Девять джиннов

      — Ну а теперь, когда мы тебя немного подлатали, объясни-ка мне одну вещь, принцесса: ты за что поколотила тех мальчиков?        Пальцы Микки, которыми она водила по шершавой поверхности пластыря на лбу, застыли, и она опустила взгляд в пол и упрямо поджала губы. Собеседник терпеливо ждал. Микки буквально физически ощущала на себе его мягкий, но неотрывный и даже не менее упрямый, чем у неё, взгляд. Наконец, она тяжело вздохнула, пересела, скрестив ноги и упершись руками в щиколотки, и, прикрыв глаза, объявила:       — Эти идиоты сказали, что у нас ненормальная семья.        Сказав это, она замолчала. Однако ощущение вопросительного взгляда никуда не пропало, и в конце концов Микки была вынуждена с новым вздохом пояснить:       — Говорили, что странно, что у нас нет мамы. И что ненормально, что я девочка, а веду себя, как мальчик. И, — Микки запнулась, неожиданно почувствовав смущение; однако в конце концов она нашла в себе силы, чтобы взглянуть прямо на собеседника и серьёзно заключить: — что ты ведёшь себя, как женщина. А папы так себя не ведут.        Отец Микки выслушал её признание с выражением глубокой сосредоточенности... а затем улыбнулся.        Они сидели в маленькой гостиной их тесной квартирки (этой однокомнатной старой квартиры, в которой гостиная — это одновременно все жилые комнаты сразу), Микки — на кровати, Алан — на стуле перед ней, держа под рукой аптечку и с участием глядя на дочь. Всё это время он не осуждал и не прерывал её — лишь внимательно слушал и задавал меткие вопросы.        И вот последнее признание — та ключевая причина, по которой Микки не выдержала и всё-таки изменила своему принципу спокойствия и невозмутимости и пустила в ход кулаки. Может, она и худощавая девчонка, но становится зверем, когда кто-то обижает её семью, — и все должны это понять.        Однако Алан, хоть и улыбался польщённо, не казался хоть сколько-нибудь задетым обзывательствами тех мальчишек. И, подтверждая это впечатление растерянной Микки, он отставил аптечку на стол и, подавшись вперёд и сцепив руки в замок, с мягкой улыбкой поинтересовался:       — И ты думаешь, что нам плохо без мамы? Или, — Алан прищурился, и в его глазах заискрились лукавые огоньки, — что меня должно было задеть сравнение с женщиной?        Микки смутилась и пересела, свесив ноги с кровати.       — Нет, нам без мамы даже лучше, — медленно начала она, опуская глаза и стараясь сфокусироваться на менее постыдной части. Её кулаки с заклеенными пластырем костяшками невольно сжались, когда она неожиданно зло продолжила: — В конце концов, если она нас бросила тогда — значит, мы ей не были очень-то нужны всегда. К тому же, — тихо добавила она, расслабляя напряжённые плечи и чуть краснея, — у меня есть ты, папа...       — ...и, если я похож на женщину, как говорят те мальчишки, — значит, я хорошо справляюсь и с задачами мамы, — с улыбкой заметил Алан.        Микки покраснела до кончиков ушей и подняла на него пылающий взгляд.       — Да не похож ты на женщину! — выпалила она. — Ты у меня самый... самый...        Микки смешалась, не зная, что сказать, — ибо самое очевидное так же очевидно не описывало Алана. А тот, откровенно забавляясь её смущению, с улыбкой подсказал:       — Мужественный?        И негромко посмеялся, окончательно вгоняя её в краску.        Что ни говори, а "мужественный" — последний эпитет, которым можно описать Алана Майнхайуса. Даже сейчас, глядя на него, Микки не смогла бы назвать таковым — слишком откровенная вышла бы ложь. Хоть из-под майки без рукавов вырисовывалась вполне себе рельефная мужская фигура с умеренно накачанным торсом и руками, шея Алана была скорее женственно тонкой, да и черты лица с его мягким, чуть по-лисьи лукавым выражением казались скорее подходящими даме, чем мужчине. Окончательно разрушали все намёки на мужественность длинные, собранные в низкий хвост светло-русые волосы, чуть серебрящиеся в свете пробивающегося сквозь облака пасмурного солнца, который лился из приоткрытого окна вместе с запахом сырого асфальта. И, наконец, завершающий штрих — несколько небольших металлических серёжек в левом ухе.        Глядя на всё это, Микки вжала голову в плечи и окончательно погрузилась в тишину. А Алан, откидываясь на стуле, лишь покачал головой.       — Всё-таки дети подчас выдают такие милые глупости... — пробормотал он. Поймав на себе недоумённый взгляд Микки, он пожал плечами и пояснил: — Я про тех мальчишек. Неужели они думают, что сравнение с женщиной должно кого-то задеть? В конце концов, важно не то, как выглядит человек, — важно, каков он внутри...       — ...По твоей любви к украшениям это не очень заметно, — не удержалась от невинно-ехидного комментария Микки.        Алан подавился воздухом. Он кашлянул раз, затем ещё — и вдруг, зажав рот рукой, зашёлся в приступе. Микки дёрнулась было к нему, но он покачал свободной рукой, давая понять, что всё в порядке.        И действительно, спустя пару секунд он убрал руку от лица (от Микки не ускользнул автоматический жест, которым он всегда утирал рот) и, криво улыбаясь, ответил:       — Подловила... Ну уж прости папе такую вот слабость, Микки, — люблю всякие брюлики...        