Девять джиннов

       Дождь, мерно стучащий по оконному стеклу, в сочетании с серостью пейзажа на улице погружал комнату в какое-то пугающее спокойствие.        Дария сидела на кровати, уткнувшись носом в колени, и рассеянно слушала шорох за окном. Её взгляд был устремлён в одну точку на покрывале, но в глазах напрочь отсутствовал хоть намёк на ясность мысли. Да и в голове, к сожалению, было ненамного лучше.        Какие-то разрозненные урывки воспоминаний, ощущений и умозаключений вспыхивали в сознании Дарии, чтобы в следующий же миг раствориться, словно их никогда и не было. Картинки из сырого тёмного переулка перемешивались с запахом яблонь из школьного двора; тяжёлый металлический привкус растворял ощущение умиротворения от вида искрящейся синей бабочки; стук клавиш сопровождал яркое ощущение присутствия за спиной, которое исчезло пару дней назад и которого почему-то теперь так не хватало...        Дария никак не могла собраться: в этой пустыне зыбучей тоски она словно растеряла каждую частичку себя. Она уже совершенно перестала понимать, чего хочет: то ей казалось, что одиночество помогает привести мысли в порядок, то оно снедало её и заставляло буквально молить о компании; то она раздражалась солнцу, будто насмехающемуся над её состоянием из-за облаков, то хотела разогнать тучи и этот тяжёлый, пробирающий до глубин души дождь. Единственным, чего она хотела неизменно, было вернуться на неделю назад и остановить Райана.        Раньше, когда Дария чувствовала себя потерянной, она всегда невольно тянулась к левому запястью. Касаясь серебристого браслета, она непременно улыбалась: само его появление в её жизни позволяло ей думать, что она не одна, что она тоже может быть кому-то нужна и может кому-то нравиться. Теперь же этот браслет — вместилище убийцы. Убийцы того, на кого Дария, сама того не ведая, возлагала слишком большие надежды.        Да, думая о Райане сейчас, Дария слишком хорошо понимала, кем он был в её жизни. Они общались слишком мало, чтобы по-настоящему стать друг другу кем-то важным — но, кажется, они оба каким-то образом умудрились стать друг для друга путеводными звёздами в жизни. Рассуждая логически, Дария ясно осознавала, как же это глупо — надеяться, что тот едва знакомый мальчик может любить её, и, придумав в голове весь его образ, верить, что он как-то спасёт её из болота, в которое её загнали обстоятельства. И всё-таки...        Дария за всё это время слишком привязалась к своему воображаемому образу, надеясь, что однажды его реальный прототип легко войдёт в созданные ей размытые рамки.        А теперь прототипа нет. Дария лично видела, как Райан, совершенно не плохой человек, умер; Райан Адлер умер буквально у неё на руках, убитый тем, кто сулил ей изменение её жизни к лучшему. Всё это так глупо, так иронично и... жестоко. Дарии было ужасно сложно уложить это в голове и принять. Она просто не могла спокойно жить как раньше после такого крушения своего луча надежды прямо у неё на глазах.        Именно поэтому с самого возвращения со злополучного "патруля" Дария ни разу не покинула стен своего дома. Она даже из комнаты выходила лишь в случае самой крайней необходимости — а в остальное время просто сидела вот так, обхватив колени и тупо глядя в одну точку перед собой, путаясь в собственных мыслях и непременно в итоге возвращаясь ими к Райану.        ...А если бы они хоть ещё раз поговорили друг с другом, они бы разочаровались в своих "соломинках"? Смог бы после этого Райан сказать, что Дария ему всё ещё нравится? Смогла бы Дария принять его реального, а не приукрашенный образ из своих фантазий? Могло бы у них что-нибудь получиться? Сумели бы они вытянуть друг друга из своих "болот", каким бы оно у Райана ни было (хотя Дария могла предположить, зная все слухи о нём)?        