Девять джиннов

       — А-а-а... а-а-а... Где же, где же... Где же они-и-и... А-а-а...        Именно таким получленораздельным и бессвязным бормотанием сопровождалась суета одной женщины в тесном полутёмном коридоре. Несчастная с самым потерянным видом отчаянно вертела головой, параллельно натыкаясь на все возможные и невозможные углы в помещении. Тумбочка, скамейка, зеркальный шкаф — все эти поверхности не по разу встретились с разными частями тела паникующей женщины, которая не переставала вертеться волчком и причитать, как будто этот ритуал автоматически помог бы её пропаже материализоваться на тумбочке, куда чаще всего падал её взгляд — на втором месте по этому критерию гордо расположились настенные часы, не сбитые исключительно потому, что низенькая женщина до них просто-напросто не дотягивалась.       В какой-то момент её паники на пороге комнаты показалась вытянутая фигура. Несколько секунд её обладатель со скучающим видом следил за суетой своей сожительницы — а затем сделал шаг вперёд и, положив руку на ей плечо, уверенным жестом вложил в ладонь растерянно хлопающей глазами женщины ключи.       — Валялись на полу у зеркала в ванной, — пояснил он и без всякой надежды добавил: — Держи и больше не теряй.        Женщина ещё раз моргнула, прежде чем расплыться в улыбке и благодарно воскликнуть:       — Что бы я без тебя делала, Микаэлла!        Микки убрала руку с плеча собеседницы — лишь чтобы положить ладонь на лоб — и закатила глаза. Затем она подёрнула плечами и, покачав головой и полностью игнорируя ненавистное ей обращение, со вздохом заметила:       — Если не поторопишься, тёть Эм, Джо опять придётся покрывать тебя и придумывать отговорки. Пожалей мужика — хороший же мужик!        Эмма смущённо хихикнула в кулак.       — Да уж, нехорошо, что ему всегда за меня достаётся... — признала она, разворачиваясь к двери, и, открывая, с искренним недоумением пробормотала: — И как только я опять опаздываю, хотя начала сборы пораньше?..        Микки оставила эту ремарку без комментария, но её вскинутая бровь говорила лучше всяких слов. К счастью, тётя её не заметила, так как стояла к племяннице спиной — спиной, в которую получила мягкий тычок, едва дверь открылась достаточно, чтобы выпустить её из квартиры.       — Давай-давай, не заставляй Джо ждать! — повторила Микки, подталкивая тётю на лестничную площадку. Чуть подумав, она более мягким тоном добавила: — И будь осторожна, пожалуйста: ни в коем случае не выходи из магазина одна и не ходи переулками! И не беги по лестнице!       — Ага! — крикнула Эмма, уже сбегающая по ступеням. Вслушиваясь в стук её каблуков, Микки лишь тяжело вздохнула и притворила дверь.        Когда замок щёлкнул, отделяя квартиру от внешнего мира, Микки пару секунд рассеянно глядела на него, погрузившись в свои мысли. В какой-то момент за её спиной раздалось тактичное покашливание — и Микки, уже привыкшая к подобному, обернулась. Как она и ожидала, перед ней находилась девушка, которая смотрелась бы хорошо в гостиной какого-нибудь богатого дома сто-полтораста лет назад — но явно не в тесном коридоре скромной квартирки на окраине небольшого английского городка, в которой уже три месяца ни у кого не доходили руки заменить перегоревшую лампочку. Леди — вот лучшее слово, которое описало бы эту даму. Одетая в максимально закрытое платье яблочно-зелёного цвета, сложившая руки в коротких белых перчатках перед собой, сохраняющая нейтральное выражение на худом лице с тонкими аристократическими чертами и высокими скулами — такова была эта необычная девушка, на которую Микки так обыденно реагировала.        Убрав руки в карманы джинсов, Микки склонила голову набок и прямо спросила:       — Ты переживаешь, что у тёти Эм какая-нибудь недостойная работа? Ну, раз она так поздно на неё выходит, — с кривой улыбкой пояснила она, поймав полный беспокойства взгляд собеседницы на часы.        