Девять джиннов

       — Думаете, мисс Дария лгала, господин?        Гарри оторвался от потирания переносицы и быстро скосил глаза на своего джинна: Артур с почтительным видом смотрел на своего повелителя, пристроившись у двери комнаты, на редком свободном от мусора месте, и опершись лопатками о стену.        Гарри вздохнул и потянулся за очками. Взяв их со стола, он надел их и проговорил:       — Вряд ли. Сегодняшнее предсказание тоже говорит, что она ничего не знает.        Артур ещё несколько секунд задумчиво глядел на него — а затем коротко кивнул. Гарри вновь вздохнул и, откинувшись в кресле, поправил очки.        С того самого дня, как Артур появился в его комнате и защитил от превратившихся в странных чудовищ предметов, очки Гарри уже не были простым аксессуаром — они стали вместилищем джинна, его сосудом... а также инструментом для работы его "побочной" способности — предсказания будущего. И с тех пор, так же как другие слушают по радио гороскоп, Гарри ежедневно в определённое время в их стёклах вместо привычной обстановки собственной комнаты в течение нескольких коротких мгновений видел ряд вспыхивающих картин грядущего. Таким образом он и узнал, что необычный шум в комнате сестры вовсе не результат её бурной реакции на проигрыш в новой игре. Окончательно он в этом убедился благодаря небольшой слежке, устроенной Артуром, и его словам о "громком присутствии" в соседней комнате — сам Артур в такие моменты всегда успевал спрятаться в сосуде, да и просто достаточно хорошо умел скрывать своё присутствие, чтобы его не успели обнаружить раньше.        Вообще взаимоотношения с Артуром очень радовали Гарри: за время своего затворничества он совершенно отвык выходить на улицу, а Артур, узнав об этом, с готовностью избавил его от подобной заботы, взяв патруль и поиски других джиннов на себя. "Пожалуйста, ни о чём не беспокойтесь, господин: я не хочу утруждать вас чем-то столь утомительным", — с улыбкой заверил он.        Вообще с какой стороны ни посмотри, Артур был безупречен. Всегда безукоризненно вежлив, услужлив и вовсе не настырен — чего ещё можно желать? Особенно кому-то настолько замкнувшемуся в себе, как Гарри.        И всё-таки что-то в Артуре очень нервировало. Пожалуй, как раз тот факт, что он был слишком идеален. Безупречный от манеры держаться до чистоты пуговиц на манжетах рубашки, всегда говорящий мягко и почтительно, в самых изящных выражениях, уходящий на ежедневный патруль точно, как часы (прямо как его побочная способность предсказания, доставшаяся Гарри), — да, пожалуй, именно от этого у Гарри, у совершенно запустившего себя за время затворничества Гарри по спине пробегали самые противные мурашки. Даже не от сверхъестественного сияния голубых глаз джинна или его ауры спокойной и уверенной силы.        Вот и сейчас, после организованного по чёткому плану появления перед Дарией, Артур терпеливо стоял на своём обычном месте у стены, не забывая то и дело поглядывать на часы, чтобы не опоздать на свою ежевечернюю вылазку. Убедившись, что до назначенного времени ещё четверть часа, Артур вновь перевёл взгляд на повелителя и участливо поинтересовался:       — Значит, предсказание показало, что и следующая попытка будет бесплотной? Желаете оставить наш план, господин?        Гарри пару секунд хмурился, прежде чем тряхнуть головой и отрывисто ответить:       — Нет. Мы уже убедились, что будущее можно менять, — значит, завтра попробуем снова.        Артур внимательно выслушал его и, чуть выждав, кивнул.        Их план был прост. Ещё вчера они узнали, что Дария как-то умудрилась расстаться со своим джинном ("Я слишком долго не ощущаю этого грубого кричащего присутствия", — пояснил Артур), и решили вынудить её выдать им его — либо добровольно, либо — позвав его на выручку при помощи своей побочной способности. Впрочем, второе казалось Гарри маловероятным, пока Артур не объяснил, что не у всех способности работают автоматически, — "скажем, повелители Марии часто могут захватывать контроль над другими людьми, но для этого им надо проявить свою волю".        Именно поэтому они и продолжали — ведь лучше не упускать возможность уничтожить врага, который ослаблен.        В этом плане Артур был талантливым охотником, в чём Гарри успел убедиться по его отчётам. Артур умело обнаруживал присутствие других джиннов в городе, при этом отлично скрывая собственное, — не считая джинна Дарии, он уже выследил троих и один раз наткнулся на ещё одного — и теперь выжидал нужный момент, чтобы напасть.       — Кстати, господин... — вдруг заговорил Артур, не глядя на Гарри.        Гарри поднял на него вопросительный взгляд: на лице Артура играла вроде бы его обычная улыбка — но что-то в ней неуловимо изменилось. Словно вежливая маска треснула, и из-под неё вырвалась истинная природа джинна — хищника, готового безжалостно уничтожить всех своих врагов. Гарри невольно сглотнул. В этот момент Артур повернулся к нему и, улыбаясь своей ангельской улыбкой, сообщил:       — Я думаю, в ближайшие пару дней наступит подходящий момент, чтобы убить Нэнси.        Гарри вскинул бровь, пытаясь вспомнить, кто такая Нэнси, — он не очень хорошо держал в голове имена всех джиннов. Наконец, он осторожно уточнил:       — Нэнси — это та, которая осталась без повелителя?        Артур самодовольно кивнул.       — Её присутствие с каждым днём всё менее стабильно, и я всё ждал, что она сама исчезнет, — но Нэнси оказалась на удивление живучей, и никто до сих пор её не убил, — пояснил он. — Если так будет продолжаться, она может продержаться до самого финала — а мне бы ужасно не хотелось, чтобы в такой важный момент под ногами путались, — улыбка Артура стала ещё более пугающей и безжалостной — а затем он кивнул и мягким тоном заключил: — Если никто не закончит страданий бедняжки, полагаю, это придётся сделать мне...        Гарри поёжился — всё-таки тон Артура был слишком пугающим — но затем пожал плечами и отвёл взгляд.       — Делай как знаешь, — ответил он, поправляя очки. — В конце концов, ты в этом лучше разбираешься... — В ответ на почтительный поклон Артура Гарри торопливо добавил: — Главное — не вреди Ри или матери без необходимости — а на остальное мне плевать.        Артур усмехнулся и вновь взглянул на часы: время выхода почти пришло. Артур надел шляпу и, вновь отвесив поклон, объявил:       — Что ж, господин, а теперь, если извините...       — Да, удачи там, — ответил Гарри, махнув рукой, и отвернулся к экрану компьютера.        Артур вновь усмехнулся и, лавируя между раскиданным по полу мусором, уверенно направился к окну. Негромкий скрип рам — и в комнату ворвался сырой уличный воздух. Гарри поёжился — он терпеть не мог всё, что напоминало о мире за пределами его крепости, — и стал старательно отводить глаза от открытого окна. А Артур уже привычным жестом провёл ладонью по пластиковой раме, прежде чем крепко взяться за неё и поставить ногу на узкое, не забитое упаковками от всякой вредной еды пространство.        А затем Артур уверенно выпрыгнул из окна.        Гарри успел заметить его удаляющуюся спину в дали переулка, закрывая за джинном окно, — тот шёл невозмутимо, полностью игнорируя противный моросящий дождь, в каждом шаге сквозило сознание собственного достоинства и уверенность. Гарри пару секунд провожал его взглядом, в то время как лицо неприятно кололи мелкие капли, оседая на стёклах очков и на щеках тяжёлыми слезами. В какой-то момент Гарри даже почудилось, что это плачет он, — но, быстро поняв, насколько поэтичен подобный бред, он поморщился и торопливо захлопнул распахнутое окно.        "Я — и плачу? — насмешливо спросил себя он, садясь в своё протёртое офисное кресло. — Я не такой сентиментальный, чтобы жалеть о чём-то в этом убогом мире!.."        В этот момент его взгляд упал на иконку одной известной программы для многопользовательской игры — той, в которой его самый частый партнёр уже неделю ни разу не был онлайн. Гарри невольно раздражённо нахмурился, вспоминая, какой он видел эту девушку всего полчаса назад: глядящей на него с неподдельным ужасом, чуть не плачущей, лепечущей какие-то жалкие слова оправдания... и в то же время полной плохо скрытого отвращения к нему. Такого же, как и последние пару лет, когда они случайно сталкиваются в коридоре. Такого же, как у всех остальных: у матери, пытающейся спрятаться от него на бесконечных работах, у отца, сбежавшего от него из семьи, у бывших "друзей", как-то постепенно испарившихся после первого же припадка...        Да, Гарри всё-таки слишком снисходителен к Дарии. Ведь она близка с ним только в Интернете, когда защищена экраном компьютера, а в реальности точно такая же, как все остальные.        Все, кто отвернулся от Гарри, потому что он слишком отвратителен для "нормального" мира. Весь нормальный мир.

