Девять джиннов

       В тот день Мария вела себя... странно. Совсем не так, как обычно. Роуз сразу это почувствовала на контрасте с её поведением в последнюю неделю.        Когда после роковой встречи с мамой Роуз бросилась на постель и зарыдала в подушку, Мария каким-то удивительным образом оказалась рядом. Роуз тогда почувствовала злость и... стыд. Да, стыд: ей было стыдно, что Мария, очевидно, видела всю её встречу с мамой от начала до конца, от её воодушевления до маминого предательства, что Мария своими глазами убедилась: мама Роуз никогда её на самом деле не любила. Но, хоть и прекрасно понимая, что её ложь о родительской любви раскрыта, Роуз всё равно продолжила тщетные попытки поддержать иллюзию.       — Мама просто занята, она обязательно придёт, как разберётся с делами!.. Завтра же придёт, вот увидишь!.. — упрямо повторяла она сквозь горькие всхлипы.        Мария на это ничего не сказала, лишь грустно-грустно улыбнулась — а затем без лишних слов обняла. Роуз хотела бы разозлиться — да ощущение чьего-то тепла, чьего-то искреннего участия оказалось сильнее её рассудка. И, понимая, что ни разу в жизни никто просто так не посочувствовал ей, Роуз как-то незаметно для себя поддалась эмоциям и, обняв Марию в ответ, заплакала сильнее.        Конечно, мама не пришла ни завтра, ни послезавтра, ни на какой-либо другой день. Зато каждый день в комнате Роуз появлялась Мария, всегда готовая поддержать и утешить. Мария не смотрела на неё с раздражением или злобой из угла, как это делали подосланные родителями слуги; Мария приходила сама, садилась где-нибудь рядом и, в зависимости от настроя Роуз, оставляла свои грубые (истинные, как она о них всегда говорила) замечания и вместо них дарила ей либо солнечную поддерживающую улыбку, либо тёплые сочувственные объятия — и неизменно искренние слова утешения. Даже броня Роуз, её вызывающее поведение и попытки привлечь внимание, в конце концов поддалась под таким напором подлинных чувств. Уже пару дней спустя Роуз и сама начала невольно тянуться к Марии.        И вот сегодня всё снова изменилось. Это была уже не та сочувствующая Мария, которая утешала брошенную Роуз всю последнюю неделю, уходя, судя по всему, только ночью, — но и на старую, вредную и упрямую Марию она не походила. Нет, эта нынешняя Мария была какая-то очень грустная и задумчивая: она как обычно пришла с утра в комнату Роуз, но вместо того, чтобы сесть рядом на кровати, устроилась между подушек на полу поблизости, обхватила колени и, положив на них подбородок, рассеянно уставилась в стену.        Роуз от такого изменения совсем опешила. Некоторое время она растерянно смотрела на Марию, не решаясь что-либо сказать — да и в принципе не очень понимая, что в такой ситуации можно сказать... и что это вообще за ситуация. "Наверное, что-то плохое приключилось во время очередной её ночной прогулки, и она очень расстроилась", — наконец, сделала вывод Роуз, вглядываясь в лицо Марии.        Впрочем, это ей не сильно помогло. Скорее даже всё лишь усложнилось: в груди появилось противное тянущее ощущение, и Роуз сначала никак не могла понять, что именно оно значит. У неё ушло довольно много времени, прежде чем она осознала: то же самое она чувствовала, смотря "Короля льва", на моменте, когда Симба нашёл своего папу мёртвым. Ей было жалко львёнка, ей было больно, как будто бы она нашла в таком состоянии собственного папу...        Сочувствие — да, вот правильное название этому чувству, которое Роуз прежде испытывала только к героям мультиков... и которое, кажется, она испытывала сейчас к Марии.        "Но это странно, — подумала Роуз. — Ведь у Марии не умер папа или что-то такое. У людей же такого не бывает... Верно?"        Роуз нахмурилась. В её маленьком, ограниченном мирке действительно не бывало так, чтобы у людей случалось горе или им было больно, — в её мирке существовали лишь мама с папой (в основном — как факт, а не как физическое присутствие) да слуги, нужные, чтобы исполнять все её прихоти. Впрочем... Мария ведь пришла в её мир извне — оттуда, где, наверное, все эти грустные чувства могли быть (и наверняка были) частью повседневного существования. Ведь Мария такая... другая: она не подчиняется приказам Роуз, она вредная и на всё у неё своё мнение, она даже чему-то вечно учит Роуз — и в то же время она единственная, кто действительно интересуется Роуз и поддерживает её в её боли.        Да, вот оно. Роуз наконец-то поняла: она и правда сочувствует Марии, которой сейчас явно грустно, потому, что та пришла из мира, где может быть грустно кому-либо кроме неё, Роуз... но в первую очередь потому, что Мария первая в этом мире показала на своём примере, что возможно сочувствие к ней, Роуз Каддлер.        Именно поэтому Роуз, мучимая этой новой для себя эмоцией, в конце концов поёрзала на кровати и неуклюже начала:       — Эй, Мария... вчера... что-то случилось... да?        Мария моргнула и, быстро подняв голову, удивлённо воззрилась на Роуз. Та догадалась, что её шокировал даже не сам вопрос, а скорее её тон и вид, и смутилась ещё сильнее. И пока Роуз старалась скрыть свои эмоции, сердито надувая щёки и опуская глаза, Мария усмехнулась и, склонив голову набок, дразнящим тоном заметила:       — Не ожидала услышать нечто подобное от тебя, Роуз.        Роуз от такого ещё сильнее смутилась собственных чувств и, яростно замотав головой, воскликнула:       — Ты просто как в воду опущенная, и твой унылый вид меня раздражает!        