Девять джиннов

       Этим утром погода выдалась так себе: вместо дарящих надежду солнечных лучей небом правили сплошные серые облака, унылые, точно настроение самой Марии, идущей под ними. И ладно бы из них выпала хоть жалкая капля дождя — так нет же, всю влагу они жадно держали в себе, не желая выполнить своё первое предназначение даже в этом. Точно их главной целью действительно было давить на Марию, уничтожая последние крупицы оптимизма, которые она с таким трудом старалась в себе сохранить... Впрочем, когда она, как обычно проскользнув в особняк через чёрный ход, проходила мимо кухни, по радио за дверью говорили, что к середине дня прояснится. "Да уж, хотелось бы..." — подумала тогда Мария.        Ведь ей к вечеру как никогда нужна была вера в лучшее. Иначе ещё одного разочарования она просто не выдержит.        На подходе к комнате Роуз, своей финальной цели, Мария всё-таки невольно замедлила шаг, а у самой двери и вовсе остановилась в нерешительности, прежде чем войти. Вчера, когда Роуз её особенно донимала, она... вспылила, мягко говоря. А откровенно — надавила на её самую больную мозоль. Это поведение было одним из наиболее гадких по личной шкале гадкости Марии, и она, честно-честно, старалась так никогда и ни с кем не поступать, но вчера... Вчера она была в ужасном состоянии после разговора с Роджером и сорвалась. И это вовсе не было оправданием того, как она разбила последнюю веру Роуз в иллюзии, которые позволяли ей выжить. Прекрасно осознавая, что натворила, и чувствуя себя ужасно виноватой, Мария просто не могла решиться после чего-то подобного показаться Роуз на глаза.        Однако же Роуз — её повелитель, и они не могут не взаимодействовать. Именно поэтому рано или поздно Мария должна предстать перед Роуз. И, будучи из них двоих более разумной и взрослой, она просто обязана сделать первый шаг к примирению. Объясниться и поддержать Роуз после краха иллюзий.        Мысленно повторяя это, как мантру, Мария сделала глубокий вдох — и осторожно открыла дверь.        Последние надежды, что диалог отложится ещё на некоторое время, рухнули, когда Мария обнаружила Роуз в столь ранний час не спящей, а сидящей на кровати, обхватив колени и уткнувшись в них носом, и уже одетой (причём, как заметила Мария, довольно небрежно — служанки одевали Роуз гораздо аккуратнее). Когда Мария зашла, Роуз быстро подняла голову, и Мария едва не содрогнулась оттого, насколько красные и распухшие у неё глаза... и насколько мрачный, тяжёлый и серьёзный у них взгляд. Прикрыв за собой дверь, Мария сделала шаг в комнату и, выдавив неловкую улыбку, пробормотала:       — Доброе утро... Рановато ты сегодня проснулась...        Роуз вместо ответа некоторое время смотрела на неё, не отрываясь, и Мария всё-таки поёжилась: это состояние слишком сильно отличалось от её обычной манеры. Слишком серьёзное и мрачное, совсем не похожее на типичные капризы. Наконец, Роуз отрывисто вздохнула и неожиданно хрипло произнесла:       — Покажи мне их, Мария.        Мария растерянно моргнула. Даже со своим многовековым опытом джинна без контекста она совершенно не поняла, чего от неё хотят, и вопросительно уставилась на Роуз. Та, однако, лишь продолжила буравить её испытующим взглядом, поэтому Марии в конце концов не осталось ничего, кроме как склонить голову набок и осторожно уточнить:       — Показать кого?..        Роуз нетерпеливо нахмурилась, и Марии от этого стало немного легче: это уже больше походило на её обычное выражение. Впрочем, Роуз тут же устало выдохнула и, отворачиваясь, мрачно буркнула:       — Ну этих твоих... любящих... — на этом слове её голос стал настолько тихим, что, наверное, с человеческим рефлексами его бы было просто невозможно различить. А Роуз, вновь отрывисто вздохнув, торопливо продолжала: — Ты вчера говорила про всяких разных, вот я и подумала... Я ведь, — она сжалась и опустила глаза на пальцы ног, — наверное, никогда и не видела реально ничего такого... только в мультиках... и вот я хочу узнать, правда ли... они и правда существуют же, да?        С этими словами она вновь обернулась к Марии, и по спине той прошла волна тока от её измученного, полного боли и мольбы выражения. Мария сглотнула: этим непривычным взглядом Роуз как бы без слов говорила, что, увидь она всё это своими глазами, возможно, к ней когда-нибудь вернётся та разрушенная надежда, которой она жила все эти годы... Нет, не так: сломанные вещи не возвращаются — а вот новые на их месте появиться действительно могут. И теперь тусклые зелёные глаза Роуз ясно говорили, что именно с их помощью она сможет двигаться дальше.        Мария прекрасно всё это видела. Видела и понимала, что, как виноватой в крушении светлых иллюзий Роуз, именно ей нужно провести этого ребёнка к новому пути. Однако...        Мария закусила нижнюю губу и опустила голову. Пару секунд она сосредоточенно глядела в пол, тщательно подбирая следующие слова, — и, наконец, глубоко вдохнула и медленно, осторожно начала:       — Ты уверена, Роуз? Для этого тебе придётся пойти со мной на мои патрули, а они очень, очень опасны для обычного человека, особенно ребёнка... К тому же, ты буквально вчера говорила, чтобы я их прекратила...        Роуз отпустила колени и сделала нетерпеливое движение в сторону Марии.       — Но ты не захотела же! — возмущённо воскликнула она — и тут же, стушевавшись, вновь отвела взгляд и пробормотала: — Сегодня, вон, опять всю ночь где-то гуляла... Значит, почему-то они для тебя важны, да? Ну и я подумала...        Роуз оборвала себя на полуслове и, помотав головой, вновь повернулась к Марии с подобием прежнего сердитого выражения. На заинтересованный, даже заинтригованный взгляд собеседницы она выпрямилась и, скрестив руки на груди, безапелляционно заявила:       — К тому же, я не поверю, что они прямо такие опасные! По крайней мере, для тебя. Ты ведь, — она обвела комнату взглядом, — так круто победила все мои ожившие игрушки, да и каждое утро без проблем возвращаешься. Если бы что-то было тебе не под силу, ты бы была хотя бы минимум раненая.        Сказав это, Роуз окинула Марию гордым, торжествующим взглядом, точно считала, что разбила все её аргументы. Мария на это могла лишь криво улыбнуться. "Ну, технически она, конечно, в некотором смысле права, — подумала она. — Я действительно не возвращаюсь с патрулей, скажем, без руки, как Дерек, а мелкие раны легко залечиваются сами... Но всё-таки есть кое-какая проблема".       — Знаешь, Роуз, — со вздохом начала она, назидательно скрещивая руки на груди и прикрывая глаза, — одно дело — провести патруль самостоятельно, и совсем другое — с человеком. Одна я могу беспокоиться — вернее, не беспокоиться — только о себе. С тобой же, — Мария медленно приподняла веки, а затем подняла глаза на Роуз, — мне придётся думать ещё и о тебе...        