***

       Гарри слишком хорошо помнил день, перевернувший его привычную жизнь. Настолько хорошо, что тот всегда возвращался в кошмарах, когда Гарри особенно старался его забыть, — возвращался живо и ярко, словно Гарри вновь переживал все эти мучительные мгновения. И, просыпаясь после таких ужасных снов, Гарри неизменно ощущал, как его покрывает липкий холодный пот, а дышать становится труднее, и тело колотит дрожь, словно вот-вот наступит очередной приступ.        Приступ, припадок. То, что сломало Гарри жизнь. Тот ужасный, мучительный... унизительный день.        В жизни Гарри Линнея было всё, чего только мог пожелать мальчишка двенадцати лет. Он был окружён хорошими друзьями и приятелями, учёба давалась ему легко (особенно математика — в ней он всегда блистал, на зависть другим, тоже неглупым, но чуть менее способным ребятам из класса), так что он без труда поддерживал свою успеваемость и мог тратить достаточно времени на хобби — компьютерные игры — чтобы поддерживать разговор с другими мальчишками. Дома также всё было просто замечательно: отец всегда баловал его и хвалил, ёроша волосы, мать — заботилась и тоже хвалила, но уже более нежно, целуя в лоб, а сестра... Гарри было приятно возиться с Дарией: хоть она и была младше на два года, она никогда не отличалась прилипчивостью, на которую жаловались некоторые его друзья, обременённые младшими сёстрами. Нет, Дария умела занять себя и без надоедания Гарри; за это, пожалуй, они оба и ценили время вместе.        В общении с Дарией Гарри больше всего нравилось, пожалуй, то, с каким искренним интересом, даже восторгом она слушает его. Гарри помогал ей с домашним заданием — Дария всегда с благодарностью обнимала его; Гарри рассказывал ей об одноклассниках и учителях — Дария от души смеялась над его историями; во время их семейной поездки в Лондон Гарри показывал ей достопримечательности не хуже профессионального гида — Дария слушала его с горящими глазами. А ещё Дария сама по себе была забавная: она тоже интересовалась файтингами и с огромным удовольствием начала играть в них, когда Гарри наконец-то решил, что она готова, она делала милые фигурки из бумаги (Гарри был даже тронут, когда первую (на её взгляд) удачную она подарила ему), она иногда болтала без умолку о каких-то невинных вещах... В общем, Дария была замечательной младшей сестрой, так что друзья иногда даже завидовали их отношениям.        В жизни Гарри было всё. А потом случился припадок.        Гарри до сих пор с содроганием, но очень живо вспоминает тот момент. Это случилось на уроке физкультуры, когда они играли в волейбол. Всё шло как обычно: шутливые перебранки ребят из команды, азартные подначивания, мяч, летающий с одной половины зала на другую... и вдруг время замедлилось.        Гарри и не понял, что именно произошло. Просто мир вокруг него вдруг будто заполнился каким-то странным веществом, типа воды, но не жидким — и при этом не хуже замедляющим всякое движение в себе. В этом вязком мире зрение Гарри обострилось: он вдруг стал чётко различать пылинки, танцующие в косом потоке света из окна, а сине-жёлтый мяч, летящий прямо на него, приобрёл очень резкие очертания. Это было какое-то неестественное, иномирное чувство, и Гарри ощутил, как его колотит мелкая дрожь.        