настоящую семью, — заскрипел неловкий женский голос на другом конце стола. Горячий белый шоколад Марка, который он любил так сильно, что родители заказывали его из Англии и разрешали пить только по праздникам, сразу потерял всякий вкус. — Мы и есть настоящая семья, — с нажимом ответил Джонни, и Марк впервые увидел, какими напряжёнными, на самом деле, были все, сидящие на кухне. И всё из-за этой женщины. Дальнейшая трапеза продолжалась в неловком молчании. Джонни, обычно разговорчивый и суетливый, устало ковырял палочками блин; Тэн то и дело кидал хмурые взгляды на другой конец стола, хлопал мужа по плечу и говорил ему что-то на ухо, на что тот реагировал вялыми кивками. ТэЁн предпочёл представить, что далеко от этого места, поэтому большую часть времени он пялился в телефон, едва ли притрагиваясь к еде. Единственным, кто помнил о том, какой сегодня день, был ДонХёк, смотревший на Марка преданными глазами и отворачивавшийся каждый раз, когда друг глядел на него в ответ. Марк смотрел на взгромождённые у него на тарелке панкейки, взбитые сливки и ягоды, щедро политые кленовым сиропом, и не испытывал никакого желания есть всё это. Единственным, что его утешало, было то, что утром дня рождения никогда не происходило ничего особенного. Всё веселье начиналось к вечеру, когда приезжали гости, а родители выходили во двор жарить барбекю. — Когда сегодня начинается праздник? — спросил Марк, чтобы как-то разбавить тяжёлую атмосферу. — Бабушка и ПакПао же приедут, да? Тэн и Джонни неловко переглянулись и положили свои палочки на стол: они всегда так делали, когда намечался серьёзный разговор. — Мы как раз собирались сказать тебе, — Тэн облизал пересохшие губы и улыбнулся, явно стараясь успокоить Марка, но его тактика ни черта не работала. — Погода сегодня плохая. Опять обещают шторм. Мы, — он посмотрел на Джонни, ища у него поддержки, и тот крепко сжал ладонь мужа и оживлённо закивал, подтверждая его слова, — решили перенести праздник на следующие выходные. Как раз солнышко будет. — Ясно. Марк хотел сказать родителям, что они лжецы, что праздника не будет не из-за погоды, а из-за того, что отец Джонни умирает от рака, и именно поэтому они сидят здесь со сложными лицами, придумывая нелепые оправдания своему решению отменить день рождения сына просто. Просто потому что. И Марк бы понял это: ему ведь было уже пятнадцать, он знал, что люди не переезжают на звёзды, а умирают, но родители вели себя так, будто он не был в состоянии понять их великой печали, и это выводило его из себя. — Разве вы не собираетесь в Корею на следующей неделе? — спросила ДжунЁн с другой стороны стола, до этого терпеливо наблюдавшая за семейной сценой. Марку не нравилось, как эта женщина смотрела на них: будто было что-то неправильное в том, что они просто жили своей жизнью. — Мы сказали, что мы подумаем об этом, — холодно отозвался Джонни. — Зачем вам надо в Корею? — спросил Марк, лишь смутно понимая, что происходит вокруг, но не похоже, чтобы кто-то собирался вводить его в курс дела. Будучи зажатым между двумя вражескими группировками, слишком раздражёнными друг другом, чтобы кому-то что-то объяснять, Марк обратил свой взгляд на старшего брата. ТэЁн был единственным, кто не был вовлечён в ссору, но, скорее всего, знал о происходящем, однако он предпочёл проигнорировать младшего и молчаливо уставился в свой телефон. — Ты будешь сожалеть, если не поедешь, ЁнХо, — не унималась ДжунЁн тем временем, и её плаксивый тон начинал действовать на нервы, — не глупи! — Ты уже нашла отель, ДжунЁн-ши? — спросил Джонни, мастерски проигнорировав основной предмет разговора. — Ты больше не можешь оставаться здесь... — Ты серьёзно выставишь сестру на улицу? — Ты серьёзно