Роуз вздрогнула. На секунду её лицо исказилось болью, а рука, в какой-то момент повисшая вдоль её тела, ухватилась за одеяло. Однако не успела Мария скользнуть по ней сочувственным взглядом, как на лице Роуз возникло обычное капризное выражение, и она, быстро соскочив с кровати, упёрла руки в бока и обиженно поинтересовалась:       — Ты считаешь меня об-бузой т-тоже?        На последних словах её голос всё-таки дрогнул, и у Марии сжалось сердце: она поняла, что Роуз вчера исполнила свою угрозу и действительно пошла к родителям, где из их уст узнала страшную истину. Чувствуя, что идёт по тонкому льду, Мария отвела взгляд и, поджав губы, осторожно начала:       — Проблема вовсе не в тебе... Точнее, — быстро поправилась она, краем глаза заметив движение Роуз в свою сторону, — не конкретно в тебе как тебе, а скорее в том, что ты — человек. Понимаешь ли, Роуз, — увереннее продолжала она, когда Роуз остановилась в паре шагов от неё и одарила недоумённым взглядом, — хоть мы с тобой и выглядим практически одинаково, человек и джинн — всё-таки разные существа. Дело не только в том, что мы можем исчезать в сосуде, но и в том, что мы физически сильнее вас, а ещё у нас острее рефлексы и ускоренная регенерация. То есть, грубо говоря, даже самый сильный борец-человек не сумеет дать отпор даже мне, — "Особенно мне", — не сдержалась и мысленно добавила она, а затем в очередной раз вздохнула, — не говоря уж о нормальном человеке вроде тебя. И, к сожалению, не все джинны сейчас дружелюбны — напасть могут, дважды не думая.        С этими словами Мария развела руками. Объяснение ей самой показалось достаточно убедительным, тем более она ни в одном моменте не солгала: она действительно считала ночные патрули опасными для человека, всегда отговаривала даже самых настойчивых своих повелителей, предпочитая ходить одна, и никогда не понимала тех джиннов, которые с этим не справлялись. "Война девяти джиннов — дело исключительно джиннов. Как бы люди ни хотели помочь", — говорила она.        Впрочем, не было похоже, что Роуз подобное мнение устраивало.        Роуз пару секунд пристально вглядывалась в спокойное лицо Марии — и вдруг упрямо топнула ногой и прокричала:       — А я всё равно пойду сегодня с тобой!        Мария вздрогнула и удивлённо уставилась на Роуз. Та стояла вся красная и сердито пыхтела, всем своим видом показывая, что ни за что не примет ответа "нет". Мария даже поразилась подобной наглости и безрассудству. "Впрочем, возможно, она просто ребёнок и не понимает рисков, даже если их ей описать..." — сделала вывод Мария. Твёрдо решив быть максимально терпеливой, она выдохнула и начала:       — Роуз, ты, видимо, не понимаешь. Ты же из окна не прыгаешь, потому что знаешь, что сломаешь ноги или шею, верно? Вот тут ровно то же самое: ты просто лезешь в ок...       — А вот и прыгну! — вдруг перебила Роуз, снова топнув ногой. Когда Мария поражённо уставилась на неё, Роуз зло скрипнула зубами и повторила: — Вот и прыгну!.. Мне, — начала она, переведя дыхание, — терять уже нечего — могу и прыгать сколько угодно! И вообще, — она резко положила палец на губы Марии, видя, что та хочет что-то сказать, — это из-за тебя и твоих слов я не знаю, что мне делать, так что ты должна сделать, как я говорю! Прими последия и возьми ответность! — заключила она, убирая руку от лица Марии, — лишь чтобы вновь положить её на пояс.        Мария моргнула — а затем не сдержалась и фыркнула.       — Ты хотела сказать, принять последствия и взять ответственность? — с улыбкой уточнила она.        Роуз обиженно поджала губы.       — Не придирайся... — проворчала она, отводя взгляд.       — А вообще знаешь, пытаться давить на вину — это очень дешёвый способ манипуляции, Роуз! — заявила Мария, убирая руки за спину. "Впрочем, учитывая, что я уже чувствую себя виноватой, — очень даже действенный", — с невесёлой улыбкой мысленно добавила она, слишком ясно осознавая, что в нынешнем состоянии Роуз действительно может просто выпрыгнуть из окна, лишь бы привлечь внимание — уж больно отчаянный у неё был вид. После недолго молчания выражение Марии стало сосредоточенным, и она тихо продолжала: — И да, ты понимаешь, что, даже если пойдёшь со мной, далеко не факт, что увидишь кого-либо из тех, кого я упоминала? В конце концов, у меня вполне конкретные планы, и ради тебя у меня нет времени их менять...       — Это неважно! — уверенно заявила Роуз. На заинтересованный взгляд Марии она положила руку на сердце и объяснила: — Пусть я и не увижу всех этих "любящих" — зато я наконец-то пойму, что в этих ночных прогулках ищешь ты!        От подобного заявления глаза Марии широко распахнулись. Несколько секунд она смотрела в полное упрямства, вечно недовольное лицо Роуз с растерянностью — а затем это чувство сменилось чем-то похожим на уважение. "Мне кажется, или это можно считать за то, что она выросла? — подумала Мария, глядя на Роуз с любопытством, точно видела впервые. — Раньше она бы не подумала ни о ком, кроме себя... Или она просто ищет себя, когда её оттолкнули родители?"        Как бы то ни было, поведение Роуз было явно необычным, вернее даже — нестабильным. И, не до конца уверенная, как именно с такой Роуз обращаться, и к тому же всё ещё чувствуя себя перед ней виноватой, Мария, наконец, сдалась. Положив руку на лоб, она окинула повелительницу оценивающим взглядом, подёрнула плечами и ответила:       — Что ж, ладно, как скажешь. Знаешь, обычно я не беру повелителей на свои патрули, но, если ты так хочешь — сегодня я готова сделать для тебя исключение. Уж постарайся, — с ухмылкой добавила она, видя, как просияла Роуз, — не слишком путаться у меня под ногами, ладно?        Роуз, довольная донельзя, высунула язык.       — То же самое могу сказать тебе! — самоуверенно заявила она.        И пока она ликовала, Мария могла лишь посмеиваться себе под нос. "Что ж, пусть будет так, — думала она, вполуха слушая, как (излишне демонстративно) оживившаяся Роуз рассуждает, что стоит взять с собой на выход, и рассказывает, что специально ради этого не спала всю ночь. — Возможно, это и правда пойдёт ей на пользу. Тем более... — Мария перевела взгляд на окно: из-за облаков показался первый неуверенный луч солнца, заставляя её улыбнуться чуть теплее. — Я всё же немного слукавила".        Да, слукавила. Ведь на самом деле, в каком бы отчаянии она ни была после встречи с Роджером, у неё всё ещё оставались другие пути — и на один из них она этой ночью успела выйти.        ...Где-то на противоположном конце города, под лениво накрапывающим дождиком, среди листвы и ароматных белых роз мокла одинокая тряпичная кукла.