Девушка не ответила — вместо этого она опустила светлые пушистые ресницы, так что её ярко-зелёные глаза в полумраке коридора осветили её щёки и родинку на левой из них лучше тусклой лампы. Несколько секунд она молчала, поджимая свои пухловатые розовые губы — а затем нерешительно кивнула.        Микки ухмыльнулась. Она сделала шаг к девушке и в успокаивающем жесте положила руку ей на плечо, отодвигая прядь перекинутых на грудь медово-русых волос, перехваченную белой ленточкой. Девушка в ответ подняла на неё недовольный взгляд, на что Микки с усмешкой покачала головой и сказала:       — Ой, Клэр, не с... я хотела сказать: не беспокойся, — спешно поправилась она, заметив, как углубляется складка между бровей собеседницы, и вспомнив, с кем говорит. — Тётя Эм — продавщица в круглосуточном магазине, не более! А Джо — это их охранник Джозеф. Славный малый, явно на тётю глаз положил, — с улыбкой пояснила она. Затем она тряхнула головой и, чуть крепче сжав плечо Клэр, заключила: — В общем, это точно не бордель какой-нибудь — я проверяла! Да и... ну, боюсь, такой человек-катастрофа, как тётя, в борделе бы долго не продержался... — с кривой ухмылкой добавила Микки, отведя взгляд.        Клэр пару секунд задумчиво смотрела на неё — а затем едва заметно кивнула и со вздохом аккуратно убрала руку Микки с плеча.       — Не то чтобы я представляла, каким именно образом надо "продержаться" в подобном месте... — проговорила она, чуть поморщившись, и изящной походкой устремилась в комнату.        Микки поспешила за ней. Когда они вдвоём оказались в маленькой кухне, служащей одновременно столовой и гостиной, Клэр потянулась было к отложенному ей же на подоконник томику — но тот оказался ловко перехвачен Микки, более стремительной и высокой. Клэр вздрогнула и обернулась: Микки вытянула руку с книгой вверх, так что без применения сверхъестественных сил Клэр бы не смогла заполучить своё чтиво.        Впрочем, Клэр легко могла их применить — ведь Клэр являлась девятой из девяти джиннов.        Клэр стояла напротив Микки будто в нерешительности и как-то напряжённо смотрела на книгу в её руках. "Какая-то странная реакция, — подумалось Микки. — Она смотрит на меня — но будто видит не меня, а кого-то другого..." Вслух же она строго заявила:       — Извини, но сегодня я бы всё-таки хотела обсудить происходящее в городе — так что чтение немного подождёт.        Клэр пару мгновений молчала — а затем изящно опустилась на стул и, слегка наклонив голову вбок, поинтересовалась:       — Что именно ты хочешь узнать от меня, Микки? Я ведь уже говорила тебе, что могу строить догадки исключительно по той информации, которую передают ваши СМИ, не более, — добавила она.        Микки усмехнулась и поставила чайник. Садясь напротив Клэр, она положила книгу на стол рядом с собой и, прикрыв глаза, ответила:       — И хорошо: в конце концов, я всегда спрашиваю исключительно твоё мнение. Так вот, начнём с того, на что ты мне так и не ответила, — она одарила Клэр серьёзным взглядом, — а именно: ты считаешь, что Райана убил джинн?        Клэр чинно сложила руки на коленях и, прикрыв глаза, с достоинством ответила:       — Полагаю, это так.        Микки хмыкнула: Клэр всегда становилась более закрытой, когда дело доходило до разговора о других джиннах, и неизменно отгораживалась толстой стеной вежливости. Микки вздохнула и машинально взялась за мочку правого уха — ту, которую украшала маленькая серебристая серёжка-гвоздик.       — Это тот маньяк — ну, Чеширский кот? — прямо спросила Микки и, когда Клэр открыла глаза и смерила её прохладным взглядом, добавила: — Если что, я всё ещё спрашиваю твоё мнение.        Губы Клэр едва приметно, но явно болезненно дрогнули.       — ...не думаю, — наконец, ответила она. Несколько секунд она молчала, а затем нехотя пояснила: — Он слишком... последователен. В выборе жертв, в методе — и смерть мистера Райана слишком из них выбивается.        Микки выслушала её и со вздохом откинулась на стуле.       — Да уж, так и думала... — пробормотала она. Затем её губы искривила горькая усмешка, и она продолжила: — Просто не хочется думать, что, даже при том что вам не нужно убивать людей, среди джиннов не один убийца.        Краем глаза Микки заметила, как пальцы Клэр сжимаются в кулаки, а глаза темнеют. "Она всегда так реагирует, когда речь заходит о Чешире, — мысленно отметила Микки. — Как будто это не просто часть войны, в которой она тоже участвует, а что-то, касающееся лично её... Уж не она ли наш маньяк? — Микки внутренне посмеялась над своим же предположением. — Не, точно не оно: даже если она и умеет становиться невидимой, на примерное время половины убийств у неё алиби — со мной была. Да и глаза не жёлтые, а зелёные. Значит..."        В этот момент её мысленные рассуждения прервал щелчок вскипевшего чайника. Микки тяжело вздохнула и, встав со стула, пошла заваривать чай. Пока она была занята напитками для них двоих (Клэр от чая никогда не отказывалась), боковым зрением она не переставала следить за Клэр. Та сидела с отрешённым видом, зафиксировав взгляд из-под полуопущенных ресниц на одной точке, как всегда прямая и безупречная, словно посаженная на стул кукла, — и не скажешь, что ещё секунду назад она выказывала какие-то признаки волнения. Заглушённая стуком ложки по краям чашки, Микки усмехнулась сама себе.        Клэр приняла чай из рук Микки с неизменной благодарностью и вежливой улыбкой. Свой же повелительница поставила на стол и, пока Клэр тихонько дула на дымящуюся поверхность напитка, развернула свой стул, чтобы сесть на него, опершись на спинку подбородком, и продолжить разговор из такого положения.        Однако в этот момент случилось то, что заставило всегда невозмутимую Микаэллу Майнхаус растеряться. Дело в том, что при взгляде на неё глаза не менее невозмутимой Клариссы вдруг широко распахнулись, а лицо побледнело на несколько оттенков. Ещё больше Микки поразила едва заметная дрожь в руках девятой из девяти джиннов — впрочем, та и сама от этого быстро почувствовала опасность подобного состояния и спешно отставила чашку на стол, а затем вновь сложила руки на коленях и отвела взгляд. Но, хоть это заняло у неё какие-то жалкие секунды, Микки успела заметить в зелёных глазах боль.        Склонив голову набок, Микки поинтересовалась:       — Ты чего?..        Клэр ответила не сразу. Прежде она тихонько вздохнула, подёрнула плечами — и только после этого повернулась к Микки со своей обычной маской изящной леди и (заметно натянутой) улыбкой мягко проговорила:       — Всё в порядке: просто вспомнила кое-что. Беспокоиться не о чем, правда, — заключила она, и её улыбка стала чуть убедительнее.        Микки, впрочем, не слишком ей поверила. Она выпрямилась и, откидывая корпус назад и держась за спинку стула пальцами, заметила:       — Знаешь, я не смогу понять, надо ли мне беспокоиться или нет, если ты продолжишь строить из себя Снежную королеву!        Клэр склонила голову набок, и её брови против воли чуть сдвинулись на переносице. Пару секунд она молча смотрела на Микки — а затем её черты разгладились, и она перевела взгляд на окно. Там, за стеклом, в паре метров от неё, уныло стучал по подоконнику дождь, и его прохлада и сырость легко проникали через старые деревянные рамы. Клэр невольно потянулась к отставленной чашке и мягко подцепила ручку пальцами. Затем она поднесла её к губам и, изящно отпив, задумчиво изрекла:       — Снежная королева, значит... Хотела бы я знать, что сейчас происходит с настоящей Snedronningen...