Мария ещё пару секунд глядела на Роуз, хлопая ресницами... и вдруг упёрлась руками в пол за собой и, запрокинув голову, расхохоталась. Роуз в этот момент окончательно пожалела, что вообще что-то сказала: гнетущее чувство в груди мигом утихло, и вместо него к щекам прилил жар. Из-за реакции Марии она почувствовала себя невероятно глупо. Её кулаки уже сжались и она набрала в грудь побольше воздуха, чтобы начать кричать... но в этот момент Мария прекратила смеяться и смерила её неожиданно серьёзным взглядом, так что Роуз так и поперхнулась всем этим набранным в лёгкие воздухом и растерянно уставилась на Марию в ответ.        А Мария тем временем смотрела на неё действительно странно: она словно прикидывала что-то в уме, размышляла над каким-то серьёзным вопросом и решала, стоит ли доверять его Роуз. Та даже затаила дыхание, настолько зачаровал её внимательный, пристальный взгляд джинна. Вдруг Мария пересела на колени и, серьёзно посмотрев прямо на повелительницу, начала:       — Роуз, я знаю, что ты очень любишь яблочные пироги. Вот представь ситуацию: у тебя есть пирог ровно на столько кусков, сколько ты можешь и хочешь съесть. Внезапно в какой-то момент выясняется, что в одном... нет, — Мария мотнула головой, — в двух из них есть совсем маленькие яблочные зёрнышки. Они очень горькие и могут потенциально испортить вкус всему куску. И вот у тебя забирают эти куски пирога, а также ещё один — так, на всякий случай. Но ты-то хотела сейчас съесть целый пирог, и, если тебе даже вернут два из трёх кусков, не факт, что зёрнышки смогут удалить и они не окажутся горькими. Что ты тогда сделаешь: съешь то, что у тебя есть сейчас, или просто попросишь новый, целый пирог?        Выслушав такую странную задачку, Роуз склонила голову набок с растерянным видом... а затем нахмурилась и обиженно заявила:       — Какая-то дурацкая ситуация! С чего у меня вообще должны что-то забирать?        Мария отзеркалила её жест и, насмешливо улыбнувшись, не менее внезапно спросила:       — А если бы у кусков пирога была такая же ценность, как, скажем, у твоих родителей?        Роуз вспыхнула.       — Как можно сравнивать пирог, который легко заменить, с родителями, которые у меня одни?! — возмутилась она.        Улыбка Марии стала кривее.       — Ну извини, я не так хороша в аналогиях — за этим тебе надо к Клэр или Роджеру, они всегда выдают нечто точное и в то же время яркое... — пробормотала она, отводя взгляд и как-то погрустнев.       — Что до твоего вопроса про пирог, — перебила Роуз, скрещивая руки на груди и возвышая голос, чтобы подавить гнетущее ощущение, вызванное упоминанием родителей, — я не вижу причин не есть первый и ждать второй! Зачем его игнорировать и ждать какого-то "возможно нормального" целого, если можно насладиться тем, который уже передо мной? Ну а даже если эти куски с зёрнышками, которые зачем-то уносят, окажутся горькими, — продолжала она, пожимая плечами, — тогда уже можно и за второй взяться. К тому же, может, их даже и выковыряют и всё будет нормально.        По мере того, как она говорила, глаза Марии распахивались всё шире, так что под конец своего монолога Роуз начала переживать, как бы они не вылезли из орбит. А Мария ещё несколько секунд продолжала сидеть с выпученными глазами, прежде чем моргнуть и, хлопнув в ладоши, воскликнуть:       — Да ты гений, Роуз!.. Да-да, ты права: ещё слишком рано сдаваться, — продолжала она, опуская взгляд на свои руки и кивая. Её кулаки сжались, а на губах появилась решительная улыбка. — Вся эта вчерашняя история слишком выбила меня из колеи, так что я уже совсем начала теряться, но ты всё правильно сейчас сказала: надо кусать тот пирог, который есть, прежде чем пытаться найти идеал в новом. Да, — повторила она, вновь кивая, — скисать сейчас и правда глупо — особенно пока я ещё не попробовала вырвать то "зёрнышко"! Я обязательно справлюсь сейчас с ним... и тогда, если в итоге из плана ничего не выйдет, обязательно получится в следующий раз — и уж теперь-то непременно со всеми!        Мария кивнула сама себе опять и вскинула кулаки. Роуз решительно ничего не поняла из её монолога, так что могла ответить лишь тихим неуверенным "Угу...". Впрочем, не было похоже, что Мария обратила на неё хоть какое-то внимание: её собственное осознание, вызванное бесхитростным ответом повелительницы, полностью захватило её — и, кажется, очень обрадовало. "Ну, по крайней мере она уже не такая грустная..." — подумала Роуз, от этой мысли ощутив какое-то слабое, но вполне себе приятное удовлетворение... частично, конечно, ещё связанное с тем, что Мария назвала её гением.        А расчувствовавшаяся Мария вдруг подалась вперёд и, схватив лежащие на коленях Роуз ладони, заглянула повелительнице в глаза и с искренней благодарностью проговорила:       — Но вообще на самом деле тебе спасибо, Роуз. Ты, наверное, ничего не поняла, но твоё мнение со стороны действительно помогло мне привести мысли в порядок и посмотреть на ситуацию адекватно. Спасибо, правда.        И, глядя в её полные признательности глаза, видя её тёплую улыбку, Роуз ощутила, как приятное чувство в груди становится сильнее. На губы сама собой запросилась ответная улыбка, когда она кивнула и мягко, от всего сердца произнесла:       — Рада, что смогла хоть как-то тебе помочь.