***

      — И всё-таки в последнее время он как-то отдалился...        Именно это пробормотала Мариса, стоя у дверей кабинета, из которого только что вышла, и рассеянно глядя в экран мобильника. Там, в открытом диалоге с Джеком, красовалось следующее сообщение:        "Прости, Рис, сегодня не могу дождаться тебя после уроков и пойти домой вместе, срочно вызвали на работу. Постарайся не идти одна, хорошо? Позвони родителям, так надёжнее"        Читая это, Мариса ощутила укол нехорошего предчувствия. Да, Джека и раньше могли вызвать на работу, в этом не было ничего странного... если бы не два "но". Во-первых, из-за всей этой ситуации с неуловимым маньяком многие заведения их города закрылись на неопределённый срок, и в первую очередь те, где легче всего было найти подработку несовершеннолетнему школьнику, коим и являлся Джек. Во-вторых, и, пожалуй, даже более главное... Джек в последние пару дней стал каким-то более скрытным.        Марисе хотелось бы думать, что ей просто показалось, но интуиция настойчиво твердила ей не верить всему, что ей говорит её самый близкий друг. Вчера, например, он вернулся из школы в очень, очень подавленном состоянии, которое просто не могло быть результатом очередной угрозы директора... по крайней мере, только её. Мариса не могла объяснить этого логически, она просто чувствовала — и, наверное, слишком хорошо знала Джека. К тому же, тот раз, когда он на днях вдруг без объяснения причин куда-то ушёл из дома, оставив часы, подарок родителей и по совместительству сосуд Энея, на столе в гостиной, а не, как обычно, где-нибудь в шкафчике на работе...        Со всем этим определённо что-то было не так.        Думая обо всём, Мариса невольно обхватила висящий на шее кулон пальцами и принялась задумчиво вертеть его в руках. А в следующий миг в её голове раздалось хмыканье Стеллы.       — Да уж, твой парень действительно стал какой-то скрытный, — заметила она — и тут же с дружеской иронией поинтересовалась: — Думаешь, он тебе изменяет?..        От подобного комментария пальцы Марисы застыли — а затем на её щеках выступил румянец, и она вполголоса, чтобы никто не слышал, возмущённо выпалила:       — Не говори ерунды, Стелла! Никакой Джек мне не парень... Хотя, — продолжала она ещё тише и уже скорее грустным тоном, отводя взгляд в сторону, — сложно спорить: он действительно как будто перестал делиться со мной переживаниями, которыми раньше непременно бы поделился... Как будто у него появился какой-то другой человек, кому можно было бы всё рассказать...        Пальцы Марисы сильнее сжались на кулоне. Стелла усмехнулась.       — Великая Венера, да у нас тут подругу детства, кажется, променяли на новую знакомую... — произнесла она, заставляя Марису фыркнуть.        Однако не успела Мариса ей что-либо ответить, как из класса, у двери которого она волей случая застыла, послышалась мелодия известной рок-баллады. Мариса вздрогнула: ей понадобилась пара секунд, чтобы осознать, что это просто чей-то звонок на телефоне. В любой другой ситуации она бы смутилась и поспешила уйти подальше, чтобы не подслушивать чужие разговоры... однако не теперь, когда в этой школе, скорее всего, устроил базу маньяк.        Именно это обстоятельство заставило Марису затаить дыхание и, сделав знак Стелле рукой (впрочем, непонятно, могла ли та его заметить), прислушаться.        Сначала Мариса не могла ничего толком разобрать: мало того, что дверь кабинета была достаточно толстой, так ещё и говорящий, судя по всему, находился довольно далеко от неё — и, кажется, прикрыл рот рукой, чтобы уж точно невозможно было услышать. В нынешних условиях уже этих предосторожностей хватало, чтобы выглядеть подозрительно. Мариса нахмурилась и напрягла слух сильнее. "Ничего не понимаю... — наконец, сделала неутешительный вывод она. — Разве что что, кажется, говорит женщина... мисс Кроу?"        Да, чем дольше Мариса слушала, тем больше укреплялась её уверенность: в кабинете наук действительно находилась мисс Кроу, учительница биологии, и что-то взволнованно обсуждала с кем-то по телефону... или же?..       — ...Я понимаю!        Мисс Кроу возвысила голос настолько неожиданно, что Мариса вздрогнула, чётко услышав её слова. И дело было не только в том, что её застала врасплох смена громкости: нет, в том, как выкрикнула это "Я понимаю!" мисс Кроу, слышались нотки истерики, раздражения и даже... нетерпения? Кулаки Марисы сжались от волнения. А мисс Кроу, вновь понизив голос, хоть уже и не до прежнего уровня, продолжала:       — Ты же знаешь, у нас нет... Нет, я понимаю, но... послушай... да, да, я знаю, знаю, что Аманде хуже... я и так делаю всё, что в моих силах! Прекрати... нет, я знаю, но...       — ...О, Мариса?        Мариса едва не вскрикнула от неожиданного обращения и быстро обернулась к говорящему. В паре метров от неё стояла, поправляя сумку на плече, её новая приятельница Дария, и мерила её вопросительным взглядом. И было отчего: стоя у дверей кабинета наук чуть ли не приложив к ним ухо в попытке разобрать, о чём там говорит мисс Кроу, Мариса наверняка выглядела максимально нелепо. А уж испуг, явно отразившийся на её лице (Мариса никогда не блистала умением скрывать свои эмоции...), и вовсе делал её подозрительной.        То, что она производила именно такое впечатление, лишь подтвердила дальнейшая реакция Дарии: та склонила голову набок и, окинув её недоверчивым взглядом, осторожно поинтересовалась:       — Чем ты занимаешься?        Мариса спешно изобразила на лице неловкую улыбку и торопливо отделилась от стены, сделав вид, что просто решила пойти навстречу Дарии.       — Да так, слегка задумалась... Друг, с которым я обычно хожу до дома, сегодня закончил раньше и ушёл по делам, — нашлась она, оказавшись уже совсем рядом с Дарией, и её улыбка стала пусть и более смущённой, но менее натянутой. — А одной сейчас ходить страшновато — говорят, Грейс, возможно, прямо из школы похитили! Вот, думаю теперь, стоит ли отрывать родителей от работы, чтобы меня встретили...        В следующие пару секунд Мариса, неловко посмеиваясь, в волнении вглядывалась в лицо Дарии, пытаясь угадать, поверила ли та её объяснению. А Дария несколько мгновений глядела в пол и хмурилась, точно взвешивая её слова. Наконец, она медленно кивнула и ответила:       — Да уж, и правда, страшно сейчас одной даже из школы возвращаться... Ты... — она быстро подняла глаза на Марису и, запнувшись, тут же опустила их снова и уже более тихо спросила: — Ты, кстати, где живешь? Далеко?        Мариса растерянно моргнула: из-за того, что она всеми мыслями была сосредоточена на разговоре мисс Кроу, она как-то не ожидала, что её собственный диалог повернётся в подобном направлении. И, чувствуя, куда именно всё идёт, но не до конца уверенная в этом, Мариса осторожно ответила:       — Ну, не очень близко — на соседней улице с "Мартом"... А что, ты думала пойти вместе? — с улыбкой уточнила она, убирая руки за спину и заглядывая Дарии в лицо.        