Мир, который мы знали

Вы когда ни будь думали, что ненавидите море? А посещали ли вас мысли о самоубийстве любым способом, только не кормлением рыб? Я размышлял об этом все время, пока пересекал необузданные морские просторы, поддаваясь дикой качке. Как мог забыть, что у меня никудышный вестибулярный аппарат? Весь чертов путь болела голова и дико тошнило. Казалось, что я выблевал целое море! Состояние было настолько безнадежным, что от меня держались подальше все пассажиры, боясь, что остатки несчастного желудка окажутся у них на штанах. Защитник души Джона чуть не умер от качки, как вам история о великом спасении? Глупая и неромантичная, зато правдивая. Поэтому как только я почувствовал под ногами твердую землю, то упал на колени и чуть не расцеловал её. Погода в стране лучших авто порадовала мою выкрученную на изнанку душу гораздо больше чем можно было ожидать: ненастье отступило от Германии, последние теплые дни немцы смаковали на улице, стараясь гулять как можно больше, жадно впитывая уходящие солнечные лучи. Падающие красные и золотые листья скользят по земле, украшая пестрые старинные дома. Один лист приземлился на лавочку, где я сидел и отходил после длительного прибывания на воде. Он напомнил мне загорелые накаченные руки, которым я когда-то помогал брать верные лады. С тех пор как Джон ушел, дни стали длинней, тягучей. Горячие смуглые руки исчезли, не успел я услышать зимние песни и с тех пор жаждал той минуты, когда увижу их. Глупо брать в чужую страну ливерпульское настроение… Встряхнул головой и понял свою роковую ошибку, когда меня снова потянуло исторгнуть остатки органов, ещё находящихся в этом теле. Опустился на лавочку и полежал ещё минут двадцать, не напрягая голову мыслями. Любуясь синим небом, с мягкими, как зефир, кучевыми облаками. Они звали манили своей легкостью и невесомостью. Шум города, наполненный грубой речью, серыми лицами, скромными одеждами заворожил, словно калейдоскоп. Потихоньку отпускало. Ох, священная твердая земля и свежий воздух делают свое благословенное дело. Встал и, почувствовав облегчение, решил перед встречей с моим подопечным выпить кружечку пенного. Как можно упускать такую возможность? Город я уже, честно говоря, помню плохо и давно не ориентируюсь в нем. Тяжело с первого раза угадать, где из баров со смешными названиями ты получишь все и сразу: дешевое и вкусное. Поэтому заглянул в первый попавшийся на пути полупустой бар, очень смутно напоминающий паб. Что же, лучше чем ничего. Вокруг витал запах хмеля и никотина. В полутемном задымленном баре, где только живой дневной свет из огромных окон помогал ориентироваться в пространстве, еле разглядел деревянные столы и стулья, на которых раскинулись похмеляющиеся моряки. Чтобы не нарваться на неприятности сел за барную стойку, кинув вещи рядом. Хотя вещами это назвать сложно: лишь небольшой чемодан и гитара, вот весь мой груз. Бармен подходит, смотря в упор. Мне сразу бросились в глаза длинная серебристая козлиная борода и задумчивый кантовский взгляд. Он выглядел так будто повидал все на свете: сухой, но жилистый, лицо грубое, высеченное из камня. Не долго думая, говорю: — Пива, дешевого, но вкусного, сэр, — мужчина смотрит, все так же, но теперь в его взгляде я прочитал то ли растерянность, то ли усмешку. Во внешности точно веры нет. Этот любитель сосисок не понимает по английский! Что за наказание? Пытаюсь объяснять жестами, показывая как пью невидимую пинту пива, изображаю бочку, где находится янтарное, пьяницу… Может он издевается? Чувствую, что так и не обрету желаемого… — Kamerad, Schenk Bier der junge Mann, bitte! Wir