На этих словах он развёл руками, отчего на его правом запястье звякнуло сразу несколько браслетов. Микки хихикнула в кулак, и Алан улыбнулся чуть свободнее. А уже в следующий миг на его лице возникло неожиданно серьёзное выражение, и он, вновь сцепив руки в замок и положив их на колени, проговорил:       — Но вообще я имел в виду немного не то. Я не к тому, что нужно просто забыть о внешности, — я к тому, что ты имеешь полное право выглядеть так, как хочешь ты. Прихорашиваться или не прихорашиваться, выглядеть на свой пол, или на противоположный, или ни на какой вообще — это только твоё дело. И ты, Микки, — продолжал он, видя интерес в её глазах, — не должна переживать о том, кто что о тебе думает. Нехорошо только, если твой внешний вид объективно не подходит к ситуации или совсем уж выходит за рамки приличия. Всё-таки рамки тоже важны — иначе в мире настанет полный хаос, — с улыбкой заключил он.        Микки с серьёзным видом выслушала его и кивнула, давая понять, что она выгравировала его слова на сердце. Видя, как торжественно выглядит его дочь, Алан даже немного смутился: он всё-таки не привык давать настолько философские наставления. Желая переключиться на что-нибудь другое, он отвёл взгляд в сторону: там как раз стоял книжный шкаф с их тщательно собранной коллекцией классической литературы.       — Кстати, — заговорил он, ухватившись за эту возможность, — раз уж ты сегодня такая боевая, не напомнишь, на каком месте "Острова сокровищ" мы в прошлый раз остановились?        Едва он произнёс заветное название книги, Микки буквально преобразилась: её глаза загорелись энтузиазмом, спина вытянулась по струнке, а ноги напротив — возбуждённо заболтались.       — Ура, читать! — только и воскликнула она, победоносно вскидывая руки.        Алан улыбнулся теплее. Ведь у них с дочерью была общая страсть — книги. И, учитывая, что их вкусы совпадали, увлекательнее просто чтения могло быть лишь одно — чтение вместе.        Уже спустя пару минут отец и дочь полностью погрузились в приключения Джима Хокинса, забыв все тревоги.        Забыв, что каждое совместное чтение вполне может стать для них последним.

***

       Чтение — её главная и самая сокровенная страсть.        Когда она, сидя в библиотеке и слыша шум дождя за окном, в неверном свете свечей следит за тем, как буквы на страницах складываются в грандиозное приключение, её сердце всегда замирает, а дыхание перехватывает от восторга.        Она любит приключенческие романы и легко (пожалуй, даже слишком легко) погружается в их атмосферу. Читая, она перестаёт быть самой собой: она больше не строгая леди, безукоризненно следующая навязанным обществом (какого времени?) правилам, — она будто сама становится путешественницей, бороздящей морские просторы.        Вокруг неё — бескрайний океан, синева без границ, воплощение духа свободы. Она буквально чувствует его приятную влагу, его солоноватый привкус на губах, вдыхает свежий морской воздух, стоя на носу корабля и глядя, как большая деревянная конструкция рассекает волны, разрезает их.        Ещё пара миль — и она увидит на горизонте... что? Другой корабль? Дружелюбный торговый или вражеский, перевозящий свору отъявленных головорезов? А может, на горизонте нарисуется длинная полоска земли? И тогда её корабль прибьётся в пустой гавани необитаемого острова... Или войдёт в оживлённую бухту приморского города?        Клэр узнает это, она продолжит своё приключение — стоит лишь перевернуть страницу, и...       — Погоди.        ...вот только этого ей сделать не дают: на страницу внезапно ложатся чужие пальцы — пальцы с короткими крепкими ногтями, сильные пальцы квадратной ладони.        Клэр едва заметно вздрагивает — а затем досадливо поджимает губы. Опять она слишком забылась, пока читала, — настолько, что совершенно перестала ощущать присутствие того, кто читал книгу вместе с ней.        Клэр скашивает глаза на своего товарища по чтению: тот сидит, придвинув стул совсем близко к её стулу, в своей привычной манере, скрестив руки на спинке и уперев в них подбородок.        Его лицо в такой позиции оказывается в паре сантиметров от плеча Клэр, так что она со своего места очень хорошо может его рассмотреть: его мощный подбородок, его пухловатые, чуть разомкнутые губы, его прямой нос, дуги его бровей, его сияющие глаза... И только сейчас, впервые за всё время их знакомства, Клэр вдруг замечает, какие у него пушистые ресницы.        Да, ресницы. Светлее, чем его причёска, обрамляющие золото его глаз, отбрасывающие мягкий веер теней на его щёки и прикрывающие верхнюю часть радужки, так что звериная желтизна становится на пару оттенков темнее и на пару тонов менее кричащей, — да, эти ресницы неуловимо делают дикий, даже первобытный облик их обладателя мягче.        Клэр рассеянно смотрит на него, даже сквозь ткань платья ощущая его тёплое дыхание у себя на плече и не понимая, как она не замечала эту яркую деталь внешности своего напарника. А он неожиданно поднимает на неё взгляд и, невинно хлопая своими пушистыми ресницами, поясняет:       — Я ещё не дочитал.        И смотрит, будто ожидая чего-то.        Клэр моргает... а затем осознаёт, что всё это время она откровенно пялилась на него и что он был так близко, и чувствует, как к щекам подступает кровь.        Клэр быстро отворачивается, стараясь скрыть румянец, и, кивнув, сдавленно просит:       — Убери руку, как закончишь.        Краем глаза Клэр ловит его улыбку и быстрый кивок — и вот он уже вновь погружён в чтение... так ли, как была погружена она? Правила приличия не позволяют Клэр спросить прямо.        И поэтому она просто довольствуется тем, что самый близкий ей джинн тихо сидит рядом и разделяет с ней радость чтения тихим дождливым вечером.