А затем всё вдруг ускорилось.        Удар, падение, слетевшие очки, судороги — и слабое понимание того, что вообще происходит.        Уже после, зная о страшном приговоре "эпилепсия", Гарри вспомнил. Вспомнил то, от чего ощутил невероятный стыд и желание завыть — но ограничился лишь тем, что вцепился в больничное одеяло пальцами, так что те стали даже белее постельного белья.        Когда у Гарри случился приступ, остальные дети в ужасе отскочили от него, как от прокажённого, и смотрели на него со смесью страха и отвращения.        Гарри пытался убедить себя, что он ошибается, — но с каждым днём это было всё сложнее. "Друзья" ни разу не навестили его в больнице, мать и отец избегали оставаться с ним наедине и приходили лишь вместе, не подпуская к нему даже Дарию, — а выйдя из палаты, то и дело огрызались друг на друга. Гарри остался совершенно один, и ничего не изменилось даже тогда, когда его перевели на домашнее лечение. Да, тогда некоторые "приятели" всё-таки явились — но Гарри слишком хорошо видел, с каким отвращением они смотрят на него, явно держа в голове тот мерзкий образ его, колотящегося в судорогах и пускающего пену изо рта. И, выйдя из дома и думая, что он ничего не слышит (ошибочно: из его комнаты была хорошая слышимость и через открытое окно чётко доносились голоса людей с улицы), они громким шёпотом обсуждали, как же ужасно выглядят эти "припадки эпиплении".        Гарри слушал всё это — а в сердце его кипели гнев, обида... и ненависть. Ненависть к тому, что вся их прежняя "дружба" в итоге оказалась всего лишь лицемерием; обида на то, как какая-то идиотская болезнь раскрыла ему глаза; гнев на то, что эпилепсия перечеркнула всё, чем он был прежде, и превратила его в отвратительный объект презрения.        Так в двенадцать лет Гарри Линней разочаровался в жизни и решил оградиться от неё за дверью своей комнаты.        Как он и предполагал, это решение изменило отношение не только "друзей", но и "родных". Отец, который всегда говорил, что гордится Гарри, теперь исключительно ругался... нет, орал. Да, Гарри по несколько раз на дню слышал его дикие крики, сопровождающиеся такими жуткими ударами в дверь, словно отец хотел её выломать или вообще разнести в щепки. Впрочем, в какой-то момент эти атаки прекратились — но они уступили место скандалам, в которых отец кричал на мать. Гарри они только раздражали, и он был рад, когда наконец-то в один прекрасный день за робким стуком в его дверь последовало объявление матери о том, что отец их бросил.        С тех пор Гарри зажил тихой, но пустой и бессмысленной жизнью. Его единственным другом стал интернет, а единственные люди, которых он видел вживую, — мать и Дария — не особенно решались с ним говорить и лишь смотрели на него виноватыми и затравленными взглядами. Оказавшись в одиночестве после этих случайных встреч, Гарри лишь фыркал. "До чего же жалко!" — в раздражении думал он.        Так было до того момента, как он встретил Артура. И, когда джинн сказал, что может исполнить его желание, Гарри ни секунды не сомневался, чего именно он хочет.        Гарри мечтал переиграть свою жизнь, удалив из неё унизительный довесок, из-за которого его стали презирать. Эпилепсию, превратившую его из образцового члена общества в отброс и паразита на его теле.