называешь себя его сестрой? — взорвался Тэн. — После... После всего, что ты, чёрт возьми, сделала? — Тэн, я прошу тебя, — взмолился Джонни, пряча лицо в ладонях, будто это могло помочь ему спрятаться от разразившегося конфликта. — Прости меня, Джонни, но эта женщина не имеет права нас ни в чём упрекать, — Тэн снова повернулся к другому концу стола, и черты его лица, до этого смятые сочувствием и виной, теперь окончательно огрубели. Он выставил палец вперёд и обвинительно произнёс: — Ты не имеешь права нас упрекать. Я прекрасно помню, как ты захлопнула перед нами дверь, когда мы приехали в Корею мириться с родителями Джонни. Ты даже слушать нас не стала. А мы были с годовалым ребёнком. — Я не знала, что делать! Я была шокирована! Не каждый день видишь, как твой брат сходит с ума и заводит семью с другим мужчиной... — Да объясните мне кто-нибудь, что здесь происходит?! — закричал Марк, ударив обеими ладонями по столу так, что вздрогнувший от неожиданности ТэЁн выронил свой телефон. — Хватит игнорировать меня! Я устал от этого! — Марк, только ты не начинай, — Джонни устало потёр переносицу: выглядел он так, будто за эту ночь постарел лет на пять, но разъярённого Марка это ни капли не волновало. — Я не начинаю, я просто хочу. Знать. Какого. Чёрта. Здесь. Творится?! — МинХён, мы сейчас чертовски не в настроении, — жёстко отрезал Тэн, вдруг обращая свой острый взгляд на воинственно вытянувшегося сына. — Давай ты не будешь вести себя, как ребёнок, и войдёшь в наше положение? Марк был ошарашен. Второго августа никто не повышал на него голос. И никто не говорил с ним так во все остальные дни года. Этот предосудительный тон не должен был быть обращён к нему — он должен был предназначаться женщине на другом конце стола. К женщине, что заявилась к ним без приглашения и испортила его праздник. — Как я могу войти в ваше положение, если я не знаю, в чём дело? Хватит вести себя так, будто меня не существует! Хватит злиться на меня! Я просто... я просто хочу помо... — Ты поможешь, если немножко успокоишься и дашь нам самим разобраться. Тэн с громким «чпок» откупорил бутылку виски и налил золотую жидкость в гранёный стакан. Марк со злостью наблюдал за тем, как папа предлагает алкоголь Джонни, а потом непринуждённо наливает виски прямо в утренний кофе, к которому Со сегодня даже не притронулся. ТэЁн, обычно бы не преминувший возможностью попробовать напиток, только с опаской смотрел на молчаливое взаимодействие родителей. ДжунЁн на другом конца стола усмехнулась, но тут же спрятала усмешку в целомудренный рукав. Марк уверен, это заметили все. — Садись, — тихо сказал Тэн, даже не смотря на сына, — закончим завтрак. Издевательски спокойный тон отца окончательно взбесил Марка. — Нет, я лучше уйду и дам вам самим во всём разобраться, — его треснул от начинающейся истерики, и он замолчал. Извиняющиеся и сочувствующие взгляды кислотой проедали его гордость, и Марк, задыхаясь от возмущения и гнева, решил, что он больше не хочет оставаться в этом злосчастном месте. Ничего не сказав, он выбежал из кухни. Требующий вернуться голос Тэна не смог остановить его на пути к лестнице, зато у горячей ладони ТэЁна это получилось. — Марк, возьми себя в руки, — Марк вырывался, пытаясь сбежать вверх по ступенькам, но старший брат держал крепко, — подумай о том, какого сейчас папе. Ему тяжело. Окажи ему поддержку. Да послушай же ты! ТэЁн дёрнул младшего за руку и полностью развернул его к себе. Своими ладонями он сжал его плечи, таким образом удерживая его на месте. — Марк, ты отличный парень. Ты лучший младший брат, лучше и пожелать нельзя. Но сейчас ты ведёшь себя неадекватно. Да, папа немножко перегнул, но нет ни одной причины так бурно реагировать, вот