Девять джиннов

       Район, в котором находилась квартира Микки и её тёти, даже с натяжкой нельзя было назвать благополучным. Дома здесь были старые, ветхие и в своё время построенные явно "на отвали" и "лишь бы как-нибудь пространство заполнить", как говорила о них сама Микки. Из объектов инфраструктуры — один круглосуточный магазин, и тот "страшный, как атомная война". Единственным более-менее приличным местом казался скверик у реки, но и тот, к сожалению, облюбовали "местные алкаши и нарики" и "безнадёжно засрали бутылками и бычками". "В общем, та ещё жопа мира", — вынесла свой авторитетный вердикт Микки, когда впервые рассказывала о нём Клэр. Та тогда не сильно обрадовалась подобной откровенной формулировке.        Впрочем, теперь, петляя по лабиринту кое-как натыканных, разве что не стоящих друг на друге домов, Клэр, похоже, в полной мере осознала справедливость оценки своей повелительницы. Микки, идущая впереди, то и дело кидала на неё взгляды через плечо: Клэр следовала за ней своей аристократически изящной походкой, держа спину ровно и сложив руки перед собой, длинная юбка её платья развевалась от мерных шагов, а широкие поля шляпы слегка покачивались. Окидывая обшарпанные стены с давно облезшей краской задумчивым взглядом, девятая из девяти джиннов выглядела максимально инородно на этой грязной, не освещённой ни одним фонарём улице. Гораздо естественнее было бы найти здесь очередной труп, чем леди вроде неё. И в этом-то и была проблема.        Насколько бы злачным ни был район Микки, по какой-то причине легендарный маньяк его словно избегал. Микки никак не могла взять в толк причину такого поведения. У него были свои понятия чести? Брезгливость? Или просто желание шокировать, с которым очень плохо сочеталась естественность выбора подобного места для появления трупа?        В любом случае, за одну вещь Чеширского кота можно было поблагодарить: с момента его появления активность всяких мутных типов у дома Микки как-то понизилась. Они точно... боялись более сильного и крупного зверя. И благодаря этому Микки с Клэр сейчас так спокойно бродили по ночным улочкам этого злачного места.        Впрочем, Микки и прежде не слишком-то боялась своего района: живя тут всю жизнь, волей-неволей научишься постоять за себя. Клэр же заверила, что, будучи джинном, также найдёт чем ответить пьянчугам, будь они вооружены хоть до зубов. Микки, правда, не особенно в это поверила, так как ни разу не видела реальной силы своего джинна — но, раз она джинн, какая-то сила, вероятно, у неё всё-таки есть.        В любом случае...       — Я, конечно, в курсе, что здесь у нас та ещё дыра, — на ходу говорила Микки, закинув руки за голову, — но для того, чтобы трупы накидать, местечко атмосферненькое, не находишь? Этот маньячина реально много упускает... или просто не хочет слиться с местными? Экий ревнивец!        Микки мрачно усмехнулась и покосилась на Клэр через плечо.        Они уже не первый вечер бродили по району в поисках хоть намёка на джинна, хоть какой-то зацепки, которая могла бы привести их к правде — нет, не поведения маньяка, а смерти Райана. Однако пока поиски плодов не приносили.        Впрочем, хоть Клэр и согласилась помочь Микки и даже снизошла до объяснения, что джиннам нормально патрулировать местность в надежде встретить соперника, её саму, похоже, больше волновал всё-таки убийца: каждый раз, когда Микки поднимала эту тему, Клэр всегда реагировала... странно. Словно её что-то в ней задело. И, к сожалению для Клэр, это поведение лишь подогревало интерес Микки, так что очень скоро все эти замечания стали не просто нарочными, но целенаправленными.        Вот и сейчас Микки с напускной небрежностью изучала свою скрытную напарницу. Клэр отреагировала как всегда подозрительно: её взгляд опустился, а пальцы сжались на ткани юбки. Пару секунд они вдвоём шли в тишине, нарушаемой лишь звуком их шагов да шумом машин на другом берегу реки где-то за зданиями. Наконец, Клэр отвела взгляд в сторону и с тяжёлым вздохом, говоря скорее сама с собой, горько произнесла:       — И всё-таки эти убийства и похищения слабых женщин — это так неправильно...        Микки вскинула бровь. Мысль, в принципе, абсолютно логичная — но что-то в словах Клэр звучало глубоко личным, воспринятым близко к сердцу. "Может, она просто не может простить этого из-за своего кодекса леди?" — не слишком-то убеждённо подумала Микки.        В любом случае, у Микки тоже было некое подобие кодекса. В частности, в нём был пункт: не издеваться над людьми и не доводить их до реальной подавленности, растравляя их раны. И, видя, что Клэр близка именно к этому состоянию, Микки отвернулась и поспешила перевести тему.       — Кстати, я смотрю, Гюго у тебя хорошо идёт — уже на середине книги закладка! Ну, что скажешь? Любовь портит сюжет?        После этого невинного вопроса звуки шагов за спиной Микки резко затихли, и на смену им пришло сопение. Микки также остановилась и с любопытством обернулась: Клэр стояла с пылающим лицом и, вся надувшись, с негодованием смотрела на неё. Поймав взгляд Микки, Клэр негромко, но достаточно угрожающе переспросила:       — Не всё завязано на любви, да, Микки?.. Да основной конфликт книги — в том, что все мужчины влюбляются в эту ветреную и глупую цыганку! — Она фыркнула. — Это, это... возмутительно!        Микки с важным видом убрала руки в карманы джинсов и прикрыла глаза.       — Ну-у, вообще-то "влюблён" в неё, пожалуй, только горбун Квазимодо. Я бы на твоём месте, — она открыла глаза и развернулась на пятках, чтобы скрыть ехидную улыбку, — не стала мешать похоть с любовью, Клэр.        Ей даже не нужно было видеть Клэр, чтобы понять, каким пылающим взглядом сейчас та на неё смотрит, — он вполне себе ощутимо прожигал её спину. Однако это возмущение не входило в перечень болезненных эмоций, так что Микки могла без зазрений совести наслаждаться им. И, будучи достаточно злорадным человеком, она этой возможностью в полной мере воспользовалась.       — Да и вообще, ты ведь даже такую "возмутительную" книгу читаешь, не отрываясь, разве я не права? — поинтересовалась она на ходу и всё-таки не отказалась от удовольствия бросить ей ещё один ехидный взгляд.        Клэр обиженно поджала губы и отвела глаза, но ничего не сказала. Вместо этого она просто молча продолжила идти за Микки, низко опустив голову. Микки же, насладившись её видом, добродушно усмехнулась и отвернулась.       — А вообще тут нечего стесняться же, — уже мягким тоном продолжала она. — В конце концов, это классика, и не просто так. Гюго, может, иногда излишне мелодраматичен, но темы раскрывает неплохо: средневековые реалии, дикость бродяг, предательство, безумие первой страсти немолодого священника... тему семьи на примере отношений Фролло с братом или драмы матери и дочери...       — Матери и дочери? — заинтересованно переспросила Клэр, невольно ускоряя шаг, и, поравнявшись с Микки, уточнила: — Неужели Эсмеральда всё-таки найдёт свою мать?        Микки смерила её заинтригованную мордашку удивлённым взглядом.       — Стой, так ты дочитала до середины и не поняла? — Она моргнула и отвела взгляд от лица Клэр, перефокусировав его на стене за её плечом. — Я думала, этот сюжет ещё с первого появления той героини читается... Ну, конечно, это не умаляет интереса исто...        В этот момент Микки прервалась на полуслове и, резко побледнев, остановилась и устремила взгляд в полумрак тупика за плечом Клэр. То, что она переключила внимание с собеседницы на обстановку, позволило ей заметить это... но Микки очень, очень хотела бы, чтобы зрелище, открывшееся перед её глазами, было просто игрой воображения.        Не отрывая взгляда от пугающей картины, Микки инстинктивно схватила Клэр за рукав и негромко, но очень напряжённо спросила:       — Клэр, у меня глюки или ты тоже это видишь?..        Клэр остановилась и, нахмурившись, взглянула Микки в лицо. Затем она проследила направление её взгляда... и её глаза широко распахнулись, а пальцы вновь сжались на юбке.       — Да, я вижу, Микки... — тем же тоном ответила она.        Джинн и повелительница переглянулись — и, обменявшись кивками, осторожно начали путь в сторону объекта внимания.        Чем глубже они заходили в переулок, тем неприятнее становилась обстановка вокруг них. Тени сгущались с каждым шагом, под ногами хлюпала грязь, где-то у стен пищали и шебуршали во мраке крысы... а в нос всё отчетливее бил смешанный с вонью переулка и лёгким ароматом воска запах крови.        Да, крови: чем ближе они подходили к концу тупика, тем лучше видели кровавую надпись на стене, освещённую пламенем свечи — ту будто специально поставили на крышку мусорного бака, чтобы "творение" уж точно не осталось незамеченным. Впрочем, судя по содержанию текста и стоящей тут же рядом яркой подарочной коробке, это действительно сделали специально. "Пожалуйста, примите мой скромный дар!" — гласила надпись, под которой вместо имени автора стояла нарисованная алая улыбка. "Ну и поганый же у этого типа вкус!" — с отвращением подумала Микки, сглатывая.        В этот момент она, идя первой, как раз оказалась прямо напротив коробки. В её виде напрягало решительно всё: её цветастость, её неуместность в этом грязном, мрачном тупике на крышке мусорного бака, её расположение под кровавой надписью подозрительного содержания... и то, как она шевелилась. Микки даже было подумала на какую-то нечисть, но довольно быстро разглядела в тени крысиный хвост, торчащий из коробки и дёргающийся из стороны в сторону. "Ох что-то подсказывает мне, что кровь тут вовсе не крысиная..." — поёжилась Микки и в нерешительности протянула было руку в сторону коробки — но была остановлена тихим, но твёрдым голосом Клэр.       — Погоди, пожалуйста, — произнесла она.        В следующий миг в её руках материализовался ажурный зонтик от солнца, знакомый Микки с их первой встречи. Этим-то зонтиком Клэр и воспользовалась, чтобы проверить коробку, не прикасаясь к ней руками: всё ещё стоя за спиной Микки, она протянула его украшенный бантом шпиль к крышке и, тихо вздохнув, откинула её в сторону. Тут-то их взору и явилось...       — Бля?! — не сдержалась Микки и невольно отпрянула назад, едва не сбив с ног не менее шокированную и испуганную Клэр.        В коробке лежало несколько окровавленных человеческих пальцев, судя по маникюру, явно женских — и этими пальцами сейчас лакомилась жирная крыса.        Пару секунд Микки и Клэр стояли и тупо смотрели на это зрелище. И вдруг к горлу Микки резко подкатила тошнота, и она невольно согнулась и кое-как зажала рот ладонью, чтобы её сдержать.        Неудачно.        Пока Микки стояла, уперев ладонь в ближайшую стену (естественно, боковую, а не прямо над коробкой), и пыталась отдышаться, Клэр всё так же неподвижно прожигала коробку взглядом. Наконец, она нахмурилась и, тряхнув головой, ловко подцепила крысу зонтиком под живот и, помотав в воздухе так, чтобы из её рта выпал недоеденный палец, перенесла её из коробки на землю. Затем Клэр так же уверенно воспользовалась зонтиком, чтобы накрыть коробку крышкой.        Микки проследила за её действиями с несказанным удивлением. В следующий миг она криво улыбнулась и, утерев рот рукавом кофты, заметила:       — Охренеть ты спокойная — словно ленточку на шляпке повязала, а не ебаную крысу вытащила из коробки с, мать их, человеческими пальцами... — Не получив ответного комментария, Микки выдохнула и, скашивая глаза на выход из тупика, сбивчиво заговорила: — Надо сообщить копам, определённо. Тут как раз не очень далеко магаз тёти Эм, забегу туда, скажу, что хотела зайти за чем-нибудь... или за тётей, в конце концов... забегу, скажу, что по дороге заметила странного типа, пошла за ним, а он привёл сюда... Да, так именно и скажу — и с меня взятки гладки, и эту хуёвину найдут быстро... И тогда...        В этот момент со стороны улицы раздался громкий свист ветра — и тут же их обеих обдало резким порывом, настолько сильным, что тот в мгновение ока загасил свечу.        Тупик погрузился в кромешный мрак.        Внутренности Микки упали куда-то в низ живота, а сердце забилось бешено-бешено там же. Ни от одного рассказа По, ни от одного романа Кинга у неё не перехватывало дыхание так, как от нынешней ситуации: обволакивающая тьма, словно проникающая внутрь тела, сырость и пробирающий до костей холод, вонь крови, воска и всего этого грязного переулка, громкий, бьющий по барабанным перепонкам писк крыс — и соседство человеческих пальцев в подарочной коробке. Всё это было настолько безумно, настолько по-первобытному страшно, что Микки подумала: неудивительно, если она прямо тут сейчас и умрёт от ужаса. И ничто, ничто не было способно её спасти.        Ничто, кроме...       — Только посмей! — вдруг раздался совсем рядом чистый голос Клэр. Одного его звука хватило бы, чтобы прорезать пелену ужаса, — а уж его тон теперь полностью рассеивал страх и вселял уверенность.        