Все эти вопросы уже неделю назойливо крутились в голове Дарии, своим статическим треском заглушая убаюкивающий шум дождя, и уже неделю Дария не могла найти на них ответов.        Внезапно в мучительный поток её мыслей ворвался посторонний звук. Вялому сознанию Дарии понадобилась пара секунд, чтобы опознать в нём стук в дверь комнаты. "Если подождать, уйдёт..." — равнодушно подумала она и, тяжело вздохнув, уткнулась лбом в колени.        Однако, вопреки её основанным на недельном опыте ожиданиям, спустя пару секунд стук повторился. Дария не подняла головы и вообще не подала никаких признаков жизни, поэтому вскоре за ним последовал робкий вопрос:       — Не возражаешь, если я зайду?..        Дария пару секунд молчала. Не услышав ожидаемого звука удаляющихся шагов, она устало вздохнула и хрипло отозвалась:       — Как хочешь.        Секундная заминка — и дверь медленно приоткрылась. Дария удостоила гостя беглым воспалённым взглядом, не более; но даже одного взгляда хватало, чтобы ухватить черты той, кого она, учитывая их отношения, видела непозволительно редко.        На пороге комнаты Дарии стояла невысокая худощавая женщина средних лет, одетая довольно скромно, и приподнимала уголки губ в смущённой, какой-то виноватой улыбке. Впрочем, такое жалкое впечатление её улыбка производила даже тогда, когда женщина пыталась улыбаться ободряюще, и Дария не была уверена, отчего так происходит: то ли оттого, как сильно старят её лицо многочисленные морщины, то ли оттого, как устало смотрят её потухшие серые глаза из-под вечно растрёпанной тёмно-бурой чёлки с заметной проседью.        Дария опустила глаза и затихла. Она не видела, а только слышала и чувствовала, как женщина притворяет за собой, как проходит к кровати и садится рядом, едва продавливая матрас своим небольшим весом. "А ты всё так же паршиво питаешься, да?.. — мысленно спросила Дария, не секунду позволяя уголку губ дрогнуть в ухмылке, — мама?"        Хелен Линней некоторое время сидела на краю кровати молча, не решаясь обратиться к дочери и старательно разглядывая комнату. Внезапно она горько усмехнулась и прокомментировала:       — А давно я у тебя не была, Дария...        Дария на это лишь подёрнула плечами — но ничего не сказала.        Снова повисла тишина. Хелен продолжала рассматривать обстановку, то и дело кидая робкие взгляды на Дарию в явной надежде, что та как-нибудь начнёт диалог. Но Дария упрямо молчала, не имея ни малейшего желания... нет, не так: не имея ни малейшего представления, о чём вообще можно поговорить с родной матерью.        На самом деле, Хелен Линней не так уж много взаимодействовала с детьми за последние несколько лет. И если в случае Гарри это легко объяснялось тем, что Гарри в принципе в эти годы крайне мало разговаривал где-то кроме Интернета и выходил из комнаты за сутки столько раз, что их можно было пересчитать по пальцам одной руки, то в случае Дарии проблема была более... взаимной.        Дария не испытывала к матери никаких негативных чувств — но и чувствовать любовь к человеку, которого она едва видела, ей было сложновато. Она прекрасно понимала, что мама тратит всё своё время на три работы, чтобы поддерживать комфортный уровень жизни своих (уже достаточно взрослых) детей таким, каким он был тогда, когда они были нормальной семьёй из четырёх человек... но уже в первый год, каждый вечер после школы возвращаясь в мрачный, пустой дом, Дария начала задаваться вопросом: а стоило ли оно того? Стоило ли держаться этого дома, даже если большую часть налогов на него покрывают алименты? Стоило ли маме так истязать себя в попытках не вмешивать их двоих в поддержку быта? Стоило ли хотя бы ей, Дарии, принимать эту жертву?..        