***

      — Эй, Джек, тут тебя хочет видеть директор.        Джек, пойманный знакомым из параллели прямо на выходе из кабинета, удивлённо моргнул. Пытаясь понять, не ослышался ли он, и одновременно подавляя тревожное предчувствие, он осторожно уточнил:       — Меня? Что ему понадобилось?        Знакомый пожал плечами.       — Понятия не имею — меня он просто в коридоре поймал и попросил тебе передать! — беспечно отозвался он — и, возведя глаза к потолку, задумчиво заметил: — Но вообще он выглядел каким-то нервным, так что, думаю, тебе стоит поторопиться и не нервировать мистера Шеффилда ещё больше.        Джек нахмурился, но кивнул и поблагодарил за предупреждение. "Это наверняка связано с тем, что я видел его с Грейс в тот день, когда она пропала", — сделал вывод Джек, перехватывая лямку рюкзака и сглатывая.        С исчезновения Грейс Холлоуворт прошло уже три дня, и теперь по всем СМИ трубили о начатом расследовании. В частности этому способствовало обнаруженное на следующий вечер сообщение на стене одного из домов возле городского парка, написанное красной краской и гласящее: "Не трудитесь искать девчонку — очень скоро я любезно верну её домой. По частям", — и нарисованная алая улыбка вместо подписи. Конечно же, послание заставило полицию лишь бросить больше усилий на поиски — ведь кто знает, когда Чеширский кот перейдёт от слов к действиям и напишет новое уже настоящей кровью.        Активность полицейских ощущалась даже здесь, в школе, за стенами которой ранее сохранялась ещё иллюзия безопасности: с самого утра у директора побывали представители закона и задавали ему какие-то вопросы. Эта история стала предметом перешёптываний не только среди учеников, но и среди учителей, и со всех сторон слышались сплетни одна тревожнее другой — доходило даже до того, что Грейс Холлоуворт была похищена прямо со школьной территории. Конечно, проводив полицию, директор постарался эти слухи пресечь — но не так-то просто заткнуть рты встревоженным людям...        Джек, конечно, сплетни не распространял — но даже он чувствовал, что в них есть рациональное зерно. Впрочем, почему "даже"? Ведь именно он три дня назад своими глазами видел директора с пропавшей ученицей. И, очевидно, директор тоже хорошо запомнил их короткую встречу у "курилки".       — Ты уверен, что твоей жизни ничего не угрожает? Может, мне стоит материализоваться и быть поблизости в боевой готовности?        Голос Энея в голове Джека звучал напряжённо, даже непривычно встревоженно. Джек понимал его: ни черта он не был уверен, что не идёт сейчас в клетку со львами, и у него едва не стучали зубы от волнения. Однако...       — Пока не надо, — шёпотом ответил Джек, убедившись, что никто не услышит.        В этот момент он как раз приближался к дверям кабинета директора на третьем этаже — в закоулке в конце коридора, где из-за "давящей ауры авторитета" крайне редко собирались люди и где сам Джек не бывал практически никогда — не нарушал ничего, чтобы быть вызванным к директору. "Всё когда-то бывает впервые", — мог бы пошутить он, если бы не находился на грани самой настоящей паники. Оно и понятно — ведь в худшем случае речь шла о его собственной жизни. Именно поэтому он, набросав быстрое сообщение Марисе, поднял глаза на сверкающую табличку с подписью "Кабинет директора" и, сглотнув, совсем тихо добавил:       — ...Но будь готов к худшему, пожалуйста.        Краткое "Угу" от Энея немного успокоило Джека и придало ему смелости для вступления в грядущий бой — и, сделав глубокий вдох, он вежливо постучался.       — Входите! — властно раздалось с другой стороны двери.        И Джек подчинился.        При входе Джека сразу же ослепило льющимся из окна напротив ярким солнечным светом, так что ему понадобилось несколько секунд, чтобы прийти в себя. Когда его глаза привыкли к этому сиянию, Джек сразу постарался оценить окружающую обстановку. Выводы были неутешительные: единственными путями к отступлению были дверь за его спиной да окно напротив — у стен по бокам справа находились шкафы, забитые один документацией, а другой, более узкий, — наградами и грамотами, а слева — диван и небольшие тумбочки; и то "выход" через окно был перекрыт широким письменным столом, за которым и расположился хозяин кабинета. "Ну, хотя если бы он хотел просто сразу меня убить, у него была возможность сейчас, когда меня солнцем ослепило..." — подумал Джек, старательно вглядываясь в лицо директора, скрытое в тени.        А мистер Шеффилд тем временем, очевидно, изучал Джека в ответ. И, хоть он и сидел против света, Джек был готов поклясться, что в его взгляде было что-то орлиное — поза уж точно напоминала какого-то хищника в засаде, да и ещё эти сцепленные в замок руки, подпирающие двойной подбородок... Наверное, именно из-за этого впечатления Джек не спешил проходить дальше в кабинет. Вот почему в конце концов мистер Шеффилд сменил позу и, протянув руку с раскрытой ладонью и приторно улыбнувшись (свет в этом положении выхватил из сумрака нижнюю часть его лица), пригласил:       — Пожалуйста, присаживайтесь, мистер Кордон. Разговор нам предстоит... достаточно долгий, и я бы хотел, чтобы вы провели его максимально комфортно.        