Дария на это слегка покраснела (Мариса едва сдержалась, чтобы не хихикнуть: её новая приятельница такая очаровательно стеснительная!) и, обхватив рукой плечо и старательно отводя глаза, коротко кивнула.       — Ты же проходишь через перекрёсток у вокзала, верно?.. Мне там поворачивать налево, так что, наверное, мы могли бы дойти вместе... Тем более я всегда одна хожу...        Сказав это, Дария замолкла. Мариса вновь моргнула — но уже в следующий миг хихикнула в кулак. Когда Дария подняла на неё слегка обиженный взгляд (при этом крайне забавно поджав губки), она помотала головой и с улыбкой ответила:       — Да нет, ничего. Просто не нужно так стесняться, особенно если ты с предложением своевременно! Тогда, если у тебя нет больше дел в школе, пойдём?        Мариса улыбнулась и приглашающе повела плечом в сторону лестницы. Дария наконец-то подняла голову и, всё ещё слегка смущённая, с явным облегчением кивнула. Мариса постаралась не слишком выдать сочувствие, зародившееся у неё в груди. "Учитывая всю эту ситуацию, наверное, и правда очень тревожно было всё это время ходить одной..." — подумала она, косясь на Дарию, пока они спускались вместе по лестнице. Подобные мысли даже на секунду заставили её ощутить гордость за себя — в конце концов, не каждый день она помогала кому-то, сразу же видя результат! И, игнорируя комментарии Стеллы на тему "Ты тоже нашла вместо своего парня новую подружку? Вот так отомстила!", Мариса вышла из здания с Дарией.        Не успели они дойти до школьных ворот, а она уже нажала на "Отправить" в диалоге с Джеком.        "Не волнуйся, я встретила Дарию, идём из школы вместе, нам как раз по пути :)        Кстати прямо перед этим я случайно подслушала разговор мисс Кроу (биологички) с кем-то по телефону (?). Она в кабинете наук с кем-то ругалась и говорила про какую-то Аманду которой хуже, надо это подробнее обсудить когда все соберёмся"

***

       Прочитав сообщение, Джек слабо улыбнулся. Конечно, это не так надёжно, как родители Марисы, но, по крайней мере, она не одна. "А они неплохо так сблизились с этой Дарией..." — подумал он, откидываясь на спинку стула, и, подставив лицо солнечным лучам, с облегчением вдохнул аромат роз и свежести.        Однако уже в следующий миг между его бровей появилась хмурая складка.        "Мисс Кроу, значит? — подумал он, и пальцы его лежащих на коленях рук непроизвольно сжались. — Это, возможно, действительно важно... Надо обязательно сказать Анне".        О да, Анне. Той самой, к которой он сорвался при первой же возможности, прикрывшись подработкой, и которую теперь в лёгком нетерпении и волнении ожидал за столиком в саду. С самой встречи с мистером Шеффилдом и мистером Любеком Джек был как на иголках: чувствуя горькое разочарование, он буквально разрывался от желания поделиться случившимся с кем-нибудь. Однако по какой-то причине в тот день он ни словом не обмолвился о том, что конкретно произошло между ним и мистером Любеком, — только упомянул, что видел их с мисс Кроу, не более. И, откровенно говоря, он сам до конца не понимал причину подобного поведения. Не хотел нагружать друзей своими проблемами? Но тогда зачем ему так понадобилась Анна? Потому что перед ней нет смысла скрываться — она всё равно узнает? Или, может, потому что она при этом всё ещё чужой человек, безразличный и беспристрастный? В любом случае...       — А вот и я! Прости за ожидание.        ...именно в этот момент сама Анна показалась из-за куста жимолости.        Джек быстро выпрямился (сидеть развалившись ощущалось в её обществе просто неприличным) и поднял было руку в приветственном жесте — но вовремя вспомнил о бессмысленности любых визуальных сигналов и поздоровался на словах.        А Анна тем временем уверенно шла по тропинке, слегка постукивая по плитке тростью, и в её походке было столько уверенности, сколько не увидишь в походке некоторых зрячих. При этом она была не одна — она была во главе процессии из Теодоры, сопровождающей её, точно верная горничная, и, собственно, настоящей горничной, Изабель, толкающей перед собой тележку с подносом.        Приблизившись к столику, Анна приставила трость к ножке рядом с собой и, скользнув пальцами по спинке стула, уверенно заняла место напротив Джека. Теодора привычно остановилась за её плечом, а Изабель тем временем буквально со скоростью звука расставила на столе чайник, чашки и вазу с конфетами, после чего разлила чай по чашкам, не расплескав ни капли на белую столешницу. Закончив, она коротко поклонилась и не менее оперативно удалилась. Джек одарил вопросительным взглядом сначала чайный набор перед собой, затем — Теодору. Та раздражённо выдохнула.       — Я бы и рада помочь, но даже я осознаю, что буду ей только мешать, — объяснила она.        Джек в ответ промычал что-то сочувственно-понимающее, а Анна хихикнула. Затем она взяла чашку и, подув и даже не поднимая век, вежливо уточнила:       — Надеюсь, тебя не смущает это место встречи? Сегодня просто чудесная погода, — объяснила она и отпила совсем немного чаю. — После дождя так свежо, в самый раз после полутора часов в духоте за занятиями пианино...        Джек автоматически мотнул головой.       — Всё в порядке, на свежем воздухе действительно хорошо... — рассеянно ответил он — и, вдруг осознав, что ему сказали, удивлённо моргнул и переспросил: — Погоди, пианино? Ты занимаешься музыкой?        Анна пожала плечами.       — Ну, я не профессионал, но да, занимаюсь, — подтвердила она, вновь изящным жестом поднеся чашку к губам. В следующий миг они дёрнулись в подобии хитрой усмешки, и она заметила: — Может, ты и думаешь, что я целые дни провожу за чаепитиями, но вообще-то я очень даже занятая — практикуюсь на пианино, учу ровно те же предметы, что и ты в школе, пусть и по особой программе — впрочем, местами даже углублённее. Сегодня, например, — она отставила чашку на стол и откинула волосы назад, — у меня день иностранных языков и музыки. А вчера я занималась естественными науками...        Услышав словосочетание "естественные науки", Джек помрачнел: на него резко навалились воспоминания о событиях, из-за которых он сегодня пришёл. Теодора заметила это первой и, легонько коснувшись её плеча, обратила внимание и Анны. Та вмиг посерьёзнела. Подавшись вперёд, она спросила:       — Итак, по какой причине ты хотел увидеть меня сегодня, Джек? Случились какие-то подвижки по нашему делу?        Джек замялся и окинул лицо Анны неуверенным взглядом: то как всегда оставалось абсолютно непроницаемым, а открывшиеся пустые глаза делали его и вовсе жутковатым. Джек сглотнул. Он совсем не хотел её обидеть, но от одного её вида сумятица в его голове превратилась в самую настоящую кашу, и он даже не был уверен, с чего именно начинать. А Анна продолжала терпеливо ждать его ответа, вперив "взгляд" невидящих глаз...        