Рассматривая сейчас одним глазом старую, потёртую, некогда чёрную, а теперь почти полупрозрачную водолазку матери, Дария сильно в этом сомневалась.        Внезапно Хелен отрывисто вздохнула, и Дария поняла: она наконец-то решилась прервать это гнетущее молчание. И действительно, в следующий миг она низко опустила голову и, улыбнувшись своей виноватой улыбкой, спросила:       — Что именно стряслось?        Дария слегка вздрогнула и удивлённо приподняла голову. Она ожидала от матери вопроса в духе "Что-то случилось?" — но никак не настолько уверенного понимания факта, что нечто действительно случилось. Подобная прямолинейность от обычно нерешительной, не желающей слишком давить на своих детей женщины совершенно обескуражила Дарию. Видя это, Хелен приподняла уголки губ чуть выше (её улыбка пропиталась горечью, но на секунду потеряла привычный стыдливый вид) и мягко добавила:       — Я же понимаю, что ты бы при всём своём характере не стала полностью запираться от мира без серьёзной причины.        И это была совершенная правда.        Дария прикусила губу. Конечно, она не была такой уж загадочной натурой, но то, как легко читались её чувства, не раз вызывало у неё досаду. "Особенно с ним..." — невольно подумала она и тут же ощутила, как внутри всё сжалось от злобы.        Впрочем, сейчас всё было слишком уж очевидно — в конце концов, она уже неделю не появлялась в школе, и учителя не могли в какой-то момент не задаться вопросом о причинах. Это было лишь вопросом времени, когда всё дойдёт до матери, а затем — когда та решится спросить Дарию. Вот только...        С какой стороны ни посмотри, причины у Дарии для нормального человека выглядят нелепо. Ну действительно, кому покажется адекватным то, что она замкнулась в себе из-за смерти одноклассника, с которым она даже никогда не общалась? Даже если исключить из этой ситуации сверхъестественный элемент в виде джинна (что Дария всеми силами старалась сделать), это выглядит глупо: она просто понастроила себе воздушных замков и бестолково сломалась, едва они развеялись — о таком и говорить-то стыдно! Несмотря на то, насколько реальна боль случившегося...        Раздираемая этими чувствами, Дария продолжала молчать и тупо смотреть на мать. Внезапно Хелен горько усмехнулась, заставляя Дарию растеряться. На недоумённо вскинутые брови дочери она проговорила:       — Если ты считаешь, что твои причины — не то, что я должна знать... Что ж, я прекрасно тебя понимаю. В конце концов, — Хелен вздохнула и отвела взгляд, — я за все годы слишком мало сделала, чтобы заслужить ваше с Гарри доверие. Я...       — Это неправда! — выпалила Дария.        Хелен вздрогнула и с удивлённым повернулась к Дарии. Та осеклась: она сказала это из порыва, из желания поддержать маму, но у неё не было ни малейшей возможности подкрепить своё высказывание аргументами. Хелен хватило одного взгляда на неё, чтобы понять это, и она не сдержала умилённой, немного снисходительной улыбки. Дария пристыженно опустила голову.       — Я была слишком сосредоточена на материальной части, — продолжала Хелен, — и не давала вам двоим того, что действительно должна была дать как мать. И за это, — её голос болезненно дрогнул, — я ужасно раскаиваюсь. И буду раскаиваться, наверное, до конца жизни.       — Ты всё равно сделала для нас очень много... — проговорила Дария, не поднимая на неё глаз.        