С этими словами мистер Шеффилд по-лисьи прищурился и кивком указал на кресло напротив стола. Джек невольно сглотнул: что-то неестественное было во всей этой приторной гостеприимности, что-то недоброе и даже угрожающее. И всё-таки после недолгих колебаний Джек вновь подчинился — его положение как послушного ученика обязывало.       — Для чего именно я вам понадобился, мистер Шеффилд? — наконец, вежливо поинтересовался он, устроившись в кресле и теперь стараясь хоть что-то разглядеть на вновь скрытом тенью лице директора.        Мистер Шеффилд усмехнулся. Сцепив руки в замок на столе перед собой, он мягким тоном начал:       — Как вы наверняка знаете, мистер Кордон, сегодня нашу школу посетили представители закона. Темой нашей с ними беседы, как вы можете догадаться, стало "исчезновение", — мистер Шеффилд не сдержал скептической усмешки, — мисс Холлоуворт. Естественно, это должно было случиться — в конце концов, в случае школьницы полиция обязана узнавать мнение в том числе из учебного заведения... даже если эта школьница, прямо скажем, обладает не самой чистой репутацией.        Мистер Шеффилд сделал паузу. Джек невольно нахмурился, тщетно пытаясь понять, к чему тот ведёт. Наконец, он не выдержал и осторожно заговорил:       — Я это прекрасно понимаю, мистер Шеффилд. Чего я не понимаю, так это того, какое отношение это всё имеет ко мне.        Директор склонил голову набок и с важным видом покивал.       — Понимаю, мистер Кордон. В конце концов, вы всегда были безупречным учеником, и для вас всё это может быть неочевидно... Но, как я уже говорил, мисс Холлоуворт никогда такой ученицей не была. — Директор со вздохом покачал головой. — Низкие оценки, дерзость учителям, прогулы уроков, курение за школой — это только верхушка айсберга её "послужного списка". Кто знает, чем она занималась в неучебное время? Очень возможно — и, скорее всего, так и есть, — что именно эти "внеклассные занятия" привели к её исчезновению. В таком случае, конечно же, нет нужды вмешивать в дело школу. Вы меня понимаете, мистер Кордон?        Мистер Шеффилд смерил Джека долгим проницательным взглядом. Джек скрипнул зубами: он начал догадываться, куда именно ведёт директор, и направление диалога ему... совершенно не нравилось. Ни то, как директор обращался с ним, словно с глупым несмышлёным ребёнком, ни то, с каким пренебрежением он говорил о Грейс Холлоуворт. "Репутация, не репутация — она ведь тоже человек!" — хотел было воскликнуть Джек, кипя праведным гневом. Однако он всё-таки сдержался и, низко опустив голову, сдавленно ответил:       — Нет, я всё ещё не понимаю.        Мистер Шеффилд усмехнулся. Затем он откинулся в своём кресле, вновь давая солнцу осветить часть его лица, и, сложив ладони на животе, смерил Джека откровенно снисходительным взглядом. Джеку мигом стало неуютно под ним, он почувствовал такое сильное отвращение к директору, что к горлу подкатила тошнота. А тот, снова усмехнувшись, объявил:       — Раз вы так желаете, перейду сразу к делу: я бы хотел попросить вас, мистер Кордон, не уведомлять полицию о нашей с вами встрече в день исчезновения мисс Холлоуворт.        Услышав это, Джек весь побледнел. В груди заклокотала ярость, и его сжатые губы задрожали, когда он поднял пылающий взгляд на мистера Шеффилда. Тот же улыбался мягкой кошачьей улыбкой, точно наслаждаясь гневом Джека. Это стало последней каплей: Джек вскочил с кресла и, ударив обеими ладонями в стол, воскликнул:       — То есть, вы просите меня скрыть, что я видел вас с Грейс, оправдываясь "престижем школы"?! Речь же идёт о человеческой жизни! Вы ведь знаете о том послании, верно? И вы всё равно хотите...        Мистер Шеффилд цокнул и покачал головой.       — Кажется, вы совершенно не поняли ситуацию, мистер Кордон, — со вздохом заключил он — и, подавшись вперёд и вновь подпирая лицо руками, продолжал: — Вы специализируетесь на естественных науках, а не социологии, поэтому я вам кое-что объясню. Школа — один из важнейших социальных институтов в жизни человека. Здесь он получает знания, проходит базовую социализацию, формирует свою личность, учится жить в обществе... и, главное, делает это всё в полной безопасности. Как вы могли заметить, в школе "Лейсбург филд" поддерживается мягкий и одновременно справедливый климат — издевательства, например, пресекаются на корню. Всё это потому, что я, как нынешний директор, — он взглянул сначала на шкаф с наградами, а затем — на противоположную стену, на которой висели в рамках грамоты, — стремлюсь создать максимально безопасную для учеников обстановку, в которой тем, кто действительно стремится стать замечательным членом общества, будет комфортно. Именно поэтому, — он возвысил голос и смерил Джека пронизывающим взглядом, — я бы хотел, чтобы вся эта грязь держалась подальше от безопасного пространства школы.        