Клэр кричала решительно и бесстрашно, обращаясь к кому-то на другом конце переулка.        Микки постаралась найти Клэр взглядом, и очень быстро ей это удалось: ярко-зелёные глаза светили во тьме путеводной звездой. И, судя по тому, что они были обращены в её сторону, Клэр достаточно хорошо видела Микки. Очень быстро она подтвердила это действием: зелёные глаза слегка подались вперёд, и Микки почувствовала на запястье хватку облачённой в перчатку ладони.       — Нельзя здесь оставаться, Микки! — уже более взволнованно воскликнула она — и, больше никак не объясняясь, потянула Микки куда-то, очевидно, в сторону главной улицы. Микки, готовая отдать всё, чтобы оказаться как можно дальше отсюда, не слишком-то сопротивлялась.        Спустя тридцать секунд бега, показавшихся Микки вечностью, они наконец-то вновь выбрались на свет — запыхавшаяся и покрытая холодным потом Микки и Клэр, левой рукой придерживающая подол платья, а правой крепко сжимающая руку повелительницы. Они остановились, чтобы отдышаться. Клэр в этот момент взволнованно вертела головой, точно надеясь что-то (или кого-то) найти.        Наконец, губы Клэр разомкнулись, и из них на выдохе вырвался вопрос:       — Микки, в какой стороне магазин, где работает твоя тётя?        Микки сделала глубокий вдох.       — Там, — ответила она, кивнув в направлении, куда они шли до того, как им на глаза попалась злополучная надпись. Сделав ещё вдох, Микки добавила: — Пройти до конца улицы и направо — и он сразу виден.        Клэр, проследив направление её взгляда, коротко кивнула. Затем она серьёзно взглянула Микки в лицо и, наконец-то выпуская её запястье из своей неожиданно крепкой хватки, произнесла:       — Беги туда одна. Мне... нужно переговорить с отправителем коробки. Он, к счастью, ушёл в противоположную сторону.        Микки недоверчиво нахмурилась.       — Этот маньяк тут? — начала было она. — Но...       — Прости, Микки, но у нас нет времени, — внезапно жёстко отрезала Клэр. Затем, делая шаг назад, прочь от Микки, она добавила: — Пожалуйста, ради своей же безопасности, постарайся быстрее оказаться в компании людей — а дела джиннов оставь джиннам. Хорошо?        Клэр одарила её непривычно серьёзным взглядом, в котором парадоксальным образом смешались приказ и мольба. Микки колебалась ещё несколько секунд, прежде чем неуверенно кивнуть. На лице Клэр появилась слабая улыбка, она как-то торопливо кивнула в ответ — и, резко развернувшись на каблуках, подхватила подол платья и удивительно быстро рванула в погоню.        Микки пару коротких мгновений провожала её взглядом. Затем она невольно скосила глаза на злополучный тупик и, вспомнив весь пережитый ужас, поёжилась.        Микки развернулась на пятках и бегом бросилась к магазину тёти.        ...На краю сознания Клэр промелькнула мысль, что, увидь её сейчас Микки, наверняка бы поразилась её способностям к бегу. Ещё бы: ведь леди неприлично демонстрировать атлетическую подготовку и носиться, как угорелой... Но джинну, даже если она леди, без этого не пережить и одной битвы. А уж в таких срочных ситуациях, как нынешняя, вообще можно забыть о манерах.        Так думала Кларисса, девятая из девяти джиннов, бегом пересекая сквер, который они с Микки буквально полчаса назад прошли прогулочным шагом. Тогда она держалась ровно — теперь же её не волновали никакие приличия и даже потерянная на бегу шляпа; перед собой она видела только цель — быстро рассеивающийся след и без того едва уловимой ауры в воздухе. Клэр узнала его сразу, узнала слишком хорошо, и теперь ни при каких условиях не могла упустить.        Так она добежала до переулка между двумя зданиями — буквально физическим воплощением границы между жилым районом и промышленным.        Оказавшись в переулке, Клэр невольно замедлилась, а в итоге и вовсе остановилась. Она не видела джинна перед собой, но знала: он здесь, стоит на самом краю границы между мирами самоуверенных людей и техники, их уничтожающей.        Клэр сглотнула. Настал момент, которого она так давно ждала. Прижав руку к груди, она открыла рот... затем закрыла, не сумев побороть нерешительность сразу. Лишь опустив глаза в землю, так что, наверное, могла бы увидеть лишь ботинки собеседника, не будь он скрыт, она наконец-то набралась смелости и, вздохнув, негромко начала:       — Почему ты это делаешь, Роджер?        Клэр закусила губу.        Она не знала, какой реакции ждать. Ответит ли ей Роджер в прежней беспечно-насмешливой, несколько раздражающей, но такой родной манере? Рассмеётся ли этим странным, безумным издевательским смехом, который она слышала сто лет назад, когда он на её глазах едва не убил её тогдашнюю напарницу Стеллу? А может, просто промолчит, оставив её в неведении навечно? Или, что хуже, нападёт?        В этот момент Клэр ощутила, как по её щекам скользнул мягкий поток ветра, подхватив волосы и поиграв прядями. Клэр быстро подняла голову — и перед её глазами предстало облако пыли, поднятое в воздух явно не из-за естественных природных причин. Зубы Клэр сильнее впились в её губу.       — Значит, вот как, Роджер? — полным боли тоном спросила она.        Никто ей не ответил. Клэр медленно протянула правую руку в сторону Роджера — невидимого, но всё ещё находящегося тут же Роджера, чьи жёлтые глаза на секунду мелькнули на фоне мрачного завода, того самого Роджера, который...        Пыльный ветер устремился к ней вместо ответа, точно несущийся локомотив. Клэр горько усмехнулась. Протянутая рука сжалась в кулак, и в ней материализовался раскрытый зонтик. Казалось, он должен укрыть хозяйку от пыли, словно щит, — однако Клэр вдруг резко сложила его и взмахнула им снизу вверх, точно дирижёр палочкой, буквально разрезая потоки воздуха. Самое удивительное, что ветер подчинился ей: до этого напоминавший неуправляемый поезд, от одного жеста Клэр монолитный поток разделился надвое, разошёлся в стороны, замедляясь на ходу, а затем мягко осел пылью на землю.        Повисла умиротворённая тишина. Клэр опустила руку, позволив зонтику рассеяться зелёными искрами, и вгляделась во мрак в конце переулка.        Никого.        Теперь — точно никого.        Пару секунд Клэр стояла неподвижно, словно не осознавая происходящего. Наконец, она выдохнула, разрушая мертвенную тишину, и закрыла лицо ладонью.       — Роджер... — со слезами в голосе прошептала она.