Хелен пытливо взглянула на неё, а затем слабо улыбнулась. В этой улыбке выражалась вся её признательность, и Дария почувствовала, что искренний посыл её простых слов полностью достиг её. Поддавшись внезапному порыву, Хелен вдруг повернулась к Дарии всем корпусом и мягко положила руку ей на плечо. Дария вздрогнула, но Хелен, ничуть не смутившись, серьёзно объявила:       — Я была всё это время не самой лучшей матерью, но всё-таки, если это возможно, я бы хотела сейчас сделать для тебя всё, что в моих силах. Если ты чувствуешь, что твои переживания слишком тяжелы для тебя одной — я готова их выслушать, готова поискать решение проблемы, если оно возможно, или оказать тебе поддержку, если ты хочешь справиться с ней сама — всё, что тебе угодно. Я хочу помочь тебе, Дария... Я не хочу повторять своих же ошибок... — тихо добавила она, невольно чуть крепче сжав плечо Дарии.        От последних слов Дария вздрогнула. То, как проникновенно произнесла их Хелен, то, какой болью они были пропитаны, слишком красноречиво говорило о том, как она всё это время винила себя в том, что происходит в их семье сейчас… А ещё до Дарии запоздало дошло, что её нынешнее затворничество уж очень напоминает ситуацию Гарри.        От подобной мысли Дарию едва не передёрнуло. Слишком хорошо помня собственные чувства того периода, она пришла почти в ужас от осознания, как должна чувствовать себя мама сейчас, когда уже второй ребёнок повторяет путь первого. "Никому не желаю ощутить подобного…" — с болью подумала она.        Дария подняла глаза на мать и смерила её долгим внимательным и в то же время сочувственным взглядом. От подобного выражения дочери Хелен смутилась. К ней запоздало пришло осознание, как прозвучали её слова, и, закусив нижнюю губу, она с виноватым видом низко опустила голову.        Её выражение стало последней каплей. Чувствуя, как сердце сжимается от жалости, Дария поддалась внезапному порыву и неожиданно заключила мать в объятия.        В первые секунды Хелен растерялась. Дария хорошо ощущала, как она напряжена, как не может поверить в то, что дочь её не ненавидит, и, всей душой желая развеять её страхи, крепче стиснула мать в объятиях. И, чтобы окончательно убедить её в своих чувствах, Дария тихо, но проникновенно заговорила:       — Ты не должна винить себя во всём. Гарри — это Гарри, а я — это я. Да, сейчас мне по определённым причинам плохо, но я постараюсь как можно скорее взять себя в руки и не... не сдаваться. Хотя бы ради тебя. Ведь я... Я правда благодарна тебе за всё, что ты сделала...        "Какая жалость, что ты не можешь сделать больше и вернуть мне мои иллюзии. И с этим я должна справиться одна..." — с затаённой горечью подумала Дария, чувствуя, как Хелен расслабляется в её руках и тепло обнимает в ответ.        ...А когда Хелен ушла, Дария ещё долго думала о её словах. В какой-то степени они послужили своей цели: она больше не прокручивала в своей голове одни и те же вопросы и одни и те же сцены — но их место в её сознании заняли другие, более давние и не менее ранящие...

***

       Дария слишком хорошо помнила тот день.        Это был совершенно нормальный четверг в жизни десятилетней Дарии Линней. Она пришла в школу, встретилась с друзьями, отсидела уже несколько скучных уроков — и на одном из них случилось оно.        Первое предзнаменование того, что перевернёт её нормальную жизнь.        Она сидела на уроке математики, гораздо больше увлечённая хихиканьем над записками подружки, чем нудным бубнежом учителя, вещающего что-то из-за своего стола в дальней части кабинета — так бесконечно далеко от неё, у которой такая интересная переписка о мальчике из параллельного класса!..        Впрочем, даже из своего дальнего далёка учитель в какой-то момент сумел одарить её строгим взглядом из-под очков, одним видом заставляя притихнуть. И Дария с Викки притихли — по крайней мере, постарались подавить смешки и изобразить из себя примерных учениц. И если у Викки это выходило естественно, без труда и само собой, то Дария, всё ещё не успевшая выпустить свой запас веселья, была вынуждена искать способ отвлечься. И, как всегда происходило в подобных случаях, она избрала в качестве оного глядение в окно.        