***

       После дождя всегда выходит солнце. Непреложная истина, которая не изменила самой себе и теперь, после полутора недель пасмурной погоды, ливней и моросящих дождей. Спустя столько времени томления по нему солнце наконец-то явило себя простому люду Лейсбурга, поднимая упавший из-за погоды и происходящего в городе дух.        Лужи ещё не успели просохнуть, а дети уже радостно повалили на улицу, наслаждаясь пока ещё слабым теплом раннемайского солнышка. Родители не раз напоминали им быть осторожными — но какой в этом смысл, когда сама природа заряжает энергией и хорошим настроением? Тучи рассеялись, улицы заполнились звонким детским смехом, и даже в сердца самых беспокойных взрослых закралась смутная надежда, что страшные истории о неуловимом маньяке, лишившем жизни уже шестерых женщин, — лишь пугающая городская легенда. И на пару часов, всего на пару часов, они позволили себе ненадолго забыть о леденящем душу ужасе.        Забыть до наступления темноты, в которой этот ужас вновь расцветёт во всей своей кровожадности.        А пока ни о чём не подозревающие дети тут и там играли в разные подвижные игры. Вот десяток совсем маленьких ребятишек бегает по недавно переоборудованной площадке у школы от одного воды; вот мальчишки постарше пинают рваный мяч на футбольном поле в менее благополучном районе, окружённые низкими домами в несколько этажей, на которых уже давно облезла вся краска; вот три девочки перекидываются новеньким волейбольным мячиком у реки.        Впрочем, любой, кто играл в мяч у водоёмов, знает, насколько это "удачная" идея. Вот и девочки очень скоро это поняли, когда в какой-то момент пальцы одной из них лишь самыми кончиками скользнули по пролетевшему над её головой снаряду и тот устремился прямо в реку, под мост. Её подруги лишь засмеялись над её неуклюжестью, и девочка, обиженно поджав губы, пошла возвращать мяч.        "Беглец" обнаружился быстро: он мягко покачивался на поверхности неподалёку от берега, по водной глади от места его падения разбегались кольца ряби. Однако, хоть он был не слишком далеко от берега, всё-таки короткие детские руки не смогли бы легко его схватить — для удачной добычи надо было либо пожертвовать чистотой и сухостью одежды, либо найти что-то, чем можно притянуть мяч поближе. Решив, что родительский нагоняй за испорченные туфли и платье для неё менее желателен, девочка принялась за поиски какой-нибудь палки.        К счастью для неё, подходящая обнаружилась довольно быстро: длинная ветка, наполовину скрытая в траве, как раз могла бы помочь в деле. Девочка уверенно приблизилась к ней, села на корточки, обхватила ладошкой, попыталась поднять... и тут-то столкнулась с тем, чего никак не могла ожидать в начале мая в южной части Англии.        Там, в траве, конец палки был буквально вморожен в толстый слой льда.        Девочка удивлённо моргнула. Детское сердце наполнилось любопытством и в то же время интуитивным, иррациональным страхом. Терзаемая первой эмоцией, она медленно подняла глаза, проследив путь ледяной корки до самого моста... и со вскриком плюхнулась на зад. Ещё пара секунд полного ужаса взгляда широко распахнутых детских глаз — а затем громкий визг, и девочка побежала со всех ног от этого страшного места, на ходу спотыкаясь и не переставая кричать.        Там, в тени моста, окружив себя ледяной бронёй, сидел окутанный чёрной-чёрной аурой монстр. Монстр, блестящий из мрака парой серебристых огоньков глаз.