правда. Если хочешь, чтобы к тебе относились по-взрослому, веди себя, как взрослый. — Я знаю, но это не повод так разговаривать со мной! Они отменили праздник, они ругаются, что ещё они будут делать сегодня, а? — Никто не ругается, просто все напряжены, пойми ты! — горячо заявил ТэЁн; его пальцы ещё сильнее сжали плечи Марка, и младший поморщился от боли. — Это не из-за тебя, это из-за этой женщины. Она просто всех поставила на уши! Но скоро она уедет, и мы отпразднуем твой день рождения как обычно, — он застыл, не зная, что ещё сказать, а потом его брови выгнулись, выдавая переживание, и он мягко провёл ладонью по руке брата. — Так что не нервничай. — Я не нервничаю! — возразил Марк, но он был настолько напряжён, что его тело пульсировало и болело. — Я знаю, что это из-за неё! Она всё портит, ТэЁн! Ты видел, как она смотрит? Видел, как она усмехнулась? Она считает нас пустым местом. Ей смешно, что мы «играем» в семью! — Марк изобразил пальцами кавычки и зло топнул ногой, как ребёнок. ТэЁн закусил губу, похоже, не зная, как помочь брату в этой ситуации. — Но ты же знаешь, что это не так, — стал он терпеливо убеждать мальчика, но Марк мог слышать отзвуки стали в его голосе, говорящие о том, что старшему очень скоро надоест этот цирк. — Родители очень любят тебя. Они даже усыновили ради тебя ДонХёка. А он первое время вёл себя не лучше, чем ДжунЁн. Марк посмотрел на брата в неверии. — Ты не можешь говорить так о ДонХёке, — севшим голосом сказал он, отступая вверх по лестнице, — даже не думай сравнивать их. — Да брось, Марк, ты прекрасно знаешь, о чём я — ты больше всех от него натерпелся. — Я ничего не терпел, — нетерпеливо отрезал Марк, злясь всё больше, — а ты — тем более! — Почему ты вообще оправдываешь его? — голос ТэЁна наконец зазвучал в полную силу: он развёл руки в сторону, и это с головой выдало его раздражение. Несколько секунд он выглядел так, будто был готов разразиться дальнейшей тирадой, но потом он опустил руки. Его брови поползли вверх, а глаза расширились, будто он познал какую простую истину. Марк испугался. — Марк, тебе... тебе нравится ДонХёк? — Парни?.. — Марк крупно вздрогнул, когда увидел ДонХёка в лестничном проёме позади старшего брата, а потом застыл, как вкопанный. Фигура ДонХёка перекрыла весь свет из окон гостиной, и узкий коридор погрузился во тьму, скрывшую выражение ужаса, заставшее у Марка на лице. ДонХёк продолжал говорить, но старший ничего не слышал, потому что его сердце билось так громко, что, казалось, он оглохнет. — Наконец я нашёл вас! Там такой кошмар твори- Голос ДонХёка утонул в воде. Марк стоял неподвижно несколько секунд, его сломанные дрожью пальцы были не в силах разжать деревянные перила. Когда глаза ТэЁна сверкнули беспокойством в темноте, Марку захотелось убежать и спрятаться, чтобы никто больше не смотрел на него, не ругался на него, не говорил всякий вздор про него. Похоже, его лицо выглядело настолько бледным и шокированным, что старший всерьёз забеспокоился. ТэЁн сделал шаг навстречу брату и позвал его по имени, протягивая руку для того, чтобы потрепать мальчика по плечу. Но Марк дёрнулся, как от тока, и рванул вперёд. — Марк! Стой!.. МИНХЁН! Марк оттолкнул от себя руки ТэЁна, спихнул ошарашенного ДонХёка с прохода и пулей вылетел в прихожую. Там он, пользуясь чужим замешательством, схватил свои кроссовки, и, не обуваясь, выбежал на улицу. Дверь хлопнула за его спиной, отрезая пути к отступлению, но Марку было всё равно. Босой, он бежал по влажной траве, и камни и ветки деревьев впивались в нежную кожу стоп, заставляя его закусывать губу от боли. Чертыхаясь и хромая, он добрался до калитки и выбежал за ограду, надеясь только на то, что когда его спохватятся