Дария обожала сидеть у окна. В моменты особенной скуки она всегда скашивала глаза влево, чтобы посмотреть, что происходит на улице. Ей было отрадно наблюдать за младшими детишками, резвящимися после своих немногочисленных уроков в школьном двое, за спешащими куда-то взрослыми за оградой, за проезжающими по дороге совсем вдалеке машинами, за парящими по небу или шуршащими в ветвях деревьев птицами. Происходило ли всё это под золотистыми лучами солнца в аромате свежей листвы или под готовым застыть в снег холодным дождём, Дарии нравилось наблюдать жизнь.        Дария тогда и подумать не могла, что после этого дня навсегда прочно обоснуется на ряду у стены, подальше от окон — лишь бы не увидеть чего-то подобного вновь.        А предмет, на самом деле, был совершенно пустячный. Просто, скользя глазами по школьному двору, Дария внезапно ухватила взглядом остановившуюся у школьных ворот машину скорой помощи. Действительно пустяк — однако что-то всё-таки неприятно кольнуло в груди, какое-то предчувствие, в то время как она наблюдала суету медработников у машины. "Наверное, кому-то просто стало плохо на уроке из-за несвежей булочки, или подвернул лодыжку на физкультуре..." — попыталась она успокоить тревожно забившееся сердце, неотрывно следя за активностью людей у машины. Однако в следующий миг голос учителя вырвал её из собственных мыслей, и Дария на некоторое время забыла своё беспокойство.        На некоторое время.        Беспокойство вернулось к ней после уроков, когда она, играя с друзьями на школьной площадке, услышала звонок своего мобильника в сумке.        Она ещё не догадывалась, по какой причине звонят, но почему-то была уверена: по дурной. Иначе и быть не могло — не после того, как от любимой мелодии по спине пробежала волна ледяных мурашек, а под ложечкой неприятно засосало. И краткие слова матери на другом конце, произнесённые тихим дрожащим голосом, который почти заглушала какая-то суета на фоне, лишь усилили это чувство.       — Дойдёшь сегодня до дома одна, хорошо, Дария? — вымученно спросила Хелен.        Одна.        Без Гарри, которого она всегда терпеливо ждала после уроков.        Одна.        Без Гарри.        Что случилось с Гарри, что он не пойдёт с ней?        Почему её любимый брат, с которым они так близки и который всегда так о ней заботился, сегодня оставил её одну?        В тот день Дария впервые вернулась в пустой дом, где никого, кроме неё, не было. Тогда она поразилась тому, как это огромное, неприветливое пространство отличалось от своего же вида, когда она приходила сюда с Гарри, на ходу обсуждая какую-то незначительную ерунду, произошедшую в школе, когда их встречала и с улыбкой звала обедать мама, а в предпраздничные дни — папа, который закончил с работой пораньше. Здесь всегда было светло, оживлённо и шумно. Теперь, когда никого не было дома и никто не включил свет в прихожей (обычно это делал Гарри, зайдя сразу после Дарии), здесь было мрачно, тихо и пусто.        Тогда Дария ещё не знала, что этот день начинает череду подобных мрачных и одиноких возвращений домой. Тогда она и подумать не могла, что дальше её жизнь заполнят посещения больницы, страх нового припадка, всё большее замыкание Гарри в себе и всё более частые и напряжённые ссоры родителей, в результате которых отец в какой-то момент просто не выдержит и уйдёт, оставив единственным напоминанием о себе алименты.        Тогда десятилетняя Дария просто стояла на пороге пустого, неприветливого дома и ощущала себя как никогда потерянно и одиноко.