***

      — Нэнси, какие твои любимые цветы?        Теодора смотрит на неё из-за своей клумбы с тёплой улыбкой, искренне интересуясь её мнением. Нэнси этого не понимает. Почему её вообще должны интересовать цветы? Почему она вообще должна иметь какие-то предпочтения в области, которая никак не относится к их делу?        Нэнси отворачивается и, подёрнув плечами, равнодушно отвечает:       — Никакие. Для меня они все одинаковые.       — Нэнси, смотри, я сделала новую куклу! Как она тебе? Нравится?        Мария с нескрываемым энтузиазмом размахивает тряпичной копией Нэнси перед её носом. В её глазах столько живости, столько увлечённости своим делом, столько желания узнать мнение Нэнси... Нэнси этого не понимает. Как Мария может получать удовольствие от дела, которое служит ей для убийства других джиннов? Как она умудрилась превратить создание орудий в хобби — и как должна оценивать это Нэнси, зная, что любая из кукол Марии может в один прекрасный день нанести ей, Нэнси, смертельный удар?        Нэнси пару секунд безразлично смотрит на творение Марии, прежде чем прикрыть глаза и ответить:       — Не лучше и не хуже других.       — Нэнси, насчёт этой войны... Как думаешь, есть ли способ остановить её раз и навсегда?        Эней как всегда спокоен, задавая этот вопрос, — однако его взгляд необычайно внимательный, даже изучающий. Он словно старается прочитать правду в самых глубинах души Нэнси ещё до того, как она даст свой ответ. Нэнси этого не понимает. Как он может так спокойно говорить об этом? Как может глядеть на неё, Нэнси, с таким вниманием и даже сочувствием, как будто что-то изменится от её ответа? Как он вообще может задавать такие вопросы?! Ведь если бы Нэнси знала — она бы уже давно прекратила всё это! Прекратила этот цикл убийств, смертей, перерождений — и просто зажила бы так, как хотела бы. Но она не может жить так, как хочет. И Нэнси искренне не понимает, как остальные умудряются в тех же условиях чего-то хотеть.        Нэнси отворачивается, стараясь скрыть всю бурю эмоций, проснувшихся в её душе от этого вопроса, — а затем, пропустив в голос холод, резко отвечает:       — Понятия не имею.        Её слова звучат как ответ на вопрос Энея — однако на самом деле Нэнси скорее отвечает на собственные мысли. Ведь даже спустя два столетия она действительно понятия не имеет, почему.        Почему Теодора смотрела на неё со смесью обиды и огорчения? Почему Мария выглядела такой расстроенной, а в её глазах погас огонёк, будто она надеялась поднять настроение Нэнси? Почему Эней смотрел на неё с таким сочувствием, даже жалостью? Почему они могут получать удовольствие даже в своей ужасной жизни — и почему их вообще волнует Нэнси? Разве Нэнси — не один из врагов, который не раз убивал их и которого не раз убивали они? Разве могло после всех этих столетий остаться место сочувствию? Разве закрыть своё сердце от всего, заморозить самого себя — не единственный способ не сойти с ума в этом кошмаре длиною в две тысячи лет?..        Ведь сама Нэнси уже давно поняла: чтобы спастись, ей надо срочно скрыть свою душу за толстым слоем льда; а если она позволит себе хоть немного оттаять — она просто не выдержит и сломается. Покроется трещинами, как замёрзшая, покрытая тонкой ледяной корочкой лужица, которую безжалостно раздавили каблуком. Нет, Нэнси не хочет такой смерти. Нэнси готова умирать ещё сколько угодно раз физически — а её сердце, её самая уязвимая часть будет покрыта надёжным панцирем, крепким, как гигантский айсберг.        ...так зачем же она позволила своему айсбергу подтаять?       — Кстати, Снежиночка, ты какое мороженое больше любишь?        