Джека затрясло: да, конечно, издевательств в школе не было, а хулиганов тут не жаловали ни учителя, ни даже ученики... но это вовсе не значило, что эти "хулиганы" недостойны простого человеческого сочувствия. Однако же директор вёл себя так, словно они своим поведением лишили себя всяких прав на людские эмоции, и не важно, оступились ли они серьёзно или совершили мелкое, ничтожное нарушение. "Да ты просто печёшься о своём образе как идеального директора! — с ненавистью подумал Джек — и тут же мысленно добавил: — Неудивительно, что в школе так пресекались разговоры о смерти того парня, Адлера!"       — Эта, как вы говорите, "грязь" — жизнь шестнадцатилетней девушки, — понизив голос, мрачно произнёс Джек, не сводя с директора взгляда.        Мистер Шеффилд вздохнул.       — Зная мисс Холлоуворт — это всего лишь дурацкий розыгрыш сбежавшей из дома малолетней негодяйки, — отрезал он. — И это "послание" маньяка наверняка оставила она же.        Джек пошатнулся от подобного заявления. Пренебрежения, с которым мистер Шеффилд говорил о жертве, Джек определённо простить не мог. Ударив кулаком по столу, он процедил:       — Да вы просто не хотите портить свою репутацию и готовы ради этого бросить человека в беде! Может, она и сбежала, — продолжал он, выпрямляясь, — и, может, это действительно розыгрыш — но всё равно лучше выяснить всё это, чем пустить ситуацию на самотёк до трагичной развязки! Нет, мистер Шеффилд, — Джек покачал головой и, решительно взглянув директору в глаза, твёрдо объявил: — Что бы вы мне ни сказали, я не собираюсь умалчивать правду, если это поможет найти Грейс!        И Джек упрямо поджал губы, не отводя взгляда. На данный момент он был настолько возмущён, что уже не думал о возможной опасности. Полностью игнорируя голос взволнованного Энея в своей голове, Джек продолжал с ненавистью смотреть в лицо директору, пытаясь прочитать на нём хоть намёк на совесть. Тот же невозмутимо смотрел на него в ответ, не произнося ни слова.        Наконец, мистер Шеффилд тяжело вздохнул и покачал головой.       — А я-то надеялся решить вопрос полюбовно... — пробормотал он.        Затем он упёрся руками в стол и, коротко взглянув на Джека, медленно поднялся с места. Под взволнованным взглядом Джека он так же неторопливо обошёл стол и, остановившись напротив, буквально навис над своим учеником. В этот момент к Джеку даже ненадолго вернулось воспоминание о смертельной опасности, в которой он, возможно, оказался, и он невольно сглотнул, чувствуя давление этой массивной фигуры и еле-еле подавляя желания сделать шаг назад. А мистер Шеффилд положил свою тяжёлую ладонь Джеку на плечо и, улыбаясь одними губами, начал:       — Ваше чувство справедливости весьма похвально, мистер Кордон. Однако, боюсь, для того чтобы воплотить эту "справедливость" в жизнь, вам кое-чего не хватает.        Джек неуютно поёжился, ощутив, как хватка на плече стала крепче, но всё-таки с вызовом поинтересовался:       — Чего мне не хватает?        Улыбка мистера Шеффилда стала самодовольнее, а хватка — ещё крепче, когда он насмешливо объявил:       — Силы. Авторитета, если хотите. Вот вы говорите, — продолжал он, издевательски щурясь, — что расскажите правду полиции. Однако знаете ли вы, что за этим последует? Точнее, знаете ли вы, какие именно последствия могу устроить я для вас, мистер Кордон? Например, — он усмехнулся, — обеспечить вам исключение из школы. Конечно, само по себе оно не страшно, — торопливо продолжал он, видя, впрочем, как побледнел Джек, и без его пояснений прекрасно представляющий последствия; и всё-таки на его лице читалось особое наслаждение, когда он медленно, со смаком произносил: — Но вот миссис Кларк, ваша тётя, явно не будет рада узнать, что деньги, внесённые ей за обучение, пропали зря. Ох как разочарована она будет в племяннике, который даже не смог отплатить ей за заботу такой мизерной благодарностью. Поистине, — мистер Шеффилд покачал головой и с притворным сожалением цокнул, — несчастная женщина, и неблагодарный, эгоистичный ребёнок-обуза, которому абстрактные идеалы дороже семьи.        Директор явно знал, на какие рычаги давить: едва услышав имя тёти, Джек ощутил, как его внутренности падают вниз. Воображение живо нарисовало выражение, которое появится на её и без того равнодушном (к нему) лице, когда ей объявят о его промахе. И вложенные в него деньги, вложенные в него усилия, вложенный в него труд — всё это окажется напрасным, если Джек сам же перечеркнёт своё будущее. Ему вовсе не было страшно оказаться на улице без средств к существованию и без шанса выбраться из трясины — его приводила в ужас перспектива разочаровать. Доказать, что он и правда всё это время был не более чем обузой. Это слово в устах директора резануло по сердцу Джека особенно болезненно.        А мистер Шеффилд, наблюдая терзания Джека, легко читающиеся на его лице, удовлетворённо улыбнулся. Ещё несколько секунд он откровенно наслаждался произведённым эффектом, прежде чем наконец-то отпустить плечо Джека и, похлопав по нему, с приторным доброжелательством заключить:       — Полагаю, теперь мы наконец-то пришли к взаимопониманию. Мы ведь не хотим огорчить миссис Кларк, верно? — добавил он, издевательски ухмыльнувшись.        ...Джек вышел из кабинета директора, как оглушённый. Мистер Шеффилд ещё что-то говорил ему, но он не слышал и не понимал его, лишь интуитивно угадывая, когда нужно кивнуть, и выдержал эту странную пытку до самого момента, когда директор удовлетворился и выпустил его.        