***

      — И всё-таки твои литературные вкусы довольно... неожиданны.        Клэр подняла глаза от книги и смерила собеседницу суровым взглядом. Та в ответ подёрнула плечами и ухмыльнулась.       — По твоему образу безупречной леди ожидаешь, что ты фанатка романов о любви, а не приключениях, — просто пояснила она.        Клэр чуть свела брови на переносице. Отложив книгу на письменный стол, она слегка склонила голову набок и прохладно ответила:       — К твоему сведению, Микки, мне абсолютно не интересно читать о любви. С этим что-то не так? — осведомилась она — и её голос, несмотря на все старания, дрогнул.        Микки же ничуть не смутилась. Сохраняя расслабленное выражение на лице, она упала спиной на кровать, на которой всё это время сидела и с которой то и дело украдкой поглядывала на поглощённую книгой Клэр, и заявила:       — Разве что со мной. Если я так легко поддаюсь стереотипам и сужу по внешности, значит, я до сих пор не до конца усвоила то, чему меня учил в детстве папа.        Микки тихо вздохнула. Клэр моргнула... а затем смущённо опустила глаза.       — Если так, то приношу свои извинения за резкость, — проговорила она.        Микки приподнялась на локтях и смерила её долгим задумчивым взглядом. Клэр продолжала сидеть на стуле, сложив руки на коленях, и виновато глядеть в пол. Микки не выдержала и криво улыбнулась.       — Ну-ну, нашла за что извиняться, да ещё так официально... — протянула она, поднимаясь с кровати. И, в то время как Клэр, поджав губы, наблюдала, как она стоит и потягивается, Микки невозмутимо продолжала: — А вообще про любовь зря ты так: я, хоть и не интересуюсь в жизни, могу назвать несколько отличных книг, где она играет важную роль, — правда, не единственную.        С этими словами Микки уверенно пересекла комнату (то есть, сделала три необходимых шага, настолько тесно там было) и принялась что-то искать в большом книжном шкафу, занимающем едва ли не половину помещения. Клэр пару секунд задумчиво наблюдала за тем, как повелительница водит пальцами по корешкам книг, и неожиданно тепло улыбнулась.       — И всё-таки у тебя в доме удивительная коллекция книг, Микки, — заметила она, невольно сравнивая состояние шкафа, о содержимом которого явно любовно заботились, с достаточно аккуратной, но всё-таки откровенно бедной обстановкой остальной квартиры.        Микки, не отрываясь от своего дела, усмехнулась. Её выражение чуть потеплело.       — Папа собрал, — с гордостью и одновременно плохо скрытой нежностью объявила она — и невольно потянулась к правому уху. Клэр пронаблюдала её жест, не говоря ни слова.        Наконец, Микки нашла то, что искала, и, выудив нужную книгу, повернулась к Клэр — и встретила её неожиданно серьёзный, чуть печальный взгляд. Микки вопросительно приподняла бровь. Клэр смущённо улыбнулась и, кивнув в сторону серёжки, тихо, практически утвердительно уточнила:       — Это ведь он тебе подарил... сосуд?        Микки моргнула... а затем вновь коснулась серёжки и, усмехнувшись, кивнула.       — Верно. У папы было две страсти: хорошие книги и всякие блестяшки, которые можно на себя навешать. Особенно он любил серёжки, в частности — эту. Обещал подарить, если я захочу проколоть уши. — Новая усмешка, на этот раз — полная горечи. — В итоге не успел.        Микки на секунду помрачнела — но почти тут же подёрнула плечами и, убрав книгу под мышку, направилась обратно к кровати. Когда она плюхнулась на постель, за привычным скрипом пружин матраса раздалось тихое, но отчётливое:       — Он ведь сейчас не в этом мире, верно?        Микки застыла... а затем с любопытством взглянула на Клэр: та сидела в прежней позе, только ниже опустила голову, да и ладони на коленях сцепились в замок. Однако лицо... было в нём нечто крайне сосредоточенное и торжественное.        Микки не стала комментировать её формулировку; вместо этого она грустно улыбнулась и кивнула.       — Рак, — коротко пояснила она и, немного помолчав, добавила: — У нас с нашими доходами не было и шанса на химию.        Сказав это, Микки затихла, впав в задумчивость. В голове против воли отчётливо рисовались картины прошлого — настолько отчётливо, что Микки, уверенная, что давно преодолела скорбь по отцу, не сдержала полной горькой самоиронии усмешки и опять потянулась к серёжке.        От её жеста книга, которую она всё ещё зажимала под мышкой, выскользнула и упала на кровать. Только в этот момент Микки осознала, где находится, и вспомнила о присутствии Клэр. Она кашлянула в кулак и повернулась к собеседнице... лишь чтобы встретиться с её сочувственным взглядом и услышать:       — Так вот оно какое — твоё желание?..        