***

       "Надеюсь, она уже мертва и мне не придётся марать руки..."        С этой мыслью, сопровождающей его на протяжении нескольких последних дней, Артур внешне лениво скользил глазами по окружающей его обстановке. На деле его острый взгляд охотника примечал каждую мелкую деталь.        Как опытный участник войн девяти джиннов, Артур прекрасно знал, в каких местах лучше всего искать своих врагов. И, заворачивая в мрачный переулок у автобусного парка, он хорошо понимал: здесь идеальная площадка для битвы пары джиннов. Сырой, пропитанный ароматом плесени и металла тупик был скрыт от глаз обычных людей и в то же время оставлял достаточно пространства для манёвров. Идеальное, тихое... и такое отвратительное место.        Да, отвратительное: один вид этого убогого коридорчика между кирпичной стеной и старым, покрытым облезлой штукатуркой зданием вызывал у Артура омерзение. Шестой из девяти джиннов, Артур всегда славился своей элегантностью, воспитанностью и изящностью манер. Пожалуй (к величайшему удовольствию самого объекта), не было бы преуменьшением сказать, что Артур — образцовый джентльмен, который может дать фору многим встреченным за его долгую жизнь "аристократам". Именно поэтому сама мысль о том, что ему приходится унижать себя пребыванием в подобных злачных местах, вызывала у него раздражение. "Но, к сожалению, только здесь я могу поймать крыс", — со вздохом признал Артур, продвигаясь в глубь переулка и на ходу презрительно пиная валяющуюся на земле жестяную банку из-под газировки.        Однако в следующий миг он был вынужден остановиться и до предела напрячь все свои охотничьи инстинкты. Банка, которую он пнул, прокатилась десяток сантиметров — а затем будто наткнулась на невидимое препятствие и, подхваченная лёгким ветерком, устремилась обратно.        Артур криво улыбнулся. "Ветер, значит?.." — подумал он, ощутив мягкое скольжение воздуха по коже, — и, в противоположность обманчивой безмятежности атмосферы, напрягся всем телом, крепче сжав в руке и без того готовый к бою пистолет.        Несколько мгновений в переулке висела гнетущая тишина, нарушаемая лишь отдалённым звуком шоссе, не слишком-то громким в этот предутренний час. Артур водил своими голубыми глазами по окружающей обстановке, буквально сканируя каждую хоть малость подозрительную деталь. За исключением мусорных баков у забора вдалеке, ни один предмет не нарушал пустоты и уединённости переулка.        Наградив уродливое и глупое граффити на стене дома презрительным взглядом, Артур мягким жестом взвёл курок. "Я совершенно не чувствую присутствия, — размышлял он, напряжённо вглядываясь в каждую тень, — но, определённо, я тут не один. А это может значить только одно..."        Бах!        Тишину переулка разорвал громкий звук выстрела.        Артур стоял неподвижно, на его лице застыла непроницаемая маска, вся его поза была пронизана напряжённостью и готовностью атаковать снова — а зрачки были крепко зафиксированы на мусорных баках. С дула пистолета, который он держал в вытянутой руке, поднималась полупрозрачная змейка дыма.        Артур ждал.        Наконец, вновь воцарившуюся тишину нарушила тихая усмешка. В следующий миг в месте, куда Артур смотрел и куда парой секунд ранее выстрелил, прямо в воздухе расползлась широкая, почти безумная улыбка, скорее напоминающая звериный оскал, — и над ней загорелись два кислотно-жёлтых огонька.       — Это было близко, — невозмутимо прокомментировал мужской голос, наполняя собой всё узкое пространство переулка.        Артур усмехнулся. На его лице было расслабленное выражение — но боевая готовность не просто не понизилась, а поднялась практически до предела.       — Учитывая твои действия в этой войне, не сомневался, что рано или поздно мы столкнёмся, — мягким тоном ответил он и, приподняв шляпу, добавил: — Польщён встречей... Роджер.        