***

       Театр — твоя жизнь. Лишь на сцене ты ощущаешь себя на своём месте.        Солнечный свет, конечно, прекрасен — но всё-таки ты предпочитаешь ему сияние софитов. Реальные лучи ласкают твою кожу, но только в искусственном освещении ты действительно можешь утонуть. Раствориться.        Трава свежа и ароматна, она щекочет пятки, когда ходишь по ней босиком, и наполняет воздух особенной свежестью — но ни эта свежесть, ни нежные прикосновения травинок не заменят тебе твёрдых половиц сцены. При каждом шаге на них в воздух поднимается пыль — не обычная уличная или домашняя, а особая, театральная, пропитанная ни с чем не сравнимым запахом людской фантазии и артистизма.        Да, природа и реальность, безусловно, хороши — но твоё сердце навсегда отдано театру, этому маленькому клочку жизни, воссозданной декорациями и актёрами. Сцена словно бы отделена от остального мира, занавес — как руки, обнимающие ваш особый, уютный личный мирок. Маленькое чудо.        А когда занавес поднимается — вы готовы поделиться этим чудом с сидящими в зале зрителями.        Это непередаваемое ощущение — перевоплощаться в абсолютно другого человека. У многих профессиональных актёров, конечно, уже сложились свои амплуа, но в вашем маленьком театре всё гораздо либеральнее, гораздо разнообразнее. Сегодня, например, ты очаровательная возлюбленная, которой ловкий цирюльник устраивает счастье за спиной сурового опекуна. Вчера ты примерила образ кроткой дочери, готовой ради любви к отцу на любые лишения. А завтра тебе вообще предстоит горделиво насмехаться над трудолюбивой сводной сестрой. В жизни, конечно, ты вовсе не такая — но сцена для того и существует, чтобы становиться на ней кем-то иным, верно?        Но особенно ты счастлива, когда думаешь о том, что в своей любви к театру ты не одна. Речь вовсе не о труппе или о зрителях, которые разделяют с тобой удовольствие спектакля, — нет, ты счастлива потому, что у тебя есть твоя особая, личная поддержка.        Кем бы ты ни была на сцене, какой бы образ ни воплощала, он всегда в зрительном зале. Не в первых рядах — с его зарплатой он бы давно разорился даже в таком маленьком театре — не в первых рядах, а где-то вдалеке — но непременно здесь. Выходя на сцену, ты всегда знаешь: стоит немного поискать глазами — и ты обязательно поймаешь его взгляд. Его нежный, поддерживающий взгляд, его ласковую улыбку...        Он всегда рядом. И всегда поддержит тебя в твоей любви к театру.        Пожалуй, именно поэтому только его ты любишь так же сильно, как и сцену.

***

       Вопреки стараниям директора, новость об отрезанных пальцах Грейс Холлоуворт очень быстро стала достоянием всей школы, и концу третьего урока подавить взволнованные и напуганные шепотки просто не представлялось возможным. Учителя уже даже для вида перестали делать замечания... да и не то чтобы они были напуганы меньше своих учеников. На уроке математики, например, царил самый настоящий хаос, потому что бледная, как полотно, миссис Блейк с трудом шевелила губами и вместо объяснения темы беспокойно поглядывала на место, где, судя по всему, обычно сидела Грейс. Джек мог лишь предполагать — всё-таки Грейс училась в другом классе.        Сам Джек тоже ходил с утра не свой. Он узнал новость из разговора каких-то ребят из третьего класса: парень, чей отец служил в полиции, громким шёпотом рассказывал о ночной находке друзьям, не забывая через каждый десяток-два слов повторять: "Экспертиза подтвердила — точно её!" Услышав это, Джек невольно замедлил шаг — настолько поразило его известие, настолько сжалось всё внутри от одной-единственной мысли: они не успели. Не успели спасти невинную девушку, не успели вырвать её из лап маньяка до того, как случилась беда...        Впрочем, разговоры других людей давали слабую надежду: в обед краем уха Джек услышал, как один парень утешал истерически рыдающую девушку (судя по всему, подругу исчезнувшей Грейс), убеждая, что даже без пальцев Грейс ещё может быть жива. "Да, она ещё может быть жива, — сказал тогда себе Джек, ухватившись за эту идею, как за спасательный круг. — Ещё не слишком поздно".        Только эта единственная мысль поддерживала его весь день — больше его расшатанным нервам опереться было решительно не на что.        Кое-как отсидев все уроки, Джек встретил звонок с истории как спасение. Убирая тетради в рюкзак, он представлял собой концентрированный комок нервов: у него едва не дрожали руки от раскалывающих голову мыслей и распирающего грудь желания решительно действовать. Поговорить с Энеем, Марисой и Стеллой. Встретиться с Анной и Теодорой. Найти хоть какое-то мало-мальски приемлемое решение, хоть какой-то способ гарантировать, что с Грейс Холлоуворт всё будет хорошо, что с ней не случится чего-то хуже.        Хоть какой-то способ облегчить его терзания из-за своей слабости и беспомощности.        Однако на самой финишной прямой к концу этого мучительного дня Джека остановило новое неприятное происшествие.        Уже подходя к лестнице на первый этаж, Джек ощутил, как ему на плечо легла тяжёлая ладонь. По позвоночнику Джека прошлась волна тока: ему не надо было оборачиваться, чтобы узнать, кто именно сейчас находится за его спиной. И действительно, в следующий же миг он почувствовал чужое дыхание на затылке, смешанное с до боли знакомым запахом одеколона, и голос директора с обманчивой ласковостью поинтересовался:       — Вы сейчас никуда не спешите, мистер Кордон?        