После этого он некоторое время стоял в коридоре и тупо смотрел в стену перед собой, всё ещё не соображая. Теперь на периферии его сознания говорил Эней. Кажется, он утешал его и что-то говорил про то, что понимает, каково это — быть в подчинённом положении; а ещё что-то про возможность того, что мистер Шеффилд — повелитель Роджера. Но Джек не слишком внимательно слушал его — постепенно его разум заполняли собственные мучительные мысли.        О том, как он жалок. О том, что он не может просто так отбросить все свои связи ради справедливости. О том, как это всё отвратительно. И о том, что он действительно слаб.        Да, мистер Шеффилд в одном был определённо прав: у него совершенно нет силы воплотить справедливость в жизнь самостоятельно. Пожалуй, именно это осознание оказалось для Джека самым болезненным. Да, ему повезло встретить Энея, тот действительно силён и способен сразиться с Чеширским котом в прямом столкновении, но... Это всё ещё не то. Эней не способен победить более "повседневного" врага — несправедливость обычной человеческой жизни. И Джек, к своему стыду, ещё менее на это способен.        Бесполезен.        Джека всего передёрнуло от этого слова, сказанного лишь мысленно. И вроде все его поддерживают, говорят, что он ошибается, но... Сегодняшняя стычка с директором доказала, что всё действительно так.        Постепенно к Джеку вернулось ощущение реальности. Сначала он понял, что до сих пор стоит перед директорской дверью и пялится в стену; затем он начал воспринимать то, что говорил ему Эней; и, наконец, он вспомнил, что в своём сообщении писал Марисе, что его вызвал мистер Шеффилд. "Наверняка она стоит где-нибудь в коридоре поблизости и волнуется..." — подумал он, автоматическим жестом доставая телефон и первым делом видя на экране сообщение от подруги со словами поддержки.        Джек слабо улыбнулся. Всё ещё держа телефон в руке, он наконец-то вышел из закоулка и первым делом увидел на некотором расстоянии Марису: та о чём-то беседовала с девочкой из его класса — Дария, кажется? — и нервно теребила кулон на шее. Впрочем, едва она кинула взгляд в сторону Джека и увидела его (судя по всему, она то и дело взволнованно посматривала в этом направлении в течение всего разговора), её поза стала заметно более расслабленной, а на лице появилась облегчённая улыбка. Джек виновато улыбнулся ей в ответ.        И пока девушки быстро прощались, пока он медленно приближался к обеспокоенной Марисе, в своём сердце Джек всё больше укреплялся в одном решении...        В руке он всё ещё сжимал телефон, на котором только-только погас список последних вызовов.

***

      — И всё-таки это не слишком разумное решение.        Ключ повернулся в замке, и Дария фыркнула.       — Здесь всего двести метров до остановки — успею! — заявила она, разворачиваясь, и, ступив на лестницу, добавила: — А на обратном пути нас будет уже двое. Чешир ещё не нападал больше чем на одну жертву.        Дерек что-то промычал в её голове, явно не согласный с её риторикой, но заткнулся.        Тем временем Дария успела спуститься по лестнице и выйти из подъезда. Этим вечером Хелен закупилась в магазине на неделю и, набрав тяжёлых сумок, попросила встретить её на остановке и помочь их донести. Дария, у которой только-только начали налаживаться отношения с матерью, не могла ей отказать, несмотря на вчерашнюю бурную ночь. К тому же, от их квартиры до автобусной остановки и правда было совсем недалеко — всего лишь пройти двор да короткий переулок, — и Дария искренне надеялась, что эти двести метров обойдутся без приключений.        Дерек в сосуде её надежд не разделял.       — И всё-таки это слишком беспечно с твоей стороны, — очень скоро вновь не выдержал он — Дария тогда как раз глубже засовывала руки в карманы толстовки, преодолев детскую площадку. — Если мы встретим джинна, я не смогу нормально тебя защитить.        Дария вжала голову в плечи и зевнула.       — Слушай, если прямо в том переулке, — она кивнула на просвет между зданиями перед собой, — поджидает сам Чеширский кот, то он может встретиться и маме. А я не хочу её терять после всего, что успело случиться...        С этими словами Дария покинула освещённый фонарём участок и, вступив во мрак, невольно поёжилась: всё-таки ей и без слов Дерека было как-то жутковато, а уж после них и вовсе захотелось преодолеть этот мрачный участок пути как можно быстрее. Дария втянула ноздрями тёплый майский воздух и ускорила шаг.        Дерек тем временем что-то похмыкал, но спорить с ней не стал. Вместо этого он, помолчав, неожиданно заявил:       — А вообще напрягает меня эта твоя Мариса...        От такой резкой смены темы Дария даже на секунду остановилась и удивлённо моргнула. Впрочем, уже в следующий миг она со вздохом продолжила путь.       — Ты всё ещё думаешь о том, что она слишком внимательна к своему кулону? Слушай, так недалеко и параноиком стать, если бояться всех людей с украшениями!.. Или, — с ухмылкой продолжала она, вспомнив, что Дерек, судя по его признанию, действительно в шаге от паранойи, — тебе её имя напоминает о Марии? А может, тебя когда-то с особой жестокостью убила блондинка?        