haben bereits viel gelacht, * — рядом подсаживается молодой немец, и смеясь объясняет бармену, чего мне угодно. Бармен ухмыляется, но все-таки поворачивается к деревянным бочкам позади себя, берет бокал и наливает мне полный. Оглядываю своего спасителя: он смотрит уверенно в упор прозрачно-голубыми глазами. Очень правильные и привлекательные черты лица, будто его бюст ваяли древнеримские мастера. Темные локоны обрамляют бледную кожу, он похож на Антиноя** Кого-то напоминает… только вспомнить не могу, но уверен мы где-то встречались. — Спасибо, — улыбаюсь и протягиваю руку. — Меня зовут Пол, — не успеваю договорить, как он, осчастливленный моим дружелюбием, берет её и надрывно трусит в своей руке. Не думал, что меня так тепло встретят. Думал, что немцы — народ сдержанный? — Отчень приятно! Мое имя Кляус Фомен! *** — вот откуда я его знаю! Клаус — мой старый приятель, только пока об этом даже не подозревает. И да, он всегда отличался от своих соотечественников благожелательностью к иностранцам и открытым характером, который свел нас вместе. — Што привело тебя в Хамбург, Поль? — Навещаю друзей. Они играют одном из ночных клубов вашего города. «Топ-Тен» — слышал об этом месте? — он одобряюще кивнул. — «Топ-Тен»… Дя, быль. Там ихрают хорошие хруппы, но только из-за одного твоехо, как это по-англишски… земляка, йа лишился дэвушки, — по взгляду было видно, что он не сильно расстроен. Конечно, у них с Астрид был роман, но не настолько серьезный, чтобы обозлиться на весь англосаксонский род. Пиво, кстати, было удивительно хорошим хмельным, в меру настоявшимся в дубовых бочках, особенно за ту крохотную цену, что я отдал. — Разлучника случайно не Стюарт зовут? — лицо моего «нового» приятеля вытянулось: игривые дугообразные брови поползли в верх, лицо скривилось в ассиметричной полуулыбке. — Дя, Стюрат! Он увел мою Астрид… Как тесэн мир, Поль! Только вчера пили с этими Питетс, а сеходня похмеляюсь с их друхом Полем! — теснее не придумаешь, дорогой Клаус. Мы просидели с Форманом более двух часов и опустошили больше трех бокалов хмельного пенного. Вот что значит «от судьбы не убежишь», даже не думал видеться с гамбургскими друзьями, но вселенной виднее, что мне нужно. Чем больше я пил, тем меньше вникал о чем говорит мой оппонент, мозг был не в силах переводить на нормальный английский, то что изрекал его рот. Но кое-что понял: мы договорились, что завтра они с Астрид заскочат в «Топ-Тен». После мило попрощались и по карте, которую Клаус мне любезно нарисовал на салфетке, отправился к Джону. Еле соображая, где и что нарисовано, я пошатываясь, шел навстречу с «другом». После двух кварталов скитания по жаре, я наконец дошел до злосчастного клуба, со смешным название и не менее забавной вывеской. Поразительно, он совсем не изменился! Уже столько лет прошло, не меньше тридцати… стоп! Снова забылся и мысленно переправил себя в прошлую жизнь. Пьяная башка перестала соображать, главное не сболтнуть лишнего, когда… а зачем я здесь? После минуты раздумий вспомнил о своей миссии, отряхнулся, на всякий случай проговаривал про себя заранее подготовленную речь и отправился внутрь. Днем, около трех часов дня, увеселительное заведение погружено в сладкий сон. Большой квадратный зал, с аккуратно расставленными столами, поставленными на них стульями, танцующими мазурку перед полукруглой сценой — тоже спят, и от того кажутся странно-печальными и задумчивыми. Вчера здесь горели тусклые огни, гудел старый добрый рок-н-ролл, зал был наполнен запахом табака, непристойности, носились вихляя бедрами под бодрую игру моих друзей пары из мужчин и