Нэнси смеряет Райана холодным взглядом: тот кивает в сторону ларька в отдалении и вопросительно смотрит на неё, будто не замечая, как неприятна ей его назойливость. Нэнси не понимает, почему из всех её повелителей именно этот человек так действует ей на нервы. Почему именно он с его копной ярко-рыжих волос, с его веснушками и широкой солнечной улыбкой (к счастью, хоть сейчас не улыбается так раздражающе...) умудряется понемногу растапливать её ледяную броню, так долго выстраиваемую?..        Нэнси с хмыканьем отворачивается и резко отвечает:       — Никакое: джиннам не надо есть.        Губы Райана искривляются в ухмылке. Внезапно он приближается к Нэнси и, похлопывая её по плечу, заявляет:       — То, что вам не надо есть, не значит, что у вас не может быть вкусов. Да и мороженое тебе явно должно зайти... Снежиночка, — повторяет он с каким-то удовольствием, когда Нэнси с пылающим негодованием лицом поворачивается к нему.        Нэнси (возможно, чересчур) резким движением убирает его руку от себя и громче, чем ей хотелось бы, требует:       — Прекрати свои дурацкие каламбуры! Нет — значит нет. Не больше и не меньше.        Райан в ответ лишь криво ухмыляется — а затем, махнув ей рукой, уверенно направляется к ларьку с явным намерением потратить сегодняшнюю зарплату на то, чтобы побаловать себя и Нэнси "вкусненьким". Нэнси следит за ним с откровенным скептицизмом, следит за каждым его движением вплоть до момента, когда он с двумя морожеными вновь поворачивает к месту, где её оставил. И всё это время она задаётся вопросом: почему он так легко растапливает её лёд? Неужели он — то солнце, которого она все эти годы так боялась и в то же время ждала? "Глупости! — с досадой думает она. — Ведь он всего лишь человек, который не понимает, что мне нужен этот лёд!"        Однако Нэнси не может не признать, что это действительно приятно — ощущать на языке прохладу с привкусом ванили, сидя с Райаном на крыше пятнадцать минут спустя. Это ощущение греет душу, греет лишь сильнее в сочетании с тем фактом, что Райан перед этим без тени смущения предложил ей попробовать оба и выбрать то, которое больше понравится. Почему-то именно перед его теплом Нэнси устоять сложнее всего. Наверное, это оттого, что он — всего лишь человек, который не понимает, что лёд ей нужен, и потому не останавливается, видя, как она пытается этот лёд защитить.       — Кстати, Нэнси...        Нэнси поднимает на него глаза, слегка удивлённая и заинтригованная его серьёзным тоном. С мороженым давно покончено, и теперь они оба просто сидят на крыше, подставляя лицо вечернему горячему солнцу и мирно ожидая ночи для патруля. В зелёных глазах Райана лучи будто попали в ловушку, оставшись в них в виде вкраплений позолоты — прямо как искорки на речной поверхности, — и Нэнси невольно засматривается на это зрелище. От других людей и джиннов она слышала, что их глаза (в том числе и её самой) очень красивы: они сияют и искрятся нечеловеческим блеском, мерцая во тьме и отбрасывая цветные блики на щёки; но сейчас ей кажется, что человеческие глаза гораздо красивее. Они такие... естественные. Тёплые.        Райан тем временем выдерживает паузу, будто нарочно давая ей налюбоваться, прежде чем повернуться прямо к ней и продолжить:       — Ты, вроде, говорила, что победа в войне исполняет желания и повелителя, и джинна. А какое оно у тебя, если не секрет?        Нэнси не сдерживает кривой улыбки от его прямолинейности. Однако сейчас, в её смягчённом состоянии, она вовсе не злится — она лишь вздыхает и, отведя взгляд, равнодушно отвечает:       — Ничего конкретного. Просто закончить войну — и всё.        Райан ответом явно не удовлетворён: он кривит рот, скептически глядя на Нэнси. Затем он пожимает плечами и вдруг ни с того ни с сего заявляет:       — А я бы хотел изменить свою жизнь.        