и станут искать, он будет уже далеко. Он не хотел никого видеть сейчас. Всё, чего он хотел — это побыть в одиночестве. Небо было настолько серым и тёмным, что утро напоминало вечер, а это всегда было предвестником беды. Марк прожил в Таиланде достаточно долго, чтобы это знание въелось в его мозг так же прочно, как «Отче наш» — в память христианина, но ему было слишком больно, чтобы цвет неба заботил его. Ему было больно физически, когда голая кожа проезжалась по асфальту со всеми его неровностями; и ему было больно в душе. И эта боль, эта невыносимая мука, разгоревшаяся в тяжело дышащей груди, заставляла его бежать вперёд, жмуря глаза. Бежать, несмотря ни на что. — Марк! Знакомый голос донёсся, будто из другой реальности. Вместе с ним донеслось эхо поспешных шагов, и Марк остановился. Сила, влекущая его вперёд, всё ещё пульсировала в его теле, и он мог бы сбежать, если бы захотел. Но он не хотел. Вернее, это было бы бессмысленно. Ты не можешь скрыться от того, кто постоянно в твоей голове. — Ты так неожиданно убежал, — голос ДонХёка срывался из-за долгого бега и тяжёлого дыхания, и, если бы Марк обернулся, он бы наверняка увидел, как сильно раскраснелись щёки друга и как сильно взлохматились мокрые после душа волосы. Но Марк не оборачивался. Ему было страшно, что, посмотрев на ДонХёка, он поймёт, что тот всё слышал. Поэтому он смотрел то на небо, то на уходящую в высоту улицу, то на тротуар у себя под ногами. Но ни в кем случае — назад. — Не хочешь объясниться? Марк молчал. Он не знал, что должен был сказать. Что он был виноват, но не хотел признавать свою вину? Что он был обижен, растерян, зол и разочарован и в своей семье, и в себе? Что у него в груди будто кто-то вставил нож и крутил его по часовой стрелке, заставляя Марка сходить с ума от боли и собственной желчи? Что? Солёная слеза сорвалась с подбородка Марка, и вместе с ней о плитку тротуара ударились первые капли дождя. Он всё ещё был бос и в домашней одежде, медленно отдающей своё тепло продрогшей и душной улице, и слёзы с удвоенной силой побежали по его щекам, когда он понял, что мог бы сейчас сидеть на кухне, есть панкейки и распаковывать подарки. Не проронив ни звука, он подошёл к ближайшей скамейке и тяжело опустился на неё. — Пошли домой? — предложил ДонХёк, но Марк только упрямо помотал головой. Ему было стыдно, что друг видел его в таком состоянии, но он не мог перестать шмыгать носом, а его плечи не могли перестать вздрагивать от беззвучных рыданий. Марк хотел открыто отказать ДонХёку, но он боялся, что его голос будет дрожать и срываться, поэтому вместо всяких слов он просто еще раз помотал головой. Над мальчишками повисло молчание. Марк надевал кроссовки, кажется, целую вечность, шипя от боли и возясь со шнурками, и очень удивился, когда, подняв голову, увидел смуглую ладонь, протянутую к нему. — В таком случае, я знаю одно отличное место, — сказал ДонХёк, и Марк с удивлением осознал, что смотреть на него было совсем не так страшно, как он себе представлял, — если хочешь, мы можем поехать туда. Только не реви, плакса. Дождь медленно усиливался, прогноз погоды обещал шторм, а Марк не имел ни малейшего представления о том, как они собирались добираться до центра: полуголые, ободранные и без денег. Марк мог бы сказать нет; ему следовало сказать нет, и тогда бы они пошли домой, Марк бы извинился перед родителями, братом, и всё наладилось бы. Но он не мог этого сделать: он разогнался слишком сильно, чтобы так просто остановиться. А ещё ему хотелось подержаться с ДонХёком за руки, и он не собирался упускать эту возможность. — Сам ты плакса, — огрызнулся Марк, вставая на ноги. ДонХёк ухмыльнулся ему, переплёл их пальцы, и сердце Марка пропустило удар.