Джек сглотнул и, подчиняясь жесту директора, медленно, деревянно развернулся. От сочетания приторной широкой улыбки с острым, хищным взглядом на директорском лице Джека едва не стошнило.       — Вам что-то нужно, мистер Шеффилд? — против воли хрипло произнёс он.        Улыбка директора стала ещё шире, а прищур глаз — опаснее.       — Так, маленький вопросец, — произнёс он, окидывая Джека изучающим взглядом, точно пытаясь проникнуть в его мысли.        От этого сравнения Джек невольно вспомнил Анну с её пустыми, ни на что не глядящими глазами, и её побочную способность от контракта с Теодорой. Джек едва сдержался, чтобы не поёжиться: при всём двойственном впечатлении от неё, он предпочёл бы ещё раз побеседовать с Анной, а не с директором. Тот же, явно уловив его дискомфорт, удовлетворённо продолжал:       — Вы ведь у нас образцовый и во всех отношениях положительный ученик, мистер Кордон, и умеете держать слово? Точнее, — мистер Шеффилд внимательнее вгляделся Джеку в лицо и крепче сжал ладонь, всё ещё лежащую на его плече, — держать язык за зубами и не болтать лишнего?        Джек, слегка съёжившийся от боли, широко распахнул глаза. Подобная формулировка была удивительно, даже чересчур прямолинейной, чтобы использовать её в оживлённом школьном коридоре... Вот только именно она заставила Джека наконец-то осознать, что коридор уже некоторое время пуст: многие просто торопились домой и уже ушли, а замешкавшиеся — спешно удалились при виде директора — последнего в этой школе, кто ещё сохранял достаточно спокойствия, чтобы пресекать все попытки обсудить страшную новость и этим хоть немного облегчить тревоги, связанные с ней. Таким образом Джек и остался с мистером Шеффилдом один на один.        Джек сглотнул и после короткой заминки кивнул.       — Я никому не рассказывал... — сдавленно ответил он. Директор смерил его недоверчивым взглядом. Чувствуя, что под его давлением может не выдержать и сболтнуть про Анну, Джек дёрнул плечом и слегка раздражённо добавил: — Ни в какую полицию я не обращался. Я ведь обещал. И вообще, — слабо продолжал он, когда директор в ответ на его жест сжал руку лишь сильнее, — не всё же от меня зависит. Не я подбросил ту коробку с пальцами, не я её нашёл... К тому же, — Джек выдохнул и понизил голос, — вы так зациклились на мне, словно я — единственный, кто мог вас увидеть тогда, а, скажем, какой-нибудь прохожий мимо школы в тот вечер вообще никак не мог ид...        В этот момент в его взгляде отразилось осознание. На лице директора, до этого наблюдавшего за ним с какой-то напряжённостью, мелькнула заинтересованность, когда Джек повернулся к нему и, отважно посмотрев прямо в глаза, объявил:       — А ведь я точно не единственный в тот день вас видел. Если вы не помните, мистер Любек...        Уверенность, зародившаяся было в сердце Джека, мигом угасла, столкнувшись с неожиданно самодовольной улыбкой, которая появилась на лице директора при упоминании имени учителя физики. Джек, думавший, что наконец-то подловил мистера Шеффилда, настолько растерялся от такой реакции, что тут же замолк. А тот, продолжая улыбаться, после короткой паузы снисходительно поинтересовался:       — В чём дело, мистер Кордон? Договаривайте, раз уж начали. Что именно вы хотели сказать про мистера Любека? Думаете, он что-нибудь видел в тот день? Так это, — улыбка превратилась в горделивый оскал, — мы с вами можем у него самого спросить. Мистер Любек!        От внезапного оклика и того, как резко директор переключил внимание с него самого на нечто за его плечом, Джек вздрогнул и резко обернулся. В паре метров от них, у двери кабинета наук, стоял тот, о ком они говорили, — мистер Любек, учитель физики. Джека невольно пробрала дрожь при виде его мрачного, сосредоточенного выражения. Он, кажется, слышал как минимум часть их разговора — и директора это вовсе не смущало. Джек ощутил неясную тревогу.        Заискивающе улыбнувшись, мистер Шеффилд слегка подался вперёд и, всё ещё не отпуская плеча Джека, спросил:       — Мистер Любек, у мистера Кордона тут возник к вам вопрос: вы случайно не видели чего-нибудь подозрительного в день исчезновения мисс Холлоуворт? Может, её саму в компании каких-нибудь лиц?        С этими словами он одарил учителя физики многозначительным взглядом. Мистер Любек пару секунд не шевелился — а затем скрестил руки на груди и, мотнув головой, спокойно ответил:       — Мы ведь уже обсуждали это с вами, мистер Шеффилд: как бы я ни хотел помочь в поисках Грейс, к сожалению, мне просто нечем поделиться со следствием.        Внутри Джека что-то оборвалось. "Почему мистер Любек так говорит? — думал он, в неверии вглядываясь в спокойное лицо учителя физики. — Разве он в тот день не помог мне отвязаться от мистера Шеффилда? Разве мы не видели Грейс вместе? Разве он не был всегда на стороне учеников?"        О да, именно так: о каком бы конфликте ни шла речь, мистер Любек в нём непременно вставал на защиту ученика. На фоне многих других учителей, подчинившихся тирании директора, он выгодно отличался своим нежеланием слепо обвинять подростков, своей готовностью разобраться в проблеме. И сейчас этот самый человек, которым Джек всегда восхищался, так просто делает вид, что ничего не произошло? Именно сейчас, когда речь идёт не просто о мелкой шалости и оставлении после уроков, а о человеческой жизни? Джек не мог, не хотел этого принять. К горлу подступил комок, а тело, несмотря на прохладу дождливого дня, покрылось потом.        