Роджер, всё ещё невидимый за исключением пары ярко сияющих глаз, перестал улыбаться и хмыкнул.       — Избавь меня от своего лицемерия, кусок дерьма, — отозвался он.        Артур на подобное лишь вздохнул и покачал головой, всё ещё держа Роджера под прицелом.       — Мне жаль, что ты не умеешь отвечать на вежливость, — невозмутимо проговорил он. Чуть помолчав, Артур заметил: — Совсем не поменялся с нашей прошлой встречи — такой же дикарь без капли элегантности.        Судя по изменившемуся положению глаз (которые Роджер не сводил с Артура с такой же напряжённостью, как тот с него), Роджер откинулся назад, сидя на баке, и с презрительным смехом заявил:       — В гробу я видал твою элегантность, если она превращает в такого высокомерного ублюдка, как ты!        Губы Артура на мгновение скривились, но он быстро вернул самоконтроль и, мягко шагнув в сторону Роджера (Артур с удовлетворением отметил, как тот было дёрнулся назад), с притворной досадой покачал головой.       — Мы так давно не виделись, но всё, что я слышу от тебя — оскорбления и грубую брань. Какая жалость, что ты до сих пор не научился хорошим манерам! Я-то думал, — продолжал он, делая ещё шаг и с трудом превращая откровенно издевательскую ухмылку в снисходительную, — что время, проведённое в обществе леди, пойдёт тебе на по...       — Не твоё собачье дело! — резко перебил Роджер, громко ударяя ладонью по крышке бака, заставляя Артура поморщиться. В следующий миг под огоньками глаз вновь засияла хищная улыбка и он тихо, гораздо более угрожающе заметил: — Впрочем, я всё-таки рад тебя встретить. В конце концов, — продолжал он, поднимаясь с места и щурясь, — я ждал с прошлой нашей встречи. Ждал, как сверну твою шею, самодовольная мразь!        Грохот! Три метких выстрела туда, где, несомненно, должна находиться голова болтливого сквернословящего труса — и рухнувший набок мусорный бак, где он только что сидел. Крышка отлетела на метр, и из бака посыпалось неприглядное, грязное и гниющее содержимое. "Такое, среди которого и место животному вроде тебя, Роджер!" — подумал Артур, хмурясь и напрягая все свои чувства. Ведь, несмотря на свою скорость, несмотря на тот факт, что огоньки жёлтых глаз погасли, Артур не мог быть уверенным в удаче, пока не увидит труп, — а до тех пор он не может позволить себе расслабиться.        В переулке было тихо. Казалось, здесь никого и не было с самого начала — настолько пустынно тут было, настолько глухо ощущалось. "Но этот ублюдок при всей своей неотёсанности слишком хорошо скрывает своё присутствие..." — в раздражении подумал Артур и облизнул губы.        Сейчас Артур буквально представлял собой до предела натянутую струну. И, пожалуй, это сравнение не было преуменьшением: в конце концов, не имея возможности ощутить присутствие соперника так, как мог бы в случае с любым другим джинном, он полностью положился на потоки воздуха, стремясь уловить их малейшие колебания и сделать точный выстрел. Ведь сила Роджера — способность управлять ветрами, но не растворяться в них. "Здесь слишком тесно, — рассуждал Артур. — Если он попытается обойти меня, я непременно почувствую — ведь его скрывает не что иное, как потоки ветра!"        В этот момент, коррелируя с его размышлениями, Артура обдало ледяным воздухом. "Сейчас!" — подумал он, резко разворачивая корпус в сторону, где, по расчётам, должен был оказаться Роджер, и параллельно рисуя вокруг себя дугу ружей, готовых изрешетить любого, кто к нему приблизится. Вот только...        Внезапно Артур ощутил лёгкое прикосновение к щеке — и в следующий миг его голова с большим опережением тела развернулась к стене здания (от такой скорости с него слетела шляпа), а шею прожгло ужасной болью.       — Что?.. — только и вымолвил он, бледнея и ощущая, как от подобного разворота теряет равновесие. Ряд ружей выстрелил в пустоту — и тут же растворился, словно его и не было. И, падая на колени, Артур ясно слышал у уха громкий смех.       — И это всё, что может предложить сильнейший из джиннов? — издевательски спросил Роджер, вновь зажигая огоньки глаз. Когда Артур упал на землю (эту грязную, отвратительную землю!), Роджер, глядя на него сверху вниз, насмешливо заметил: — А сколько гонору-то!        Артур раздражённо скрипнул зубами. "Я не могу умереть здесь! — думал он, царапая своими чистыми ногтями землю, загоняя под них грязь. — Не в таком месте и не от рук такого ничтожества!"        Артур лежал на животе — но его голова была повёрнута практически на сто восемьдесят градусов, так что он прекрасно видел сияющие во мраке глаза Роджера: тот смотрел на него с нескрываемым удовольствием, сверкая своей белоснежной улыбкой, как Чеширский кот — именно так, как его прозвали в Интернете в этой эпохе. "Хотя скорее ты похож на дворовую шавку!" — раздражённо думал Артур.        Все предыдущие жертвы Чеширского кота не удостаивались "чести" так долго лицезреть своего убийцу — они умирали практически мгновенно, едва успевая осознать случившееся. Однако все предыдущие жертвы были людьми. Артур же, будучи джинном, от подобной травмы умереть сразу не мог: выносливость джинна во много раз превышала человеческую, и даже ужаснейшие переломы конечностей могли исцелиться при должном покое и достаточном времени на регенерацию. Однако были некоторые травмы, которые не пережил бы даже джинн: разрушение сердца, мозга... и фатальное воздействие на шею как часть тела в принципе. Например, её перерубание или сворачивание. Только смерть наступит позже человеческой.        Прекрасно зная всё это, Артур не мог не пылать ненавистью. Он, сильнейший из джиннов, по сравнению с которым большинство — ничтожные слабаки, он, победивший в этой войне уже четыре раза и находящийся в шаге от абсолютной победы, — и умереть позорной смертью домашней птицы? И не просто позорной смертью — умереть не в бою с сильным джинном вроде Энея или Марии, а от рук этого ничтожества, этой шавки, которая ещё двести лет назад так легко сорвалась с цепи после потери союзников и которую он, Артур, так легко пристрелил? Нет, с этим унижением Артур смириться уже никак не мог.       — К-как ты только... — прохрипел он, с ненавистью глядя в глаза Роджера. Тот удивлённо моргнул и, перестав улыбаться, склонил голову набок. Артур сделал вдох (порезавший и так раздираемое жгучей болью перекрученное горло) и выдавил: — Как ты так... сумел сейчас... Т-ты же дв... не был так... силён...        Роджер пару секунд глядел на него... а затем погасил огоньки своих глаз и громко рассмеялся. Его смех казался ужасно неестественным в этой грязной дыре, пропитанной смрадными запахами и сыростью, — таким звонким и радостным он был. Роджер настолько развеселился, что совсем забыл осторожность, — и вот уже в полумраке переулка проявляется его крепкая фигура, облачённая в расстёгнутый тёмно-зелёный плащ и торчащую из-под серого жилета, неприлично расстёгнутую наполовину рубашку. Артуру всегда было отвратительно смотреть на то, как такой изящный костюм носит такое вульгарное существо, неспособное даже правильно его надеть.        Впрочем, не было похоже, что Роджера хоть сколько-нибудь заботило его мнение: поднеся кулак к лицу и согнувшись, он продолжал заливаться смехом. В какой-то момент он вдруг выпрямился и запрокинул голову назад — и в тот же миг его до неприличия громкий смех зазвенел безумными нотками.        Вдруг Роджер раскинул руки и, порывистым движением склоняясь к Артуру, резко прекратил смеяться. Если бы Артур мог, если бы его горло не раздирала мучительная боль, а сознание не ускользало исключительно благодаря волевому усилию, он бы непременно содрогнулся и нервно сглотнул, настолько жутким был широкий оскал пятого из девяти джиннов. Но Артур мог лишь продолжать напряжённо смотреть на него, мучительно ожидая ответа на свой вопрос: как это ничтожество стало настолько сильным, что сумело проскользнуть мимо него и успело свернуть ему шею прежде, чем он успел что-то сделать?        