На этом предположении Дария усмехнулась. Дереку, впрочем, явно было не настолько весело: после коротких звуков, напоминающих нечленораздельное ворчание, он обиженно буркнул:       — Да ну тебя...        Дария хихикнула себе под нос: когда она дразнила Дерека, тревога от давящих с двух сторон кирпичных стен (почти как в том самом переулке, где умер Райан) немного отходила на задний план. "Это, конечно, немного жестоко, но вариантов у меня нет, — подумала Дария, скользя взглядом по узору из залитых бетоном швов, и криво улыбнулась. — Надо будет потом извиниться перед Дереком... когда закончится запас издёвок".        С такими мыслями она закончила изучать стену и наконец-то взглянула перед собой, собираясь тут же привычно опустить глаза в землю. Однако именно в этот момент...        Дария резко остановилась, надеясь, что её слабое зрение просто сыграло над ней злую шутку; что эти два жёлтых огонька в дальней части переулка — просто часть уличного освещения, какие-нибудь фары грузовика или другой высокой машины; что ей показалось. Однако, когда она моргнула и прищурилась, видение не только не исчезло — жёлтые огоньки стали лишь ближе. "Это ведь... просто моё воображение, да?" — в волнении подумала она, сглатывая и отступая на шаг назад.        В этот момент огоньки дёрнулись, рывком сокращая расстояние с трёх десятков метров до жалких десяти. Дария сдавленно вскрикнула и отскочила было назад... лишь чтобы её нога запуталась валяющемся на земле пакете, и она, чтобы удержать равновесие, была вынуждена схватиться за стену.        Загоняя себя в угол между ней и мусорными баками.        "Мне же просто показалось, правда?" — продолжала тешить себя слабой надеждой она, заливаясь холодным потом и боясь поднять глаза на то место, где, по её расчётам, уже должны были оказаться огоньки. "Я просто трусиха и испугалась галлюцинации", — убеждала себя она, ощущая, как её обдаёт пробирающим, неестественно ледяным в тёплом майском воздухе ветром. "Ведь не могло же мне так сразу "повезти"!" — панически подумала она, услышав звук шагов совсем рядом и всё ещё боясь поднять глаза. Однако как бы она ни сжималась в своём углу, как бы ни молила иллюзию просто уйти...       — Какая прелестная леди, — зазвенел насмешливый мужской голос в тишине переулка. — На этот раз брюнетка, значит? А прошлая была блондинкой...        Краска отлила от лица Дарии. Как бы она ни пыталась убеждать себя, что ей показалось, списать это на слуховые галлюцинации было уже слишком сложно. Не после того, как три дня назад пропала её одноклассница-блондинка, а затем в каком-то переулке нашли послание Чеширского кота. Ещё и Дерек как назло замолк и совсем не подавал голоса — впрочем, не то чтобы на него можно было сейчас рассчитывать, в его-то состоянии с неработающей рукой... "Так что же... я тут и умру? Так глупо?" — спросила себя Дария, сглотнув, — и наконец-то медленно подняла глаза.        А там, в пяти метрах от неё, неестественно ярко сияли жёлтые огоньки, нависая над безумным оскалом-улыбкой, и трепетал размытый мужской силуэт.        Дария зажмурилась, вжав голову в плечи и руками стараясь прикрыть шею. И, судя по усмешке, раздавшейся совсем рядом, "Чеширский кот", Роджер, прекрасно понял, чего она боится. Впрочем, действия Дарии были скорее инстинктивными — ведь сейчас она не понимала ничего, кроме того, что боится только одного: смерти.        "Господи, неужели опять? — в ужасе думала она, в то время как на глаза наворачивались слёзы. — Неужели снова, снова этот страх смерти? Снова, снова этот момент, едва я оправилась от предыдущего?.."        Дария начала понимать Дерека, который жил в таком страхе постоянно.        ...Но эта смерть что-то как-то задерживалась. Неужели Роджеру настолько нравилось смаковать её страх, что он просто стоял на прежнем месте и смотрел, как она дрожит? Или он тактично дожидался, когда она поднимет веки и взглянет ему, своему убийце, в лицо? Но тогда ей тем более не хотелось ни в чём убеждаться самой! Если это означает мгновенную смерть — ни за что!       — Вот значит как... — внезапно протянул Роджер каким-то новым, задумчивым тоном.        Дария вздрогнула. Не мысли же он её прочитал, что теперь комментирует её вывод? У неё что, всё на лице настолько хорошо читается? Или же...        Внезапно она осознала одну вещь: холодный ветер, который она всё это время ощущала, прекратился. Точнее, прекратился не он сам — Дария всё ещё отчётливо слышала его свист, — но прекратилось его воздействие конкретно на неё. Словно что-то поставили между ней и его источником, словно нечто прикрыло её собой... или даже некто.        Чувствуя острую потребность узнать, в чём дело, Дария боязливо приоткрыла один глаз... и тут же в шоке распахнула оба.        Перед собой она увидела хорошо знакомую широкую спину Дерека, прикрывающего её. Тот самый Дерек, от которого она после его признания и в его состоянии ничего не ждала, стоял перед ней, крепко сжимая меч в здоровой левой руке и закрывая от другого джинна.        