женщин. Вся улица жила собственной безнравственной ночной жизнью, горя и приманивая новых людей на красный свет. Но теперь на улице и в клубе ни души. В полутемном зале тускло поблескивает старое пианино, маня притронуться к пожелтевшим матовым клавишам, рядом играют с редкими солнечными лучами две тонкие гитары. Застоявшийся воздух ещё помнит вчерашний день: запах духов, дыма, развратных женских тел. Сонно пусто и тихо в помещении. Все отдыхают после удачной ночи, зайдя я не потревожил не души. Даже охранник, спящий неподалеку, оставил без должного внимания мою персону, продолжив пребывать в милом полудреме, капая слюной на грязный, ещё пахнущий мастикой паркет. Это лучше развитие событий, можно незаметно проникнуть в покои уставших друзей совершенно незаметно, словно мышь или таракан, которых здесь предостаточно. Прохожу мимо сцены и чудом отдергиваю подпившее тело от пианино, на котором вздумалось поиграть старенький шлягер, а-ля «Трасса 66». За сценой лестница, ведущая в каморку, где проживают друзья. Ступенька за ступенькой преодолеваю барьер разделявший нас столько месяцев. За дверью вижу давно знакомую комнату с кроватями, клопами и пылью. При дневном свете она кажется ещё хуже, чем в воспоминаниях. Обшарпанные стены с полуобнаженными картинками местных красавиц, старые довоенные скрипучие кровати, матрасы которых были настолько худы, что порой пружины впивались через ткань во все мягкие места, разбросанные вещи, мятые листы, нижнее белье, стойкий аромат потных мужских тел, плохого алкоголя и частого секса. После изнеженной жизни всемирной рок звезды, я стал слишком педантичен и брезглив. Черт, жить здесь целую неделю, словно играть на гниющей гитаре. Спиной ко мне стоит один Джон. Больше никого в комнате не наблюдалось. Пишет очередное письмо домой. Он не слышит скипа двери, слишком поглощен мыслями, оглядываю его тело, загораживающее оконный свет. В контражуре могу разглядеть похудевший грубый силуэт, с уже остриженными волосами, обернутый в кожу, как ножка француженки. Поворачиваться не собирается, а мое терпение не бесконечно. — Джон, — отдается где-то вдалеке. Он оборачивается. В уставших глазах улавливаю частичку невменяемости, видимо вчерашние наркотики еще не выветрились. Они округляются, теряя привычно хитро-ядовитое выражение. Поджимает тонкие губы, затем выдает: — Зачем ты приходишь? — скорее всего, часто ему снюсь или мерещусь, другого объяснения нет. — Видеть тебя не могу, ублюдок! — медленно, пошатываясь, подходит ко мне. Но повышенный градус расхрабрил и меня. — А что тебе не нравиться? Буду приходить, когда захочу! — ярости не вижу, он берет меня за куртку, прижимая к стене, всматривается в лицо будто уже забыл когда-то милые черты. Окунается лицом в виски, Вдыхая запах моих волос, жадно неистово, неотрывно. щекоча кожу. Я сопротивляться не собираюсь, во первых, интересно, что он сделает, во вторых, хочется продлить секунды, где Джон позволяет себе подобное домогательство. — Забыл, что делаю, когда ты возвращаешься? — он правда думает, что я — вымышленный. Если бы понял, что перед ним настоящий МакКартни — никогда себе такого не позволил сказать. Интересно, сколько времени нам дано на исполнение общей фантазии? И что же он делает со мной? Любопытство разыгралось, как у Варвары на базаре, лишь бы мне нос за это не оторвали. — За этим и явился, — ухмыляюсь. Он всегда любил мои усмешки, приговаривая, что так я похож на кокетливую девчонку. Поспорить сложно, особенно когда я прижат к стене тяжелым телом Джона, готовый в любую секунду поддаться его действиям, чтобы не вытворял укуренный разум Леннона.