А пока Джек стоял, пытаясь справиться с охватившей его бурей эмоций, со стороны мистера Шеффилда послышалась удовлетворённая усмешка.       — Вот и славно, что мы во всём разобрались! — добродушно произнёс он и наконец-то отпустил плечо Джека, так что тот слегка пошатнулся, потеряв опору. Затем мистер Шеффилд той же рукой похлопал Джека по спине и, посмеиваясь, заключил: — Надеюсь, что вы всё поняли, мистер Кордон.        Джек машинально кивнул, всё ещё не сводя неверящего взгляда с мистера Любека. Тот в какой-то момент не выдержал и отвёл глаза. Пронаблюдав это, директор также кивнул и, бросив что-то про дела, развернулся на каблуках и неспешно двинулся в сторону своего кабинета в дальней части коридора.        Оставляя Джека наедине с тем, кто ещё пару минут назад был его кумиром.        Некоторое время в коридоре стояла тишина. К этому моменту уж точно практически все ученики последовали указанию побыстрее расходиться по домам, так что сейчас Джек и мистер Любек действительно находились тут лишь вдвоём. Капли дождя лениво постукивали по окну, словно отсчитывая секунды молчания, от стекла тянуло прохладным сквозняком. Однако свежий воздух вовсе не прояснял путаницу в голове Джека: бесчисленные вопросы разрывали её, не давали ему сосредоточиться на чем-то одном, сменяясь, словно в калейдоскопе, и не позволяя сформулировать хоть мало-мальски членораздельную мысль.        Наконец, Джек опустил глаза, шумно вздохнул и дрожащим голосом выдавил один-единственный вопрос:       — Почему, мистер Любек?.. Почему...       — ...почему я солгал? — закончил за него мистер Любек.        Когда Джек поднял на него глаза, учитель всё ещё смотрел в сторону, но теперь его губы были искривлены в горькой, виноватой улыбке. Ощутив взгляд Джека, мистер Любек с тяжёлым вздохом потёр переносицу. После этого он наконец-то повернулся к ученику и, грустно усмехнувшись, ответил:       — К сожалению, взрослый мир не всегда позволяет вести себя так, как надо по справедливости. Особенно когда есть ради кого молчать. И это тоже часть ответственности взрослого: сделать выбор между тем, что надо, и тем, что дорого. Понимаешь, Джек?        Взгляд мистера Любека стал пытливым. Джек пару секунд глядел в его внимательные, полные стыда и мольбы глаза... а затем его губы задрожали, и, резко кивнув, он выпалил:       — Понимаю: вы такой же трус, как и я, мистер Любек!        И, не желая больше объясняться, бросился к выходу на лестницу. В горле стал ком, а на глаза навернулись слёзы от горького осознания: один из тех редких людей, кто был готов защищать слабых, оказался таким же беспомощным и жалким, как он сам, Джек Кордон, бесполезный сирота... И мистер Любек, так же, как и Джек, не нашёл в себе силы, а то и вовсе не пожелал протянуть руку помощи в ситуации жизни и смерти. Точно такой же осторожный, ничтожный трус...       — Ах!        ...Джек настолько был поглощён собственным разочарованием, что совершенно не смотрел, куда бежал. Результат оказался неудивителен: едва открыв дверь, он столкнулся с учительницей. Та от неожиданности вскрикнула и с трудом удержалась на ногах — но всё-таки не пострадала... не считая того факта, что от столкновения она выронила папку, которую держала в руках.        Пару секунд Джек в ступоре наблюдал, как разлетаются по воздуху листы бумаги, — а затем густо покраснел и, торопливо извинившись, опустился на корточки, чтобы помочь собрать разбросанные документы. Хрупкая молодая учительница биологии, мисс Кроу, лишь покачала головой и также принялась за сбор бумаг.       — В чём дело? Джулия? — раздался голос мистера Любека из дверного проёма — а затем Джек краем глаза заметил на пороге его высокую фигуру.        Мисс Кроу резко поднялась, едва не выронив собранные документы снова, и выпалила:       — Ах, всё в порядке, мистер Любек! Я просто столкнулась с учеником, когда шла вернуть вам ключ от лаборантской... Так, где же он...        "Да, у них ведь один кабинет на троих, у учителей наук..." — отрешённо подумал Джек, собирая оставшиеся бумаги с пола и боковым зрением наблюдая за тем, как мисс Кроу ищет ключ в кармане юбки. Она ещё не преуспела в этом деле, а Джек уже поднялся на ноги с бумагами, буквально всучил их ей в руки, всё это время стараясь не глядеть на мистера Любека, и поспешил вниз по лестнице в надежде как можно скорее выплеснуть все накопившиеся эмоции.        ...Лишь чтобы на выходе опять с кем-то практически столкнуться. На этот раз — с ученицей, смутно знакомой визуально брюнеткой. Наткнувшись на Джека, девушка резко остановилась и, моргнув, смущённо опустила глаза в пол.       — Эм... Ты случайно не видел тут мисс Кроу? — негромко поинтересовалась она и, перебирая пальцами сложенных перед собой рук, ещё тише пояснила: — Она забыла ключи...       — Наверху на лестнице, у дверей, — бросил Джек, окинув собеседницу быстрым взглядом, — и, обойдя девушку, поспешил к выходу. Уже пройдя пару шагов, он услышал за спиной диалог:       — Мисс Кроу, ваши ключи...       — Ах, спасибо огромное, Дария! Что бы я без тебя делала...        "Дария? Это не та, с которой в последнее время общается Мариса?" — только и подумал Джек, на краю сознания рассеянно отмечая, как напряжённо звучит голос этой Дарии в разговоре с мисс Кроу...