Наконец, Джек сделал глубокий вдох и, опустив взгляд в землю, начал:       — И да, и нет. Наверное, я отвлёк тебя от дел скорее по личным причинам, и за это мне очень стыдно, но...        И Джек рассказал ей в мельчайших подробностях всё, что произошло вчера до, во время и после встречи с директором.        Анна выслушала его рассказ внимательно, не задавая вопросов и не перебивая... ну, по крайней мере, Джеку хотелось бы верить, что она была внимательна. Всё-таки из-за того, что она не полагалась на свои глаза, мимика у неё была крайне... своеобразная: в течение всего его рассказа она сидела с видом, который можно было описать "между сосредоточенным и рассеянным", повернув лицо куда-то в сторону ближайшего куста роз и изредка беря в руки чашку, чтобы отпить чай. Джек в этот момент был очень благодарен Теодоре, которая своим негодующим видом хотя бы показывала, что слушает, — иначе бы он не знал, как этот монолог практически в пустоту выдержать...        Когда он договорил и, переведя дыхание, наконец-то отпил свой немного подостывший чай, Анна ещё некоторое время молчала, не меняя прежней позы. Наконец, она слегка качнула головой, выходя из оцепенения, и, потянувшись к чайнику, чтобы долить себе горячего чаю, вдруг произнесла:       — Позволь только один вопрос, Джек: ты и правда считаешь, что должен был что-то сделать?        Вопрос настолько поразил Джека, что тот невольно приоткрыл рот, наблюдая, как Анна аккуратно наливает чай в чашку. Способность ясно мыслить вернулась к нему лишь тогда, когда Анна поставила чайник на специальную тарелку в центре стола (Джек не знал, как правильно её назвать). Точно звяканье посуды подействовало на него отрезвляюще, Джек вздрогнул синхронно с её действием и, неверяще глядя на Анну, спросил:       — Что ты хочешь сказать?..        Анна, привставшая для манипуляций с чайником, опустилась на стул и оправила юбку.       — Ровно то, что сказала: ты действительно думаешь, что ты должен выступить против мистера Шеффилда и рассказать другим людям всю правду? Ты действительно считаешь, что это твой долг?        Джек сглотнул: хоть Анна и выглядела по-прежнему непроницаемой, отчего-то ему стало очень неуютно от её тона. Точно она, даже не пользуясь своей способностью, проникла ему под кожу, прямо в самую его сущность. И всё-таки, даже глядя прямо на эту Анну и догадываясь об истинной сути её вопроса, Джек не желал отказываться от своих убеждений. Упрямо сжав кулаки под столом, он как можно терпеливее начал:       — Не понимаю, почему ты зацепилась именно за эту начальную часть. Да и не вижу причин сомневаться в чем-то: в конце концов, я, зная некоторые факты, мог бы сделать вклад в раскрытие...       — Ладно, поставим вопрос по-другому, — вдруг перебила Анна, точно не слышала всего, что он ей говорил. И пока Джек растерянно, но в то же время напряжённо смотрел на неё, она сцепила руки в замок и, сложив их на столе, поинтересовалась: — Почему ты изначально вступил в эту битву? Какое, — она подалась вперёд и попыталась "взглянуть" на него, но направление её глаз всё равно слегка смазалось в сторону его уха, — желание заставляет тебя двигаться дальше?        Джек едва не отпрянул: видеть лицо Анны так близко было по-прежнему неуютно. Однако не только зрительный образ заставил мурашки пробежать по его спине. Говоря ровным тоном, без тени каких-либо эмоций, Анна била в самую суть, задевала самые болезненные точки его души и его воли, и от этого... было жутко. Точно она читала его мысли...        Возможно, именно поэтому у неё появилась именно такая способность от "контракта" с Теодорой?        Тем временем сама Теодора уже некоторое время переводила встревоженный взгляд со своей повелительницы на Джека и обратно. В конце концов, не выдержав его состояния, она протянула руку к Анне — и именно в этот момент Джек нашёл в себе силы заговорить.       — Моё желание — уничтожить несправедливую систему и помочь джиннам, — твёрдо объявил он.       — А до того, как ты о ней узнал? — продолжила допытываться Анна.        Джек помолчал. Наконец, он сглотнул и, отведя взгляд, признался:       — Не дать чему-нибудь случиться из-за этой странной и непонятной войны...        Сказав это, он упрямо сжал губы: больше он обсуждать эту тему не желал. Анна же ещё некоторое время находилась в прежней позе, точно что-то прикидывая. Наконец, она кивнула и, вновь сев ровно, взяла в руки чашку. Пару секунд она держала её в руках, вслушиваясь в звуки дыхания присутствующих и вдыхая аромат чая, — а затем отпила и констатировала:       — Значит, своего желания у тебя не было. Что ж, не могу тебя осуждать, — тут же продолжала она, не давая смущённому и одновременно негодующему Джеку и слова вставить. Её губы тронула лёгкая улыбка, когда она призналась: — В этом мы с тобой похожи: у меня также не было никакого желания для самой себя в этой войне.        Подобное заявление повергло Джека в шок. Широко распахнутыми глазами он в неверии уставился на Анну — и, не прочтя ничего на её безмятежном, безэмоциональном лице, осторожно поинтересовался:       — Не было? Погоди, а как же...        И тут же прервался на полуслове: говорить про слепоту Анны ему показалось грубым и даже несколько жестоким. Теодора за её спиной также сникла: кажется, они с Анной уже не раз обсуждали этот вопрос. Одна хозяйка не выглядела хоть сколько-нибудь смущённой. Спокойно допив чашку чая, она отставила её на блюдце, улыбнулась и, указав пальцем на свой левый глаз, озорным тоном закончила за него:       — ...моё зрение? Ну, не сказать, что я не думала об этом, — беззаботно пожала плечами она — и тут же посерьёзнела. — Но для меня этот вопрос второстепенный. Понимаешь, Джек, — продолжала она, жестом попросив Теодору наполнить ей чашку, — я, можно сказать, родилась с определённым количеством привилегий: я богатая, в остальном вполне себе здоровая, весьма даже неглупая — говорят, ещё и довольно красивая, но тут мне приходится полагаться на чужие слова. — Она невинно хихикнула. — В общем, как видишь, есть чему завидовать. А представь если бы я при всём при этом была ещё зрячей? И вот какой бы идеальной я тогда стала? Это было бы просто несправедливо. А так хоть какая-то компенсация.        Она вновь пожала плечами и, игнорируя нахмурившийся в выражении горечи лоб Теодоры (может, она его и не видела, но, зная её, не почувствовать настрой джинна вряд ли бы смогла), поблагодарила ту за помощь. А Джек, выбитый из колеи её объяснением, только и мог, что покачать головой и полувосхищённо-полуиспуганно пробормотать:       — До чего же ты логична...        Анна усмехнулась.       — Есть такое, — признала она — и, вновь посерьёзнев, продолжала: — Возвращаясь к нашему разговору и моему привилегированному положению, я на самом деле не просто чтобы похвастаться его расписала. Понимаешь, Джек, в этом наше отличие. — Она пересела поудобнее и вновь сцепила руки в замок. — Хоть у нас с тобой и одинаковые желания, но ресурсы на их исполнение совсем не равны. И я говорю даже вовсе не о деньгах или связях — нет, я говорю об эмоциональных ресурсах. Помнишь пирамиду Маслоу?       — Это пирамида потребностей — сначала удовлетворить базовые, а затем уже можно все остальные? — уточнил Джек, потихоньку догадываясь, к чему всё идёт.        Анна кивнула.       — Верно. В нашем случае, — глоток чая, — у тебя не удовлетворена базовая потребность заботы о самом себе. Ты, — она указала на него, но немного низковато, — совершенно не думаешь о том, что, чтобы спасти близких, тебе надо сначала спасти самого себя. Тебе не хватает здорового эгоизма. Когда ты приходишь к синдрому Мессии, сам страдая от давления, — это может лишь тебя погубить, и в итоге ты не справишься, когда действительно будешь нужен, и нужен именно ты и никто другой. Ты к этому моменту уже просто выгоришь.        Джек закусил щёку изнутри. Слова Анны были хлёсткие и по делу, но шли против его убеждений, против того, чем он жил все эти годы... и благодаря чему хоть как-то выживал, пытаясь ощутить свою нужность. Чувствуя, что если не скажет хоть что-то, то просто-напросто расплачется, Джек шумно вдохнул и хрипло поинтересовался:       — ...А у тебя он есть, этот здоровый эгоизм?        Анна вновь кивнула.       — Разумеется, — без тени сомнения ответила она. Чуть подумав, она поправилась: — А может, он у меня уже и не слишком здоровый. Я думаю, я хорошими делами просто подпитываю гордыню — но какая разница, если это и правда помогает людям? Пожалуй даже, — после ещё одной паузы задумчиво добавила она, проводя пальцами по краю чашки, — я, можно сказать, коллекционирую людей в беде.        Джек невольно заинтересованно поднял голову и вопросительно вскинул бровь.       — Это как? — полюбопытствовал он.        Анна горделиво посмеялась себе под нос.       — Это можно понять по тому, какие люди здесь работают, — объяснила она. — Вот, например, водитель, Лесли Брайан — до нас ему отказывали в приёме на работу, как только узнавали, что он был в наркодиспансере. Подсел на таблетки после смерти жены и дочери. Горничная Изабель Картманн, ты её видел, — она нелегальная иммигрантка, бежала из горячей точки, на работу законными путями не попасть. Садовник Бенджамин Кроу — никто не хочет брать на работу пенсионера, а ему нужны деньги, потому что его дочь больна. Грейс Майерс — простая женщина без образования, муж-полицейский бьёт, уйти от него без накоплений некуда — найдёт, а растить маленького сына и содержать племянника надо... Кстати, Джек, ты не прошёл проверку.        От такого резкого перехода и Джек, и даже Теодора удивлённо вскинули головы и, широко распахнув глаза, недоумённо, практически в унисон переспросили:       — ...что?       — Ну, ты же видела, Тея: у него на словах про его тётю вид был виноватый, верно? — обратилась Анна к джинну, полностью игнорируя Джека, точно он резко исчез со стула напротив.        Но, к сожалению, она была права: думая об обстоятельствах жизни тёти, Джек действительно помрачнел. И, получив неуверенное подтверждение от Теодоры (та ответила с явным нежеланием, всем своим видом показывая, как ей не нравится подыгрывать этой шоковой терапии от Анны), Анна с торжествующей ухмылкой повернулась к Джеку — а затем с суровым видом подняла палец вверх.       — Вот об этом я и говорила! — сокрушённо заявила она и покачала головой. — Сколько тебе ни говори, ты будешь в первую очередь думать о других и их обстоятельствах, а не о себе. Но, извини, когда ты сам — сирота с комплексом собственной ненужности, думать о других — самоубийство. Запомни, Джек, — продолжала она, привставая с места, и, потянувшись через стол, надавила ему пальцем на лоб, точно желая втемяшить ему эту мысль физически, — альтруизм — это роскошь. Пока ты не удовлетворил потребность в минимальной заботе о себе, эта роскошь должна стоять чуть ниже в списке твоих приоритетов. Ты же не станешь покупать себе скрипку Страдивари, если тебе нечего есть, верно? Вот тут то же самое.        Закончив так, Анна ещё пару секунд подержала палец у лба растерянного Джека, который не сводил глаз с её руки, а затем вздохнула и вновь села. Теодора криво улыбнулась и отвела глаза.       — Я, конечно, обещала, что оставлю всё тебе, но это и правда было... жестковато... — пробормотала она, убирая руки за спину, чтобы Джек не успел заметить, как они дрожат (напрасно: он успел).        Анна ничего не ответила, лишь молча, с достоинством продолжила пить чай. Повисла неловкая тишина.        Джек некоторое время сидел, не притрагиваясь ни к чаю, ни к сладостям, и с сосредоточенным видом смотрел на свои мутные очертания в глянцевой белой столешнице. Отражённый в золотистом узоре чашки блик солнца практически слепил, но Джек игнорировал его, слишком погружённый в размышления о словах Анны. Правда ли он все эти годы ошибался? Правда ли ему стоило думать не о том, как сделать счастливыми других, а о себе? Правда ли, продолжив в том же духе, он рискует навсегда потерять возможность сделать счастливыми тех, кто ему действительно дорог, — Марису, да даже Энея и Стеллу, к которым он успел привязаться?..        Ещё и Анна с Теодорой молчали, точно давая ему возможность переварить все эти впечатления.        Наконец, Джек отрывисто вздохнул и задал вопрос, который особенно мучил его в течение всего монолога Анны.       — Значит, ты считаешь, что мистер Любек был прав?        Анна ответила не сразу. Прежде она приложила палец к щеке и протяжно хмыкнула, точно раздумывая над формулировкой. Наконец, она пожала плечами и уклончиво ответила:       — Я считаю, что тебе есть над чем подумать в его словах.        Джек невесело усмехнулся, но ничего не сказал. Ещё некоторое время между ними висело молчание.        В какой-то момент Джек вздохнул и, взяв в руки чашку с окончательно остывшим чаем (Теодора дёрнулась было долить ему горячего, но он лишь покачал головой), с сухим смешком произнёс:       — А вообще извини, что так бездарно потратил твоё время...        На это Анна неожиданно сердито отставила чашку на блюдце, так что то жалобно звякнуло, и, скрестив руки на груди, ещё раз хмыкнула.       — Я, конечно, понимаю, Джек, что такие изменения за пять секунд не происходят, но сейчас я бы с удовольствием швырнула тебе конфету в лоб — да только с меткостью у меня, понимаешь, не очень! — недовольно заявила она. На его смущение она устало выдохнула и, положив ладонь на лоб, всё-таки снизошла до объяснения: — Джек, ты вовсе не потратил моё время. Может, у меня расписание и забитое, но я уже говорила, что могу себе позволить благотворительность. К тому же, ты поделился информацией, которая дала мне пищу для размышлений. Например, в очередной раз доказала, что мистер Шеффилд — тот ещё скользкий слизняк, и копать под него правильно, даже если он никоим образом не связан с войной девяти джиннов. Да и ещё кое-что...        