В голосе Клэр сквозило сочувствие, смешанное с какой-то другой, старательно подавляемой эмоцией. Микки растерянно моргнула... но тут же с расслабленной усмешкой покачала головой. На растерянный взгляд Клэр она подняла книгу и поинтересовалась:       — Думаешь, я хочу победить в этой вашей войне и вновь увидеться с папой? Что ж... — Микки отвела глаза. — На самом деле, я бы многое отдала, чтобы просто ещё раз поговорить с ним по-настоящему, а не как... обычно, — она неловко подёрнула плечами, явно намекая на свои частые походы на кладбище. Затем она неожиданно упрямо поджала губы и, мотнув головой, решительно объявила: — Но я знаю: папа бы этот порыв не оценил. В конце концов, — продолжала она, прикрывая глаза и откидываясь на спинку кровати, — он у меня был в некотором роде философом — или, как говорится, с чудиной — и научил меня нескольким вещам. И знаешь, какая была одной из важнейших?        Микки открыла глаза и повернулась к Клэр. Та пару секунд растерянно хлопала ресницами, прежде чем неуверенно качнуть головой. Микки усмехнулась.       — Смертность — то, что делает нас людьми. Смерть — это конец. И именно потому, что мы знаем, что после неё уже не будет ничего, мы можем жить полноценно.        Клэр смущённо опустила глаза в пол.       — Не думаю, что я могу понять... — после длительного молчания заметила она — и вновь затихла, не желая как-либо комментировать свои слова.        Микки смерила её долгим задумчивым взглядом. Затем она вздохнула и, вновь отвернувшись, неожиданно заявила:       — На самом деле, хоть я и согласна с ним, я думаю, что он так часто говорил мне это, чтобы я могла смириться с его смертью. Знал же, что ему никак не вылечиться, — с горькой усмешкой заключила она; чуть помолчав, она добавила: — Хотя, кажется, я всё-таки не до конца усвоила урок — вон, посмотри, как не могу выкинуть из головы Райана...       — Он был очень юн по меркам вашего времени — всего шестнадцать лет... — не удержалась от комментария Клэр.        Микки хмыкнула.       — Ну так и папа не был старый — ему и тридцатник не стукнул! Нет, тут дело в другом. Понимаешь ли...        Микки запнулась и одарила Клэр оценивающим взглядом, словно прикидывая, стоит ли она того, чтобы с ней делиться. Клэр смотрела в ответ, не говоря ни слова, но в её глазах ясно читалось искреннее участие... а также всё та же неясная эмоция. В итоге чаша весов склонилась в сторону положительного ответа — и Микки, вздохнув, продолжала:       — После смерти папы я осталась лишь с тётей Эм — но именно в это время я познакомилась с Адлерами. И... ну, в общем, Райан с Рэй стали для меня... — Микки смущённо почесала макушку и, отведя взгляд, призналась: — Они — моя семья наряду с тётей Эм. Та, которую я совсем не готова была терять.        Услышав это, Клэр вздрогнула и широко распахнула глаза.       — Семья... — бессмысленно повторила она, глядя в стену над головой Микки.        Микки, смотревшая в этот момент в противоположную местонахождению Клэр сторону, списала её реакцию на недоумение. Пожав плечами, она проговорила:       — Наверное, тебе не очень это понятно, да? Называть семьёй чужих людей, которых знаешь жалкий десяток лет... Наверное, для тебя с твоей тысячелетней жизнью это даже не срок...        Микки усмехнулась и вновь перевела взгляд на Клэр. Та ещё пару секунд рассеянно смотрела в стену... и вдруг покачала головой.       — Нет... — медленно начала она — а затем сфокусировала взгляд на Микки и, неожиданно посерьёзнев, уверенно повторила: — Нет. Я понимаю тебя. В конце концов, — Клэр опустила глаза и сжала пальцы на ткани юбки, — двести лет назад, со мной случилось то же самое...        Микки удивлённо моргнула. Клэр сглотнула: это был первый раз, когда она говорила кому-либо о той войне вслух. И, против её воли, в голове слишком отчётливо зазвучал один диалог того периода...       — Кстати, раз уж ты — девятая, а я — восьмая, значит, ты моя младшая сестра, да? Ну, раз я по рангу первее...       — Нет, Мария, это работает не совсем так...       — Да ну? А по-моему, всё правильно: я вот всегда считал тебя младшей сестрёнкой, Клэр!       — Ты вообще молчал бы, Роджер: из всех джиннов, с которыми я работала, никто не был таким ребёнком, как ты!.. Святая Магдалина, он ещё и смеётся надо мной...       — Эм, Клэр?..        