***

      — Я думаю, тебе надо прекратить.        Неожиданное заявление Роуз заставило Марию вздрогнуть и наконец-то оторваться от окна, в которое она рассеянно глядела последние полчаса, провожая взглядом бегущие по стеклу дорожки дождевых капель. Склонив голову набок, Мария наградила повелительницу вопросительным взглядом.       — Прекратить что? — наконец, спросила она, хмуря брови.        Роуз шумно втянула ноздрями воздух. Она готовилась к этому слишком долго, чтобы сейчас не суметь сказать!       — Прекратить эти походы по ночам! — заявила она — и, подозрительно заглядывая Марии в лицо, добавила: — Ты каждый раз после них возвращаешься грустная — они явно ничего хорошего не дают.        Это была правда: Роуз ещё в прошлый раз заметила, какая мрачная была Мария, но теперь... Теперь, казалось, её подавленность вышла на новый уровень: с самого момента, как Роуз проснулась, Мария стояла тут, у окна, и до этого разговора не произнесла ни слова — а ведь уже вечерело! Мария точно потеряла всякую связь с реальностью. Время для неё будто остановилось: пока Роуз не сказала роковые слова, она даже на миллиметр не шевельнулась — так и стояла, положив ладонь на стекло. Точно каменная...        Именно поэтому Роуз, которую такое неестественное поведение тревожило, и решилась наконец-то высказать то, что давно зрело в её душе. Она ведь видела, как Марии с каждым разом становится всё хуже, уже давно чувствовала. Разве могла она просто стоять и смотреть после всей той поддержки, которую Мария ей оказала? И, умея сложить два и два, Роуз предложила самый логичный вариант решения проблемы.        Однако Мария отреагировала на него... странно. Она не сказала чего-нибудь противного, как постоянно делала в начале их знакомства, не стала как-либо отмахиваться от Роуз или спорить — она одарила повелительницу долгим внимательным взглядом, от которого по какой-то причине по спине Роуз прошла волна противных холодных мурашек. "Всё в порядке, — попыталась успокоить себя Роуз, — в прошлый раз тоже что-то такое было, но она сразу засмеялась! Вот и сейчас наверняка опять посмеётся надо мной..."        Но Мария не смеялась. Вместо этого она вновь отвернулась к окну и, приняв прежнюю позу, рассеянно произнесла:       — И правда — ничего хорошего... Абсолютно ничего хорошего — сплошное разочарование.        Мария помолчала пару секунд. Внезапно она скрипнула ногтями по стеклу и с неожиданной злобой продолжила:       — И всё из-за кого? Из-за него! — Мария шумно вдохнула и затараторила: — Если бы не он с его проклятой системой, всё было бы просто замечательно! Роджер бы никогда, никогда не стал таким! Я ведь знаю, — продолжала она, с полубезумным смешком оборачиваясь к Роуз, — каким он был на самом деле, я была с ними двести лет назад. Понимаешь, была!        Плечи Марии дрогнули, точно она собиралась то ли расхохотаться, то ли разрыдаться. Роуз невольно отшатнулась: что-то в выражении Марии её пугало. Та словно перестала быть нормальной девочкой и стала... джинном? Странным, жутким созданием, у которого в голове происходит непонятно что... и которое продолжает бормотать непонятную чушь.       — Да-да, это он во всём виноват, — пугающе спокойно говорила Мария, глядя прямо на Роуз, но при этом как бы сквозь неё. — Роджер не виноват, он сам бы пришёл в ужас, если бы не его влияние. Нэнси ведь тоже была в ужасе, когда пришла в себя, да? Значит, и Роджер бы понял. Понял бы, слышишь?! — вдруг крикнула она с какими-то истерическими нотками и наконец-то отделилась от окна, лишь чтобы податься вперёд и тем самым заставив Роуз сжаться. Однако Мария словно ничего не замечала — Мария продолжала на обычной громкости, но всё так же яростно: — Это его голову я должна была отрезать сто лет назад, а не Дерека! Это его я должна была порезать на семнадцать кусков тысячу лет назад, а не Тею! Это его надо было столкнуть в ущелье семьсот лет назад, а не Клэр, его придушить пятьсот лет назад, а не Энея, его располовинить полторы тысячи лет назад, а не Артура, его, его, его! Его, понимаешь, Роуз, его, а не их! Понимаешь?!        На этих словах Мария, в течение своего монолога постепенно повышавшая голос, вдруг снова подалась вперёд и резко схватила Роуз за плечи. Роуз, не ожидавшая такого порывистого жеста, совершенно сжалась и в ужасе уставилась в полубезумные, жутко горящие ярко-красные глаза Марии. Нет, эта девочка перед ней — вовсе не такая же девочка, как она сама; это какое-то страшное чудовище из сказки — вот кто она, эта пугающая девочка!        Чувствуя, как на неё давит взгляд Марии, Роуз, совершенно парализованная испугом, наконец, с трудом выдавила:       — Н-не понимаю... Кого — "его"?        Мария пару секунд продолжала буравить её всё тем же безумным взглядом — и вдруг её черты разгладились, придав лицу выражение невинного удивления. Всё ещё не отпуская плеч Роуз, Мария слегка наклонила голову вбок и спокойно, точно само собой разумеющееся, произнесла:       — Как кого? Отца, конечно же.        От такого ответа глаза Роуз широко распахнулись — и, наконец-то собрав в себе силы, она порывисто отпихнула Марию от себя. Та, впрочем, не слишком-то сопротивлялась: отступив на шаг, чтобы удержать равновесие, она спокойно взглянула на испуганную повелительницу в ответ. А Роуз, тяжело дыша, только и смогла, что пролепетать:       — Как — отца?..        Угол наклона головы Марии увеличился.       — Так — отца, — невозмутимо отозвалась она, пожимая плечами. Затем она слегка прищурилась и продолжала: — На самом деле я думала об этом уже давно — что его система неправильная. Я подумывала об этом и семьсот, и пятьсот лет назад — но в позапрошлой войне, наблюдая за ними, окончательно убедилась: отец заслуживает смерти. В конце концов, именно отец...       — Но это неправильно! — истерически перебила Роуз, прижимая руки к груди. Она часто-часто дышала, чувствуя, как от всех ужасных вещей, сказанных Марией, у неё кружится голова, но не могла молчать и продолжать позволять ей говорить. — Отец — это тот, кто дал тебе жизнь! Отец — это тот, кто тебя любит! Отец — это папа, это...        Роуз перевела дыхание, и этого короткого мига заминки хватило, чтобы на лице Марии возникла снисходительная улыбка.       — "Папа", "любит"? — саркастически переспросила она — и горько хохотнула. — Кого "папа" "любит", Роуз? Меня, которая для него — такая же кукла, как мои куклы для меня? Или, может, тебя? — ядовито заключила она, окидывая Роуз взглядом с ног до головы.        Роуз вздрогнула и невольно напряглась: что именно Мария хочет сказать?       — О чём ты? — опасливо спросила она — и, запнувшись, тихо добавила: — М-мой папа меня любит, я уже тысячу раз говорила...        Сухой хохот Марии пресёк все дальнейшие попытки оправданий. Роуз сжалась сильнее, когда Мария, выпрямляясь и глядя на неё сверху вниз, пугающе спокойно произнесла:       — Любит тебя? Не верю. Я верю, — продолжала она тем же ровным тоном, прикрыв глаза, — что Тея любит меня. Я верю, что Роджер любит Клэр. Я верю, что Эней любит Стеллу. А в то, что твои родители любят тебя, — она медленно приподняла веки и одарила Роуз мрачным взглядом, — я не верю. Ни на йоту.        "Я не верю, что твои родители тебя любят".        Впервые кто-то произносил эти жестокие слова вслух — эту жестокую правду, которую Роуз в глубине души всегда знала, но хранила под тысячей замков. Даже сами родители делали вид, что им не совсем плевать на неё, даже слуги предпочитали держать своё мнение при себе — да что там, даже Мария, которая, конечно же, давным-давно всё поняла, и та тактично молчала. Потому что Мария, тот единственный человек, кто проявлял искреннее участие к Роуз, лучше всех знала: сказанная вслух, эта правда разобьёт ей сердце.        И разбила.        Роуз рухнула на колени, точно марионетка, которой обрезали нити, и в неверии уставилась на Марию. Та продолжала смотреть на неё с жестоким спокойствием, которое так напоминало равнодушие во взглядах её родителей и которое ранило сильнее всего. В груди стало настолько больно, что на глаза Роуз навернулись слёзы.       — Ты... ты лжёшь... — задыхаясь, произнесла она. Так как Мария ничего не говорила, Роуз царапнула ногтями по полу и взвизгнула: — Ты лжёшь!!! — Пара коротких вдохов на грани с всхлипами. — Я знаю, это неправ... это неправда... неправда, неправда, непр... а... а-а... а-а...        В этот момент Роуз окончательно не выдержала и, запрокинув голову назад, разревелась в голос. Она кричала так громко, как не кричала уже давно — Мария в последнее время всегда успевала остановить её до начала истерики. Однако теперь Мария продолжала стоять напротив, не двигаясь и ничего не говоря. И Роуз продолжала задыхаться рыданиями, Роуз продолжала разрывать горло воем, раздирать голосовым связки до хрипоты, давиться воздухом и слезами, точно вот-вот умрёт. И никто, абсолютно никто не пришёл ей на выручку... оставив её совершенно одну...       — ...Ну и ладно! — сипло произнесла она спустя десяток-другой минут, поднимаясь на ноги и остервенело утирая глаза рукавом.        Она догадывалась, что представляет собой жалкое зрелище: зарёванная, с красным лицом, со слабыми, трясущимися коленками и дрожащими губами, с севшим от крика голосом... И всё-таки даже осознавая своё положение, она ничуть не потеряла решимости осуществить внезапно пришедшую в голову задумку. Зло взглянув в равнодушное лицо Марии, Роуз уже громче (горло резануло, словно она прополоскала его гвоздями, а затем проглотила нож) повторила:       — Ну и ладно! Я знаю, что ты лжёшь, и сама сейчас всё проверю... и тогда ты подавишься своими словами... т-т...        Так и не договорив, она резко развернулась и бросилась вон из комнаты. Убегая, она думала лишь об одном: надо проучить эту гадину, надо показать ей, что её слова — это полная ложь! Ведь не может быть, чтобы родители Роуз не любили её, не может быть, не может, не может, не должно быть!..        Убегая, Роуз и не догадывалась, в каком состоянии оставила Марию. Она могла представить, как та провожает её долгим задумчивым взглядом, — но она и не подумала бы, что пару секунд спустя Мария согнётся пополам и, зажав рот рукой, зарыдает не менее горько, чем она сама, покидая эту комнату...        Роуз шла к спальне матери уверенно, полностью игнорируя робкие попытки редких встреченных служанок её остановить. Она направлялась туда с конкретным твёрдым намерением: распахнуть дверь и, бросившись к маме с объятиями, вырвать у неё признание в любви. Чего бы ей это ни стоило, она это сделает. Чего бы ей это ни стоило...        Однако её планам не было суждено воплотиться в жизнь: проходя мимо одного из залов, Роуз неожиданно услышала дорогой сердцу голос из-за створок слегка приоткрытых дверей. Роуз просияла. "Теперь не придётся идти так далеко!.. — торжествующе подумала она и, прислушавшись, с робкой радостью осознала: — И да, это мама разговаривает с папой?! Значит, я могу их обоих!.."        С такими мыслями Роуз, предвкушая счастливое воссоединение и практически забыв о ссоре с Марией, сделала осторожный шаг в сторону двери. Ноги, так послушно донёсшие досюда, теперь стали словно ватные и отказывались ей служить, так что каждый десяток сантиметров давался ей с трудом. Однако в конце концов расстояние до дверей было преодолено, ладонь Роуз легла на ручку... и по её телу прошла волна тока от того, что она услышала по ту сторону.       — Говорю тебе, Джордж, я не желаю оставаться в этой дыре ни минутой более! — раздался возмущённый возглас матери Роуз. — Находиться в городе, где шастает какой-то псих? А может, ты хочешь, чтобы в следующий раз в коробке нашли мои пальцы, а? — Язвительный смешок. — А что, тогда легально можно найти себе новую жену — какую-нибудь молодую шалаву из пачки тех, которые вертятся вокруг тебя, да?        За её вопросом последовал тяжёлый вздох.       — Не говори ерунды, Летиция, — устало попросил отец Роуз. — У меня ещё остались тут дела, так что я должен оставаться в этой, как ты выразилась, "дыре", но... Это вовсе не значит, что тут обязана находиться ты. В конце концов, — его тон едва уловимо потеплел, — ты у меня одна. Я позабочусь о том, чтобы твои вещи сейчас же упаковали для отъезда... В конце концов, ты...        "Почему только "ты"? — подумала Роуз, чувствуя, как внутри всё холодеет. — А как же я? Неужели мама оставит меня в опасном городе, где "шастает какой-то псих", где находят чьи-то пальцы в коробке? Неужели ей всё равно? Неужели они с папой даже не подумают обо мне?"        И Роуз напрягла слух, жадно вслушиваясь в дальнейший разговор. Однако напрасно: до самого конца родители так ни разу и не упомянули её даже среди "вещей". Словно она не представляла никакой ценности. Словно она не имела значения. Словно её вовсе не существовало.        Наконец, Роуз убрала руку от ручки и медленно отступила от двери. В её голове было пусто, абсолютно пусто. Слёз, эмоций — ничего больше не оставалось в её высушенной недавним взрывом чувств душе. Ещё пару секунд она пустым взглядом глядела на дверную ручку, а затем молча развернулась и тихо, словно привидение, двинулась прочь от гостиной.        От родителей, которые так и не вспомнили её и которым она не нужна.