Нэнси вздрагивает и на несколько секунд застывает, прежде чем повернуть к Райану своё растерянное лицо. Тот как нарочно не смотрит на неё, вместо этого даря свой задумчивый взгляд облакам. Нэнси слегка хмурится в попытках понять, что он имел в виду, прежде чем прокомментировать:       — Звучит абстрактно.        Райан в ответ громко смеётся (он вообще всегда смеётся именно так — громко, не сдерживаясь и ничего не стесняясь).       — Как ты мне — так я тебе! — задорно заявляет он, даря Нэнси самую ослепительную из своих улыбок. Видя, как она обиженно надулась, Райан смягчается и, усевшись поудобнее, объясняет: — Знаешь, Нэнси, я в своей жизни слишком много накосячил, чтобы исправить это самому. И когда ты появилась и сказала, что за победу я смогу исполнить своё желание, — Райан неожиданно печально улыбается, — я подумал: о, наконец-то я смогу порвать со всей той хернёй, которую натворил. Ну, знаешь, я всё-таки свою паршивую репутацию не ни за что заработал, — Райан с иронической усмешкой подёргивает плечами. — Хулиганство, драки, мелкое воровство — я не могу отрицать, что это было. Но, — он решительно качает головой, — я во что бы то ни стало хочу это изменить. Я хочу изменить свою жизнь — и в первую очередь себя, который жил её неправильно. Но я чувствую, что мне не хватает для этого лишь такого вот толчка извне.        Нэнси слушает его, не перебивая, — а её взгляд зафиксирован на этих пылающих надеждой глазах. Да, Райан — всего лишь человек, слабый человек, который совершал ошибки, — но, пожалуй, в его желании изменить себя и заключается его сила. Райан хочет встретить реальность, ему не хватает лишь крупицы — и, глядя на него, Нэнси понимает: всё это время она тоже жила неправильно, и теперь она тоже хочет этого — изменить свою жизнь, встретив реальность. Наслаждаться повседневными мелочами, принимать и горести, и радости, иметь свои симпатии, мнения и предпочтения — прямо как люди и другие джинны.        Нэнси больше не хочет быть Снежной королевой — она хочет зажечь в себе внутреннее пламя. Она хочет жить по-настоящему.        Нэнси выслушивает признание Райана — а затем неожиданно тепло улыбается и замечает:       — У тебя чудесное желание, Райан. Кажется... я его понимаю. И разделяю.

***

       Нэнси просто хотела попробовать жить. Для этого ей нужно было пламя, с которым она могла бы идти рука об руку к этой цели. И у неё было, было это пламя — живое, полное энергии пламя по имени Райан Адлер, с которым они могли бы многому друг у друга научиться. Нэнси была готова довести его до победы, исполнить его желание — и, увидев его счастливую улыбку, найти в себе силы прожить все последующие войны и достичь своей собственной мечты.        Но теперь, когда её пламя погасили, в душе Нэнси осталась лишь пустота. Пустая, зияющая чёрная дыра, поглощающая все её надежды, всё хорошее, что было в Нэнси, и разрастающаяся с нечеловеческой скоростью.        Нэнси сидела под мостом, обхватив колени руками и уткнувшись в них носом, а внутри неё бурлил жидкий азот. Ей было всё равно, что происходит вокруг, — вернее, она даже не понимала, что происходит. Лёд, который укрывал её хрупкое сердце, треснул, и из её груди потекла тьма, охватившая всё её тело густой морозной аурой. Эта тьма покрыла всё вокруг Нэнси ледяной коркой, покрыла неконтролируемо и убийственно, не жалея ни землю, ни воду, ни камень, ни траву, ни живность, — это был лишь вопрос времени, когда она не пожалеет человека.        Впрочем, мысли Нэнси были далеки от всего этого. Ей было плевать на своё окружение, плевать на животных и людей — она прокручивала в голове фрагменты своего прошлого, в котором от неё упорно ускользало её живительное пламя. И, пока она медленно умирала внутри, перед её чернеющими глазами был лишь один образ.        Образ того, кто был повинен в гибели её пламени. Того, кто должен был за это ответить.