Голос Микки вернул её в реальность. Клэр, до этого сидевшая с пустым взглядом, потрясла головой и улыбнулась тёплой, но немного грустной улыбкой.       — Да, я тебя понимаю, — повторила она, кивнув. — Мистер Райан был для тебя семьёй — и поэтому ты не можешь просто так забыть его. Я понимаю...        Микки внимательно посмотрела ей в лицо. Затем она склонила голову набок и осторожно заметила:       — Но ты это, если что, не пойми неправильно: даже то, что мы с ним близки, не заставляет меня изменить принципам. Я не собираюсь гнаться за такой эфемерной вещью, как воскрешение. — Микки уверенно покачала головой. — Нет, в этой вашей войне меня больше волнует другое: я хочу узнать, как именно и за что он умер. Потому что... — Микки запнулась. — Ну не верю я, что он просто так случайно под руку джинну попался. Чуйка подсказывает мне, что он тоже был повелителем. И, если это и правда так, я просто хочу знать правду: как погиб член моей семьи?        Сказав это, Микки сжала челюсти и с упрямым выражением посмотрела прямо перед собой. В её глазах ясно читалась решимость — а также нечто вроде... жажды мести? Нет, скорее — справедливости. Микки не могла просто так оставить смерть близкого, пока не узнает о ней всё правду.        Все её чувства ясно читались на её лице. Клэр пару секунд нерешительно всматривалась в него — а затем негромко позвала:       — Микки...        Когда та обернулась, она неожиданно обнаружила девятую из девяти джиннов тепло и искренно улыбающейся. Клэр будто хотела протянуть к Микки руку — но манеры леди не позволяли ей подобной вольности, так что она ограничилась этой улыбкой, в которую постаралась вложить все свои чувства. Глядя Микки прямо в глаза, Клэр уверенно заявила:       — Признаюсь честно, я — не лучший и не самый полезный в этой войне джинн; однако, несмотря на это, на такую малость, как помочь тебе выяснить правду, я всё-таки способна. Так что, если ты пожелаешь углубиться в эту историю и если тебе потребуется моя помощь, пожалуйста, не стесняйся ко мне обращаться, Микки.        И уголки губ Клэр приподнялись чуть выше, а из позы наконец-то исчезла напряжённость.        Да, напряжённость: только сейчас Микки осознала, что та эмоция, которую она всё не могла прочитать в глазах Клэр за стеной вежливости, — не что иное, как напряжённость. В течение всего разговора Клэр беспокоилась о чём-то, но только сейчас, когда Микки ясно дала понять своё желание, её переживания наконец-то разрешились.        Микки не могла понять, что именно так обрадовало Клэр, но одно уяснила: Клэр действительно сочувствует ей и желает помочь. И с этим осознанием пришло ещё одно: лёд между ними двумя наконец-то тронулся. Микки невольно улыбнулась этой мысли. Энергично кивнув, она вдруг подалась вперёд и, взяв Клэр за руку (та слегка покраснела от неожиданности), решительно ответила:       — Что ж, тогда полагаюсь на тебя, партнёр!        И уверенно тряхнула руку Клэр в пожатии.        Клэр не очень довольно поджала губы — но видно было, что она на самом деле не сердится, а лишь держит манеры. В следующий миг она уже снова улыбнулась и, уверенно кивнув, ответила:       — Сделаю всё, что в моих силах!        Микки вернула ей кивок и (к её явному облегчению) наконец-то отпустила её руку. Впрочем, она сделала это в первую очередь ради того, чтобы вручить ей книгу, которую достала с полки.        Клэр, которой буквально всучили фолиант, едва не выронила его, не успев переключиться с настроения предыдущего диалога и в целом совершенно не готовая к такому действию. Немного придя в себя, она с интересом взглянула на обложку и зачитала:       — Виктор Гюго "Собор Парижской Богоматери"...       — Там есть любовь, но сюжет в целом гораздо многограннее, чем просто сопли, — пояснила Микки и, чуть подумав, добавила: — Может, тебе зайдёт.        Клэр в сомнении посмотрела сначала на неё, а затем — на книгу. Последнюю она одарила особенно долгим взглядом, прежде чем неуверенно кивнуть и положить на стол рядом с прочитанным до середины томом Стивенсона; к Стивенсону она и вернулась, поняв, что разговор закончен.        Микки проследила за тем, как она берёт "Остров сокровищ" и принимает прежнюю позу, чтобы вновь погрузиться в чтение. Затем Микки шумно выдохнула и упала спиной на кровать. Некоторое время она просто лежала, подложив руки под затылок, и смотрела в потолок. Наконец, она перевернулась на бок, спиной к Клэр, и, ни к кому не обращаясь, пробормотала:       — И всё-таки хреново, что, даже если узнаю правду, Рэй рассказать не смогу...