Его появление удивило и Роджера: через плечо Дерека всё ещё виднелись его жёлтые глаза на призрачном силуэте, но от висящей в воздухе улыбки не осталось и следа. Отступив буквально на шаг, он молчаливо глядел на Дерека. Дария обратила внимание, что его глаза сияют на пару сантиметров ниже синих огоньков глаз Дерека, точно так же устремлённых на желтизну в ответ.        Некоторое время висело напряжённое молчание, разбавленное лишь свистом ветра, окружающего силуэт Роджера, да звуком дороги в жалких ста метрах от них. Наконец, жёлтые огоньки дрогнули — и резкий порыв ветра заставил Дарию зажмуриться и сильнее вжаться в стену. Когда она вновь открыла глаза, Роджер уже явил себя Дереку, не сдвинувшемуся с места, и с ухмылкой говорил:       — Какая удача: хотел просто найти очередную жертву, а встретил джинна! Очень экономит мне время. Но, — продолжал он, слегка наклонив голову вбок и глядя на правую руку Дерека, безвольно висящую вдоль тела, — боюсь, Дерек, сравнять наш "счёт" сегодня у меня не выйдет.        И, даже не пытаясь объясниться, вскинул руку — лишь чтобы быть вновь поглощённым потоком ветров и скрыть свою форму с глаз шокированного подобным заявлением Дерека. А тот, пошатнувшись, только и смог, что растерянно моргать и кое-как выдавить:       — ...Что?        Роджер прищурил свои горящие во тьме глаза и усмехнулся.       — Да ладно тебе, ты и правда думал, что я нападу на тебя в таком потрёпанном состоянии? — иронически поинтересовался он, и, хмыкнув, презрительно заключил: — Оставь избиение заведомо более слабого противника и наслаждение собственной силой этому сукину сыну Артуру, пожалуйста. Мне хватает ещё чувства собственного достоинства, чтобы не опускаться до его уровня!        Огоньки его глаз погасли — а полминуты спустя голос Роджера, очевидно удаляясь, раздался с дальнего конца переулка.       — Надеюсь, в следующий раз мы встретимся при более удачных обстоятельствах! — крикнул он. — Буду ждать реванша... Если тебя не убьют в этой войне раньше, конечно, — добавил Роджер, посмеиваясь.        Уже минуту спустя от пронизывающего холода его ветров и от его гнетущего присутствия не осталось и следа.        Ещё некоторое время Дария и Дерек стояли в прежних позах, не в состоянии даже шевельнуться и переваривая случившееся. До Дарии всё никак не могло дойти, что опасность миновала, что буквально только что она была на волоске от смерти — и что её спас не кто иной, как Дерек. Тот самый Дерек, который буквально вчера распинался, какой он трус и эгоист.        Наконец, осознав последний факт, Дария, всё ещё находящаяся как бы в тумане, повернулась к Дереку и с кривой усмешкой поинтересовалась:       — А что там с твоей трусостью? Забыл уже, что ли?        Дерек, до сих пор так и не шевельнувшийся, вздрогнул и медленно повернулся к Дарии. Пару секунд он растерянно смотрел на неё в упор, прежде чем с какой-то задержкой мотнуть головой. Так как он не отвечал, Дария нахмурилась и неуверенно уточнила:       — Смерть от потери повелителя страшнее, чем от рук джинна, что ли?        Дерек вновь мотнул головой — уже увереннее — и наконец-то сказал:       — Нет, это практически утопический вариант: ты просто растворяешься, превращаешься в пыль, без боли и страха, чувствуя лишь слабость.        Дария моргнула.       — Тогда почему... сейчас?.. — Мысли в голове упорно не желали собираться в слова. — Ты ведь мог... Но вместо этого рискнул... Почему сейчас?..       — Потому что я почувствовал, что должен это сделать, — без промедления ответил Дерек. — Что хочу это сделать. Здесь и сейчас.        Они ещё какое-то время продолжали тупо смотреть друг на друга, силясь понять, что именно произошло. До Дарии дошло первой: наконец-то осознав всю тяжесть минувшей опасности, она ощутила, словно этот огромный вес добавился к весу её собственного тела, и, не в состоянии его выдержать, опёрлась спиной на стену и стала медленно сползать по ней. На глазах вновь выступили слёзы — а в груди уже зарождался истерический смех. И она бы действительно рассмеялась — вот только её в этом опередил Дерек.        Поняв, наконец, что он только что сделал, Дерек выпустил из руки меч (тот, не успев коснуться земли, тут же рассыпался в воздухе тысячей синих искр) и, закрыв лицо ладонью, громко захохотал. С мокрыми от слёз щеками, Дария растерянно моргнула, наблюдая, как трясутся его плечи и висящая вдоль тела правая рука, пока третий из девяти джиннов издавал звуки, средние между смехом и рыданием.        Он смеялся так, наверное, пару минут сряду. Дария смотрела на него, не прерывая. Наконец, Дерек резко затих и убрал руку от лица. В его глазах отражалась смесь ужаса и растерянности, когда он, глядя на свою раскрытую ладонь, гробовым тоном произнёс:       — Я легко мог сейчас умереть. Но мне повезло. Риск оправдался. Мне просто повезло. Я рискнул, — Дерек взглянул прямо на Дарию, — ради тебя, Дария.        И, смерив её каким-то новым взглядом, точно видел впервые в жизни, Дерек просто растворился в воздухе, возвращаясь в сосуд. Дария автоматическим жестом обхватила серебристый браслет на запястье.        Дерек только что во второй раз спас ей жизнь. И на этот раз — рискнув своей.