Тут Анна неожиданно прервалась на полуслове и вместо каких-либо объяснений вновь отпила чай. Джек хотел было спросить, что именно она хотела сказать, но наткнулся на выражение Теодоры. Та одними глазами (точнее, единственным видным глазом) буквально говорила: "И не пытайся — в таком настроении она будет молчать до победного". Джек считал этот посыл и нахмурился, но в итоге кивнул... и решил пойти другим путём.        "Что могло навести Анну на какие-то мысли?" — спросил себя он, также погружаясь в раздумья. Может, он не такой умный, как Анна, но, если он ещё раз мысленно пройдётся по вчерашним событиям, есть шанс, что он обнаружит какие-нибудь зацепки. Как бы болезненно ни было возвращаться к этим воспоминаниям снова...        И, как ни странно, он нашёл.       — Постой-ка, — вдруг нарушил довольно продолжительную тишину Джек. Когда Теодора подняла на него заинтересованный взгляд, а Анна просто слегка вздрогнула, он взволнованно спросил: — Как, говоришь, зовут садовника? Вернее не так: ты знаешь, как зовут его дочь?        С этими словами Джек вперил в неё испытующий взгляд, хоть я прекрасно осознавал бессмысленность сего действия. А Анна пару секунд сидела неподвижно... и вдруг усмехнулась в кулак.       — О, ты таки обратил внимание? — хитрым тоном поинтересовалась она. И пока глаза Джека распахивались в удивлении, Анна откинулась на спинку стула и невозмутимо ответила: — Верно, Аманда Кроу — старшая дочь Бенджамина Кроу и по совместительству сестра его младшей дочери, Джулии. Той самой, которая преподаёт науки в вашей школе. Как тесен Лейсбург, да?        Её последний комментарий остался без внимания: едва услышав про науки, Джек внезапно осознал страшную вещь. "А ведь тот "ветер", после которого Стелла почувствовала присутствие джинна в школе, кажется, был как раз в районе её кабинета... — в ужасе подумал он. — И Мариса..."       — ...и Мариса сегодня слышала тот странный разговор мисс Кроу по телефону... — против воли озвучил часть своих мыслей он — а затем, побледнев, поднял глаза на растерянных Анну с Теодорой и заключил: — Мариса слышала что-то — и не факт, что об этом не знает Роджер! Анна, я...        Его взгляд забегал от волнения. Внезапно его всего охватило предчувствие чего-то очень, очень дурного — иррациональное, ничем не объяснимое, но такое мучительное, точно он наверняка знал: именно сейчас на Марису нацелился маньяк, держащий в страхе их маленький город. Весь похолодев от этой мысли, Джек резко вскочил с места — и взволнованно произнёс:       — Прости, Анна, но я должен убедиться, что с Марисой всё в порядке! Ты же не...        Анна улыбнулась и покачала головой.       — Вовсе нет. Я думаю, сейчас это самый лучший вариант действий. Не переживай, сейчас я позвоню Изабель и передам инструкции Лесли, чтобы он подвёз тебя поближе к тому месту, где ты собрался её искать.        Джек на секунду застыл — а затем кивнул и, глядя в уверенное, спокойное лицо Анны, с искренней благодарностью произнёс:       — Спасибо.       — ...Его подруга, Мариса, и правда в опасности? — поинтересовалась Теодора, когда Джек вместе с Изабель ушёл. Взгляд, которым она его провожала, был полон тревоги.        Анна сложила руки на коленях и помолчала, прежде чем ответить.       — Не могу сказать точно, но не исключено, — в конце концов произнесла она, покачав головой. Буквально физически ощутив на себе взгляд Теодоры, она пожала плечами и добавила: — В конце концов, мы не можем отрицать, что Роджер действительно обитает в школе и связан с кабинетом наук. Вот только, — Анна постучала пальцами по коленям, — не совсем так, как подумал Джек.        Теодора покосилась на Анну с недоумением. Анна же вместо ответа подняла голову и спросила:       — Кстати, Тея, сколько сейчас времени? Я оставила часы в доме.        Теодора возвела глаза к небу и оценила положение солнца.       — Примерно четверть седьмого, — ответила она.        Анна улыбнулась.       — О, замечательно, — произнесла она, поднимаясь с места. Оправив юбку, она взяла трость и прокомментировала: — Как раз хватит на вечерний сон, чтобы набраться сил перед нашей ночной прогулкой. Ты же, — она протянула руку Теодоре, — помнишь наш уговор, да, Тея?        Теодора смерила её ладонь нерешительным взглядом — а затем устало вздохнула и, беря повелительницу за руку, со слабой улыбкой произнесла:       — Да-да, идём на переговоры вместе. Я своё слово не нарушу, уж верь мне.        Вместо ответа Анна слегка сжала её руку и, кивнув, с улыбкой двинулась в путь домой. Теодора на ходу смерила её задумчивым взглядом, но также ничего не сказала. Слишком хорошо поняла, что не ей спорить с упрямством своей повелительницы.        Перед уходом она покосилась в сторону дальней части сада — ту, где этим утром обнаружила тряпичную куклу, слишком похожую на неё саму.

***

      — К утру я принесу ещё одну.        Вздрагиваешь. Похолодев от этой перспективы, осторожно оборачиваешься: опершись плечом о дверной косяк, Роджер расслабленно и крайне самоуверенно улыбается. Нервно сглатываешь.       — Это и правда так необходимо? — осторожно уточняешь ты, в глубине души надеясь, что ещё есть шанс как-либо этого избежать.        Улыбка исчезает с лица Роджера, и он хмурится, явно считав все чувства, скрывающиеся за этим вопросом. Пару секунд он меряет тебя холодным взглядом — и, отделившись от стены, делает шаг в твою сторону.       — А ты продолжаешь колебаться, я погляжу? — сухо осведомляется он, и его жёлтые глаза сверкают каким-то угрожающим животным блеском, в то время как он неторопливо приближается к тебе.        Ты отворачиваешься, надеясь хоть немного ослабить давление, которое на тебя оказывает его взгляд. Напрасно: ведь, оказывается, его источник — не одни глаза Роджера, а само его присутствие. Отрывисто вдохнув, ты делаешь робкую попытку возразить.       — Нет, просто я не думаю, что это настолько необходимо, учитывая, что у нас уже есть Грейс...        (Которую тебе очень хочется отпустить домой; ты считаешь, что вы и так достаточно поиздевались над бедной, ни в чём не повинной девушкой.)        Однако Роджеру такой ответ определённо не нравится: в следующий миг ты чувствуешь, как натягивается твой пиджак у ворота — а затем тебе и вовсе приходится приподняться на мыски, чтобы хоть как-то удержаться. А Роджер, схватив тебя за грудки и хорошенько тряхнув, заставляет глядеть ему в глаза и, убедившись, что зрительный контакт установлен, с каким-то животным, опасным оскалом начинает:       — Я, кажется, ещё в самом начале понятным языком сказал: в нашем деле никогда не будет достаточно. Я предупредил, что, чтобы набрать достаточно страха людей для противостояния другим джиннам, буду убивать, — и тебя вроде как всё устраивало!.. Или, — его улыбка приобретает издевательский вид, а глаза щурятся, — всё было в порядке, пока это были какие-то незнакомые женщины? А как только под руку подвернулась твоя ученица, всё резко стало аморально, давайте её пощадим и, попугав, отпустим? Так, да? — Роджер расхохотался — и тут же зло продолжил: — А вот и не так! Ты — убийца, и ты с самого начала согласился жертвовать всеми ради своей цели. Или я не прав, Майкл?        