***

      — Извините, не могли бы вы помочь?        Микки вздрогнула от неожиданного обращения (она совершенно не заметила, как к ней кто-то приблизился) и повернулась к говорящему. Им оказалась девочка младше неё на два-три года, которая смотрелась удивительно не к месту на сером, унылом кладбище в окружении каменных надгробий. Да, на ней было чёрное бархатное платьице (явно заставили надеть родители), но на его фоне лишь ярче горело пламя её ярко-рыжих кудрей, которое не способны были сдержать даже стягивающие их косы.        И вот это-то рыжее создание с по-лисьи острыми чертами лица, покрытого золотистыми пятнышками веснушек, внимательно глядело на Микки своими большими янтарно-зелёными глазами, в которых ясно читалось ожидание. Микки вскинула одну бровь.       — Что? — переспросила она.        Девочка поняла это как согласие на сотрудничество и вся просияла.       — Не могли бы вы помочь мне добраться до южной части кладбища? — всё тем же до ужаса вежливым тоном ("Из богатеньких..." — подумала Микки) попросила она и, сцепив руки в замок перед грудью, пояснила: — Дело в том, что я искала брата, который убежал с похорон, но, кажется, случайно потерялась сама.        Микки фыркнула. Эта странная девочка вызывала у неё много вопросов, но первым она решила озвучить всё-таки один.       — Ты чего разговариваешь со мной, как будто я... училка в школе, я не знаю? — устало поинтересовалась она, скрестив руки на груди. Чуть помолчав, она вздохнула и хмуро продолжила: — И да, с чего ты вообще взяла, что я могу тебя куда-то там довести здесь?        Девочка моргнула. Затем, почти не меняя позы, она слегка наклонила голову вбок и невинно ответила:       — Меня учили, что со старшими надо разговаривать вежливо. Вы старше — вот я и разговариваю вежливо.        Микки не сдержала ироничной усмешки.       — Насколько я тебя там старше, года на два? — поинтересовалась она.       — ...Что до вашего второго вопроса, — невозмутимо продолжала девочка, прикрывая глаза. — По вашему виду мне показалось, что вы здесь завсегдатай. Следовательно, кладбище знаете хорошо. Значит, можете показать мне дорогу.        Закончив объяснение, девочка кивнула сама себе, очевидно, довольная формулировкой. А вот Микки сейчас испытывала эмоции совершенно другого толка: поражённая заумной речью такой маленькой козявки, она только и могла, что тупо пялиться на неё, раскрыв рот. Наконец, она нашла в себе силы поднять с земли метафорическую челюсть и, потряся головой, с кривой улыбкой заметила:       — У тебя какие-то стрёмные выводы... не менее стрёмные, чем твоя манера разговаривать.        Девочка с улыбкой склонила голову набок, а затем в уже знакомой Микки манере невинно захлопала ресницами и поинтересовалась:       — Так вы доведёте меня?        Микки смерила её хмурым взглядом... и, тяжело вздохнув и убрав руки в карманы, устало поинтересовалась:       — Куда тебе?        Девочка просияла.        Лейсбургское кладбище, будучи единственным на весь город, занимало обширную площадь. И по объяснениям новой знакомой Микки поняла, что та в поисках брата забрела действительно далеко от места, где проходили похороны её дедушки. Поняла и могла лишь поражаться тому, как невозмутимо та себя вела. "Разве обычно не пугаются, когда теряются, да ещё и в таком месте?" — растерянно спрашивала себя Микки, косясь на идущую рядом с ней девочку.        А та, казалось, и в ус не дула: на её губах играла улыбка, и она, часто-часто семеня своими коротенькими ножками, старательно подделывалась под темп широких шагов долговязой Микки. И, всё ещё лучась оптимизмом, в какой-то момент она по-прежнему бодро объявила:       — Кстати, меня зовут Рэйна. Рэйна Адлер. А тебя как зовут?        Рэйна подняла взгляд на Микки. Её глаза будто сканировали все потаённые мысли, так что Микки невольно поёжилась и, желая отделаться от этой странной девчонки, бросила:       — Микки. Это тебе что-то дало?        Рэйна с серьёзным видом кивнула.       — Ещё как! — заявила она — и тут же начала засыпать Микки новым шквалом вопросов: — Кстати, Микки, та могила, у которой ты стояла, — это твой родственник, да? Не родитель, случайно?        Микки вздрогнула и резко остановилась. Рэйна также остановилась и, заложив руки за спину, с интересом взглянула на неё снизу вверх. Микки сжала кулаки: невинный вид Рэйны её разозлил. Угрожающе нахмурив брови, она сурово поинтересовалась:       — Тебе когда-нибудь говорили, что ты слишком назойливая?        Рэйна ничуть не испугалась: она спокойно отвела взгляд в сторону и, взяв конец одной из косичек, принялась накручивать колечко из волос на палец. Затем она пожала плечами и невозмутимо ответила:       — Райан — постоянно; остальные никогда не были мне настолько интересны, чтобы это заметить. Кстати, — продолжала она, серьёзно взглянув на Микки, — знаешь, почему я тогда подошла именно к тебе?        Микки растерялась. Что-то новое было в этом взгляде, что-то взрослое и проницательное. Рэйна сейчас казалась умудрённой опытом женщиной в теле ребёнка, которая способна легко прочитать истинные чувства собеседника, но специально даёт ему высказаться самому — тем самым показывая своё глубокое уважение. Именно в этот момент Микки подумалось, что вопрос про могилу она задала вовсе не из праздного любопытства, — однако истинные причины всё ещё ускользали от Микки. Вот почему она в конце концов криво улыбнулась, чтобы скрыть тревогу, и ответила:       — Ты же сказала: потому что я выгляжу, как человек, который знает кладбище.        