Роджер неожиданно легко прочитал эмоции Артура по его лицу и снисходительно улыбнулся. Артура передёрнуло, в то время как Роджер начал:       — Хочешь знать, где я нашёл силы раздавить тебя, высокомерный червь? О-о, очень просто, — проговорил он, присаживаясь на корточки возле своей жертвы. — Дело в том, что вся эта история с Чеширским котом (очаровательное имя, не правда ли?) — не просто мой способ убить время или, упаси Святой Павел, привлечь других джиннов. Нет, то, что я делаю — это вселяю страх, а вместе с ним — веру.       — Веру? — растерянно переспросил Артур.        Роджер кивнул.       — Веру. Конечно, ты с твоим нежеланием марать руки о людишек, которых ты презираешь и частенько используешь, не мог до этого дойти, но, так уж и быть, раскрою тебе секрет.        Роджер подпёр лицо правой рукой, пальцами левой беря прядь золотистых волос Артура, разметавшихся по его спине, беря с таким неприязненным видом, словно он взял в руки крысиный хвост. Наблюдая, как волосы ещё более тонкими прядками выскальзывают из его руки и падают на белую ткань плаща, Роджер поинтересовался:       — Ты ведь замечал, что в давние времена, когда люди ещё не решили, что центр вселенной — именно они, и верили в чудеса, наша сила была гораздо, гораздо разрушительнее? — Роджер усмехнулся и покачал головой. — Конечно, не замечал: ведь твоя сила всегда была на одном и том же уровне — ведь твоя сила скорее дар технологий, которые становились лишь мощнее. Силы природы стали тебе уступать, и знаешь почему? Потому что люди потеряли в них веру. Я же... Я понял это. И нашёл свой способ вселить в них веру — страх. Страх перед сверхъестественным. Какая жалость, что тебе, такому чистенькому, это недоступно, да? — насмешливо заключил он, издевательски щуря свои золотистые глаза.        Артур выслушал его с выражением бессильной ярости — а на выводе не выдержал и буквально затрясся. В этих словах заключалось всё, что Артур хотел забыть и за последние пятьсот лет почти сумел перекрыть блестящими победами, — и теперь оно всплыло наружу, запятнало его идеальный образ так же, как грязь, в которой он сейчас корчился благодаря Роджеру, этому дикарю, решившему воплотить суеверия древних времён. "Но я сильнее этих суеверий!" — упорно говорил себе Артур, отталкивая картины давнего позора, перемежающиеся в его затуманенном сознании и видении с лицом сидящего перед ним Роджера.        А Роджер тем временем откровенно наслаждался зрелищем умирающего в грязи Артура. Вся его поза, его восторженная улыбка и подрагивающие руки говорили о том, насколько он мечтал увидеть эту картину. Но... не было похоже, что ему этого достаточно. Роджер ещё не наигрался.       — Знаешь, Артур, — вдруг задумчиво начал он, — если честно, после того, что ты сделал двести лет назад, всё это время я мечтал увидеть, как ты будешь гореть в аду.        Роджер поднялся на ноги, одновременно резким движением хватая волосы Артура, словно они были каким-нибудь канатом, и, надавив ботинком между лопаток жертвы, дёрнул. Выкрученный в ещё более болезненную позу, уже мечтающий поскорее потерять сознание и умереть, Артур страдальчески заскрипел зубами. Роджер удовлетворённо улыбнулся.       — Я хотел увидеть, как ты горишь в аду, — повторил он и, ещё раз дёрнув Артура за волосы, с притворным беспокойством заметил: — Эй-эй, не теряй сознание, ещё рано!.. Так вот, насчёт ада, — с невинной улыбкой продолжал Роджер. — Видишь ли, я, по понятным причинам, не смогу проследить твои муки лично. Поэтому... — улыбка Роджера превратилась в знакомый хищный оскал, — ад обеспечу тебе я!        И, глядя в его безумно сверкающие глаза, Артур ни секунды не сомневался: ему на своей шкуре предстоит прочувствовать всю звериную натуру, всю жестокость того, кому он двести лет назад так неосторожно и дерзко нанёс неизлечимую рану.