Едва Роджер произнёс это, Майкл Любек застыл с бледным, полным ужаса лицом — а затем кивнул, сдаваясь.        Был поздний вечер. Они с Роджером как обычно находились в это время в школе, в кабинете наук (Майкл давным-давно добыл все необходимые ключи), и обсуждали дальнейший план действий. Парой этажей ниже, в маленькой комнатушке в подвале, о которой практически никто из персонала уже и не помнил, находилась их пленница, "заботливо" защищённая звуконепроницаемой стеной, установленной Роджером, пока здесь, наверху, её похитители в очередной раз столкнулись взглядами.        Сверхчеловеческая сила Роджера легко позволяла поднять Майкла, взрослого и достаточно крепкого мужчину, высоко над землёй — однако Роджер умышленно сдерживался, демонстрируя лишь малую долю этой силы и всего-то приподняв Майкла за грудки. Во время таких вечерних встреч они никогда не включали свет, и единственным источником освещения теперь были кислотно-жёлтые глаза Роджера — те самые, которые сейчас так изучающе-опасно скользили по лицу Майкла, ища в нём хоть малейший намёк на нерешительность. На ненужную мягкость. На предательство.        Майкл сглотнул. Сказать, что Роджер его пугал, — не сказать ничего. Однако отрицать, что именно он, Майкл Любек, дал ему зелёный свет на абсолютно любые действия ради исполнения своего желания, было невозможно. Именно он, Майкл, при встрече с Роджером польстился на сладкие слова о возможности изменить прошлое. Именно его желание повлекло все эти ужасные смерти невинных женщин, а затем — не менее ужасное похищение Грейс Холлоуворт. Простое желание вернуть в свою жизнь смысл — смысл в жизнь, поблекшую после смерти самого дорогого человека...        Ещё несколько секунд Роджер мерил его задумчивым взглядом — и, наконец, отпустил, очевидно, удовлетворившись увиденным. Однако не успел Майкл расслабиться, как на его плечо легла рука джинна — и тот с усмешкой заговорил:       — Вот и постарайся ради своей Мэгги, хорошо? В конце концов, — зловещий смешок, остро щекочущий ухо, — лучше её живое и тёплое тело в твоих объятиях, а не раздавленная софитами лепёшка из костей, крови и органов. Да и, — издевательски продолжал он, отстраняясь, в то время как последние кровинки отливали от лица Майкла, — приятнее, наверное, гладить головку с шелковистыми волосами, а не расколотый надвое арбуз с вытекшими мозгами?        Класс заполнился негромким смехом Роджера, а Майкл зажал рот рукой, чтобы сдержать подступившую тошноту. От тех мазков, которые словами сделал Роджер, Майкл живо вспомнил всю картину случившегося: как Мэгги, его невеста, всю жизнь наслаждавшаяся сценой и игрой, в мгновение ока оказалась погребена под рухнувшими софитами; как её изящная фигурка превратилась в невообразимое, уродливое, изломанное нечто; как вместо её лёгкого парфюма последним, что он ощутил от её мёртвого тела, оказался тошнотворный запах крови. От всех этих образов, живо воскресших в его сознании, Майклу стало дурно. Наблюдая за ним, Роджер победно усмехнулся.        А Майкла, погружённого в свои мысли, забила мелкая дрожь. "Да, — думал он, нервно сглатывая, — да, я делаю это ради Мэгги... У неё была целая жизнь впереди... Она заслужила её больше, чем эти убитые женщины... Да-да, она заслужила больше!.. Мэгги важнее... Мэгги..."        Мэгги — самое светлое существо в этом мире, чья жизнь не должна была оборваться так рано.        Мэгги — та, кто вдохновляет людей, которые приходят на её спектакли, вдыхая в застарелые образы жизнь.        Мэгги — та, кто дарит смысл его жизни.        Именно поэтому Майкл должен постараться и отплатить ей той же монетой. Он вновь увидит её светлую улыбку — и плевать, что ради этого пострадают какие-то нерелевантные люди. Главное, что Мэгги снова будет жива, что она получит шанс дожить свою полную ярких эмоций жизнь, не оборванную какой-то дурацкой техникой. А что там случится с другими — неважно. Да, абсолютно неважно. Более того — Майкл уже доказал свою решимость, отрезав пальцы Грейс, — разве после такого останавливаются? Нет, останавливаться слишком, слишком поздно...        Майкл убрал ладонь ото рта — лишь чтобы тут же положить её на лоб и с нервным смешком произнести:       — Да, я делаю это ради Мэгги... И я не стану останавливаться, — заверил он, поднимая тяжёлый взгляд на Роджера.        Губы Роджера растянулись в удовлетворённой улыбке. Кивнув, он произнёс:       — Вот так-то. И даже не думай терять этот настрой, если хочешь ещё раз её увидеть.        С этими словами он махнул рукой на прощание и, как всегда в таких случаях, отправился к окну. Распахнув створки, он впустил в напряжённую атмосферу помещения свежий ночной воздух — а затем его тело охватили потоки ветра, и в мгновение ока его фигура растворилась в них. Однако сам он не перестал быть материальным; это было очевидно по скрипу, которым отозвался подоконник, когда на него ступила нога Роджера.        Уже мгновение спустя свист ветра рассёк ночной воздух за окном, а за ним последовал недовольный шелест листьев на ближайшем дереве в десятке метров от школы, потревоженных его передвижением.        Майкл медленно приблизился к окну и всмотрелся во тьму, перемешанную с тусклым желтоватым светом уличных фонарей. Впрочем, как бы он ни напрягал зрение, не в его физических возможностях было уследить за джинном, так что очень скоро он оставил хоть какие-то попытки и со вздохом закрыл окно.        Он уже собирался идти вниз и нести Грейс еду, но в последний момент, когда он убирал руки от рамы, его взгляд зацепился за собственную ладонь. Пару секунд Майкл стоял, застыв, и смотрел на неё — а затем вытянул руки перед собой раскрытыми ладонями вверх и всмотрелся внимательнее. Он знал, что они сейчас безукоризненно чисты, но никак не мог отделаться от ощущения, что, с того самого момента, как он секатором отделял пальцы Грейс от кисти, на них застыла кровь. Грязная, засохшая кровь, забившаяся в складки на ладонях и под обручальное кольцо, служащее сосудом Роджеру. И эту кровь, как и кровь задушенных Роджером женщин, ему не отмыть никогда.        Ладони Майкла сжались в кулаки, а веки опустились. "Ничего, ничего... — сказал себе он, переводя дыхание. — Всё это неважно. Я готов к этому. Ведь я..."        Веки медленно приподнялись, и взгляд золотистых глаз вновь упал на сжатую в кулак руку, видимую лишь ему одному. Кулак стиснулся крепче в решимости — и Роджер, отправившийся на охоту, практически в унисон со своим повелителем подумал:        "Я сделаю всё ради неё".