Рэйна улыбнулась... и покачала головой.       — Это правда, — медленно начала она, — но-о это только половина причины. На самом деле ты не первый человек на моём пути сегодня, который выглядел так. Но, — Рэйна нахмурилась, — ты — первый человек, который выглядел... выглядел, как... как... — Она замялась и закусила нижнюю губу; затем она потрясла головой, сделала глубокий вдох и, взглянув Микки прямо глаза, объявила: — Как тот, у кого нет родителей. Даже если вдруг я не права и кто-то из твоих родителей жив, я чувствую, что ты — человек без родителей.        Рэйна замолкла. Микки настолько растерялась от её прямолинейности, что теперь могла лишь смотреть на неё, раскрыв рот. Выводы Рэйны выглядели взятыми с потолка, однако Микки сама бы точнее не описала свою ситуацию. Брошенная матерью, семь лет назад сбежавшей в Америку с любовником, с самой смерти отца она чувствовала, что теперь не может быть ребёнком — теперь она стала взрослой, практически приняв на себя роль родителя своей непутёвой тёти. Конечно, не всё шло гладко, но Микки делала всё, чтобы папа мог ей гордиться... лишь совсем редко мысленно называя себя ребёнком без родителей.        И теперь Рэйна уверенно назвала её так вслух, как нельзя точно описав то, как она себя чувствовала. Микки не могла понять, пугает её эта девочка или восхищает.        Микки опустила глаза в землю и, рассматривая носки поношенных кроссовок, тихо поинтересовалась:       — Ты — тоже?..        Рэйна вздрогнула. Затем она смутилась и, грустно улыбнувшись, покачала головой.       — Нет, — медленно начала она, — у меня родители живы и уделяют мне внимание... Но, — продолжала она, подняв глаза на Микки, — это всё равно огромная удача, что я тебя сейчас встретила. Потому что, понимаешь ли... тот, у кого нет родителей при живых родителях, — мой брат Райан, — Рэйна горько усмехнулась. — Единственный из взрослых в нашей семье, кому он был важен, — дедушка. Тот самый, на чьих похоронах мы сегодня собрались. На самом деле, — Рэйна с болезненным выражением опустила глаза в землю и прижала руки к груди, — я очень люблю Райана и правда хочу ему помочь, но понимаю: я не могу разделить его боль. Поэтому мне и нужен кто-то, кто был в той же ситуации. Вы могли бы друг друга понять и, наверное, поддержать... не думаешь?        Рэйна подняла на Микки глаза, полные слёз и одновременно смутной надежды, и выдавила улыбку. На фоне предыдущего поведения она выглядела настолько робко, что Микки и сама смутилась. Впрочем, эта надежда, да и эта откровенность были не единственными причинами, по которым сейчас в её душе поднялась настоящая буря; нет, слушая Рэйну, Микки поймала себя на том, что чувствует себя так же, как во время разговоров с папой.        Едва Микки осознала это, в груди защемило, а в глазах защипало, прямо как в ночь после похорон, когда она, оставшись одна, наконец-то позволила эмоциям выйти наружу. Однако сейчас она не была одна — сейчас перед ней была Рэйна, которая полным надежды взглядом смотрела на неё и буквально умоляла спасти её брата. И Микки, глядя в эти золотистые глаза, растаяла.        Микки убрала руки в карманы и нарочито расслабленно заметила:       — Говоришь, как мой папа. Тот самый, у могилы которого мы встретились, — с кривой улыбкой пояснила она, когда Рэйна широко распахнула глаза; когда же та немного расслабилась, Микки покачала головой и заявила: — Ну ладно уж, Рэйна Адлер, посмотрим, что можно сделать. Если твой брат не конченный придурок — почему бы и не пообщаться?        Рэйна слушала её, и с каждым словом её лицо всё больше прояснялось... пока Микки не сказала про придурка. В этот момент Рэйна смущённо отвела взгляд и, приложив ладонь к щеке, неуклюже хихикнула.       — Ну-у, насчёт этого... — медленно начала она — а затем просияла, заметив что-то, и, указав за плечо Микки, воскликнула: — Это уж сама посуди! Э-э-эй, Ра-а-айа-а-ан!        Рэйна замахала рукой, привлекая внимание к ним. Микки обернулась — и встретилась взглядом с хмурым рыжим мальчишкой.        Пожимая руку этому волчонку пару минут спустя, Микки, представленная ему Рэйной как "новый друг" (что, как ни странно, значительно понизило градус его враждебности), и подумать не могла, что годы спустя будет называть этих неугомонных рыжих брата и сестру семьёй.

***

       Задержанное дыхание. Скользящие, практически невесомые шаги, последний намёк на звук которых тонул в мягком ковровом покрытии коридоров. Полное сокрытие собственного присутствия — что ни говори, а в этом Мария была экспертом и не могла дать фору разве что Роджеру с его способностью управлять ветрами.        Но сейчас Мария, напрягая свои способности до предела, вовсе не охотилась на джиннов — сейчас она пыталась выскользнуть незамеченной из дома Роуз. Особенно нежелательна для неё была встреча с хозяйкой.        Мария прекрасно знала, что сегодня — заветный день, когда приезжают родители Роуз. Не менее хорошо она знала, что, стоит ей встретить саму повелительницу, та с удовольствием прожужжит ей все уши хвастливой радостной болтовнёй на тему, какие её мама с папой замечательные. Думая об этом, Мария могла лишь тяжело вздыхать. "Нет, извини, Роуз, у меня нет времени восхищаться твоей семьёй — мне бы сохранить по максимуму свою..." — думала она, бросая взгляды через плечо, чтобы убедиться, что её не заметили.        ...И очень вовремя: если бы она промешкала пару секунд, то за своими мыслями могла бы пропустить неожиданно тихо крадущуюся Роуз.        