***

       Вспоминая всё это, Дария сидела в своём офисном кресле и, бессмысленно глядя в одну точку на стене, автоматическим жестом складывала лист бумаги в маленькую лягушку. Именно эта незамысловатая фигурка оригами ассоциировалась у неё с тем болезненным периодом, в который она сейчас мысленно вернулась благодаря словам матери.        Да, Дария слишком хорошо всё помнила, как ни хотела забыть: и первый вечер в пустом доме в одиночестве, и последующую череду напряжённых дней, и ругань родителей, и странное поведение Гарри, и собственное ухудшение самочувствия на фоне стрессов, из-за которого она стала пропускать школу... и то, к чему это всё в итоге привело, Дария помнила и видела слишком хорошо.        Припадок.        То, что разрушило их жизнь как счастливой семьи.        Дария не знала подробностей — была слишком маленькая — но краем уха слышала, что с первым, свалившимся как снег на голову припадком Гарри вышла какая-то неприятная история в школе... Кажется, Гарри стали из-за него высмеивать? Дария могла лишь криво улыбаться. "Неудивительно, — думала она. — Они выглядят не самым приятным образом, эти припадки — а дети и не такое могут поднять на смех..."        В любом случае, результат был один: Гарри наотрез отказался не только возвращаться в прежнюю школу, но и покидать пределы комнаты вообще. И отцу подобное упрямство пришлось очень, очень не по душе... Да и сама Дария не была слишком рада. В конце концов, по сути она потеряла брата.        С тех пор, как Гарри замкнулся в себе, он стал совершенно другим. Этот Гарри Линней, не выходящий из своей комнаты — не тот заботливый и открытый миру старший брат, который показывал Дарии достопримечательности Лондона с колеса обозрения; этот Гарри Линней, ограничивший общение с сестрой Интернетом и компьютерными играми — не тот брат, который с энтузиазмом делился с сестрой школьными историями про друзей и учителей; этот Гарри Линней с потухшим взглядом — не тот любящий старший брат, который с искренним восторгом любовался её первыми фигурками оригами незадолго до рокового припадка.        Этот Гарри Линней — совсем не тот брат, которого знала и любила Дария Линней.        А ещё этот пугающий, отгородившийся ото всех Гарри Линней сейчас находится в соседней комнате, отделённый от Дарии одной лишь тонкой стенкой, и Дария каждый день молит всех богов, чтобы не столкнуться с ним в коридоре.        Потому что она боится. Боится той тени прежнего хорошего брата, которую он сейчас из себя представляет.        Думая обо всём этом, Дария не переставала мять пальцами уже готовую бумажную лягушку. Учитывая совершенную бессознательность её жестов, это был лишь вопрос времени, когда творение выскользнет из онемевших рук создательницы — и в какой-то момент лягушка, совсем как реальное земноводное, буквально выпрыгнула из пальцев Дарии на пол. Впрочем, в отличие от живой лягушки, бумажная не поскакала дальше, а осталась на месте, уютно примостившись у правой ноги Дарии.        Дария смерила свою "питомицу" рассеянным взглядом. Она соображала вяло и потому не особенно спешила поднять беглянку. Однако рано или поздно до её сознания должно было дойти, что фигурка не может лежать тут вечно — и Дария наконец-то ощутила импульс согнуться и протянуть к лягушке руку. Однако едва она собралась воплотить намерение в жизнь...        Внезапно у её правой ноги из ниоткуда возникла рука. Пока Дария соображала, та, оставаясь полупрозрачной, подхватила лягушонка на широкую ладонь и протянула хозяйке. Дария могла лишь тупо смотреть на быстро проступающие в полумраке комнаты ухоженные пальцы и обхваченное белой манжетой запястье, а обладатель руки (ибо она существовала вовсе не отдельно от тела) приятным баритоном проговорил Дарии на ухо:       — Негоже, когда произведение покидает творца... не так ли, юная леди?        