Мария едва успела отойти в углубление в стене и слиться с окружением, прежде чем Роуз проскользнула мимо неё по коридору. За тот короткий миг, когда лицо повелительницы было в жалких десятках сантиметров от неё, Мария успела разглядеть на нём выражение невинной радости. Это была смесь искреннего счастья с лукавыми нотками озорства, желание побыстрее увидеть и удивить маму, чей голос раздавался оттуда, из-за тонкой двери коридора второго этажа (очевидно, она была в парадном холле). На фоне обычного недовольства и капризной самовлюблённости оно смотрелось невероятно притягательно. Мария невольно залюбовалась, забыв даже о своей первоначальной цели.        Впрочем, она быстро пришла в себя, когда Роуз исчезла из поля зрения. Однако выдвигаться было ещё рано: единственный путь к чёрному ходу, из которого предпочла бы сегодня выскользнуть Мария, лежал через дверь, у которой сейчас стояла Роуз. Так что у Марии не было выбора, кроме как ждать и наблюдать.        А наблюдать было за чем. Роуз, совсем чуть-чуть приоткрыв дверь и выглядывая через получившуюся щёлочку, с предвкушающей улыбкой ждала... чего-то. Очевидно, момента, когда мама поднимется на лестничную площадку. А глаза Роуз горели так, как не горели ни разу на памяти Марии. "Она действительно любит своих родителей..." — подумала джинн с улыбкой.        В этот момент Роуз неожиданно дёрнулась — очевидно, мама стала подниматься по лестнице. И действительно: приятный, томный голос женщины (Мария невольно вспомнила Стеллу) раздался гораздо громче, чем прежде. На Роуз он подействовал, как какая-то гипнотическая музыка: её поза резко стала напряжённее, как у хищника, в любой момент готового броситься на жертву. Только вот разница была в том, что Роуз — не охотник, Роуз — любящая дочь, страстно желающая обнять маму.        ...Что она и сделала спустя пару мгновений, резко распахнув дверь и с криком "Мама!" бросившись прямо на талию женщины. Мария могла пронаблюдать часть этой сцены через дверной проём: она видела невероятно счастливую, даже посвежевшую и ожившую Роуз и изящную женщину, которую та обнимала. Мама Роуз выглядела, несомненно, эффектно: красивое приталенное платье из тёмно-синего бархата на стройной фигуре, блестящие, уложенные в высокую причёску каштановые волосы, прекрасное лицо с правильными чертами, изысканным макияжем... и очень, очень некрасивым выражением отвращения.        Да, отвращения. Пока Роуз обнимала мать, стараясь выразить всю свою любовь, та практически брезгливо старалась отстранить её от себя, явно беспокоясь больше о состоянии платья, чем дочери.       — Ну-ну, Роуз, — говорила она, изображая на лице (откровенно фальшивую) улыбку и одновременно косясь на стоящую на пару ступенек ниже горничную, — разве ты не видишь: мама занята, у неё серьёзный разговор. Поиграй пока в комнате, хорошо? Будь хорошей девочкой и не огорчай маму.        Последнюю фразу она сопроводила вымученным поглаживанием Роуз по голове.        Роуз же, глядевшая на неё снизу вверх с затаённой тревогой, сдавленно кивнула. Нехотя она высвободила мать из объятий (Мария слишком отчётливо видела, как та облегчённо вздохнула) и, ещё раз осторожно взглянув на неё, неуверенно уточнила:       — Но потом же ты обязательно заглянешь, да, мама?        Женщина улыбнулась ещё приторнее (и ещё фальшивее) и кивнула.       — Разумеется, Роуз. А теперь, иди... Мэйбл, что мы с Джорджем вам говорили насчёт этого ребёнка? — устало поинтересовалась она у горничной, не успела за Роуз закрыться дверь.        Роуз вздрогнула. В том, как мать произнесла последнее слово, так и сквозило пренебрежение, откровенное нежелание иметь дело с дочерью... и вспоминать о её существовании в принципе. Особенно ярко это впечатление подтвердили следующие слова матери Роуз.       — Проследите, чтобы во время моего пребывания в Лейсбурге она не путалась под ногами, — холодно приказала она.        И, мигом забыв о Роуз, она ушла в коридор в противоположной части особняка, давая указания по поводу ужина и разных удобств для своего пребывания.        Роуз, прекрасно всё слышавшая, пару секунд стояла с непроницаемым лицом, точно оглушённая. От прежней радости не осталось и следа — но это была и не старая добрая капризная Роуз; нет, это была опустошённая, разочарованная девочка, которой только что разбил сердце самый близкий человек.        Мария не смогла равнодушно смотреть на неё в таком состоянии. Выйдя из своего укрытия, восьмая из девяти джиннов остановилась перед повелительницей и одарила её сочувственным взглядом.        Роуз отреагировала не сразу. Сначала она пару секунд стояла, не двигаясь. Затем в её взгляд вернулась осмысленность, и она подняла его на Марию... лишь чтобы в следующий миг её лицо всё скукожилось от просящихся на глаза слёз. Не говоря ни слова, Роуз оттолкнула Марию и, хлюпая носом, рванула в сторону своей комнаты.        Мария от её хиленького толчка пошатнулась, но не упала. Проводив повелительницу взглядом, она ещё несколько секунд стояла на том же месте и задумчиво смотрела в сторону, где та скрылась.        Наконец, она бросила неуверенный взгляд на дверь коридора. Все препятствия были устранены, и Мария свободно могла идти на свой вечерний обход города. И она бы с радостью пошла, но...        Мария покачала головой и усмехнулась сама себе. "Хорс, всё-таки я слишком эмоциональна..." — подумала она — и, повернувшись в сторону комнаты Роуз, уверенно направилась к повелительнице.        Ведь Мария не может бросить ребёнка, оставшегося сиротой при живых родителях.