Мягкий, приятный голос мог бы в любых других условиях ласкать слух — но не тогда, когда Дария должна была находиться в своей комнате одна, а в доме помимо неё был лишь Гарри с явно иным тоном.        Запоздалое осознание обдало Дарию холодом и заставило побледнеть на несколько оттенков. "Какого чёрта тут происходит?!.." — в панике думала она, забыв дышать и не шевелясь от страха из-за ощущения чужого дыхания на шее. Наконец, она кое-как смогла нервно сглотнуть и, всё ещё до смерти боясь обернуться на источник голоса, выдавить жалкое:       — К... кто...        "Гость" усмехнулся (Дарии послышалась издёвка в этой усмешке). Затем он, всё ещё державший руку перед ней, вложил бумажную лягушку в её неподвижные, без единой кровинки поледеневшие пальцы, и убрал свою руку — такую пугающую, мучительно невыносимую одним свои видом руку. Впрочем, в следующий миг Дария осознала: он сделал это лишь затем, чтобы, аккуратно развернув её кресло к себе, освободившейся правой рукой снять с себя свою белую шляпу (Дария уловила этот жест краем глаза в повороте).        А в следующий миг её взгляд уже полностью был прикован к мерцающим во тьме, совсем как у Дерека, ярко-голубым глазам мужчины напротив. Правильные черты лица (в них было что-то подлинно английское), длинные золотые волосы, собранные в высокий хвост на затылке, белый плащ и белый же костюм — всем этим он напоминал ангела... напоминал бы, если бы не тонкая, но такая безжалостно вежливая улыбка на его губах и жестокий, ледяной блеск в глазах.       — Поверьте, мисс Дария, я всецело осознаю грубость моего вторжения в ваше личное пространство и ужасно раскаиваюсь, — заговорил он своим мягким, но не внушающим ни капли доверия голосом. — Но, к моему превеликому огорчению, у нас не было выбора. Впрочем, чтобы хоть немного изгладить неприятное впечатление, которое я был вынужден произвести, позвольте представиться: Артур, шестой из девяти джиннов.        С этими словами Артур склонился чуть ближе к Дарии и, аккуратно взяв её руку (бумажная фигурка вновь выскользнула из пальцев и оказалась на полу), невесомо коснулся губами тыльной стороны её ладони. Затем Артур выпрямился и, смерив её вежливым взглядом, с улыбкой продолжал:       — Вам не о чем беспокоиться, мисс Дария: мы с моим повелителем не причиним вам вреда. Ведь вы ничего нам не сделали. Наша цель — ваш джинн.        Дария, всё это время сидевшая неподвижно в своём кресле и с неприкрытым ужасом смотревшая на Артура, вновь нервно сглотнула. Горло словно поцарапало изнутри слюной, и сердце бухнуло куда-то в низ живота. Она уже вообще перестала что-то понимать. Джинн в её комнате? Как он тут оказался? Откуда знает, что она повелитель? Его повелитель? И что они сделают, когда узнают, что она вышла из войны, отправив своего джинна на все четыре стороны? И кто вообще...        В этот момент взгляд Дарии, всё это время до рокового поворота стула сидевшей спиной к выходу, наконец-то упал на дверь. То, что она там увидела, заставило её ещё сильнее онеметь, а затем и вовсе задрожать всем телом, словно в комнате резко стало минус сорок.        На пороге её комнаты стоял Гарри, скрестив руки на груди и с совершенно безучастным видом наблюдая её ужас. Поймав её взгляд на себе, Гарри слабо улыбнулся и своим обычным в последние годы безжизненным тоном произнёс:       — Не волнуйся, Ри: всё, что нам с Артуром нужно — уничтожить джинна. Ты ведь поможешь старшему брату, верно, Ри?        Судя по откровенно издевательской ухмылке, Гарри (этот чужой, пугающий Гарри!) явно не ожидал чего-то, кроме положительного ответа — и на то же намекала лёгшая Дарии на плечо тяжёлая рука джинна. Но Дария не могла даже просто сказать ему "да" — окончательно потеряв дар речи, она смотрела на брата полным боли и ужаса взглядом и, почти плача, мысленно задавалась одним-единственным вопросом.        Почему она должна справляться с этим одна?..