Золотой рыцарь

Дуэнья Виржинии и Ательстана имела обыкновение говорить в нос, забавно растягивая гласные на манер южанок. На самом деле она наверняка была родом из тех же болот, что и ее подопечные. Их всех выдавала раскатистая «р». А еще она обожала слово «миленький». Филиппу казалось, что он взбесится и покусает ее, если услышит это слово еще раз. Благо, оказалось, кусаться он умеет. Филипп грустно улыбнулся, вспоминая недавнюю схватку с Себастианом, о которой так и не смог никому сообщить. Каждый раз, когда при нем произносили ненавистное имя, он начинал усиленно шевелить рукой, но никто до сих пор не догадался задать правильный вопрос. Иногда Филипп чувствовал себя собакой, которая за край плаща тянет упирающегося хозяина прочь от невидимой опасности, но глупый человек лишь отмахивается и бранит за испачканную одежду… Последнее, конечно, преувеличение. Никто Филиппа не ругал. Он все же король. В этом его главное отличие от любой другой бессловесной твари. Была, правда, и маленькая победа: он сумел наконец-то объяснить прислуживавшим ему братьям, что не желает, чтобы они спали на дежурстве. Впрочем, сон у него все равно испортился. Дуэнья продолжала восторгаться «миленьким» снегом, первым в этом году. Виржини сидела молча. О ее присутствии Филипп догадывался лишь по едва различимому (даже для его обострившегося слуха) скрипу нитки. Шьет или вышивает? Малышка Атенаис устроилась на полу, у самых ног короля, к которым вернулась чувствительность, но не движение. Девочка любовалась большим напольным глобусом. Приехал дядя Филипп с сыновьями и дочерью, что была на сносях, — первый день зимы король проводил в семейном кругу. Не хватало только Ательстана. Филипп вдруг вспомнил: они ведь встретились впервые в такой вот день, когда выпал первый снег. Волосы Ательстана сияли на фоне низкого серого неба, и Филипп даже на мгновение прикрыл глаза ладонью, защищаясь от света. На первый взгляд молодой дворянин, прибывший ко двору, дабы служить королю и государству, казался глуповатым. Но это было далеко не так. Просто Ательстан всегда жил в другом мире. Загадочном, волшебном, полном любви. В этом мире все держали слово, и даже злодеи были благородны. Их первая встреча такой и вышла — немного сказочной. Филипп примерял костюм для маскарада — длинное одеяние в пол, делающее любого человека героем древних легенд. Никаких ярких деталей и украшений: только серое, как низкое свинцовое небо, и белое, как снег. Таким его впервые и увидел Ательстан — ожившей историей, воплотившейся в фигуру строгую и величественную, сказочным витязем, шагнувшим навстречу из глубины веков. Ательстан замер, лишь сердце его гулко отсчитывало шаги приближающегося незнакомца. Сама судьба надвигалась на него в неверном свете факелов, и тени ластились к ее ногам, а за спиной мерцало и плескалось живым серебром самое большое в королевстве зеркало. Ательстан был поражен, восхищен, околдован. Он запомнил все: и отблески факелов в глубоких и мягких, как бархат, чёрных глазах, и спрятанную в ярких губах улыбку, и движение складок длинного и свободного одеяния, и кисти рук, тонкие, хлесткие, созданные и для ласк, и для сражений… И Филипп запомнил, красота Ательстана сияла тем особенным светом, какой исходит от людей за мгновение до того, как их настигнет любовь. Влюбленный и получивший от избранника ответ уже не столь прекрасен. Этот свет — лишь отсвет идеальной любви, высшей, небесной, а случившаяся, осознанная любовь — лишь ее тень, подобие. Лишь этот краткий миг режет душу, ослепляет ее. Когда Филипп подошел к рыцарю, протянул ему руку, тот был уже влюблен. Но понял, и принял эту истину только через год. Любопытно, но глядя в зеркало, Филипп видел совсем другое: слишком большой с горбинкой нос и тонкую, бледную кожу, на которой надолго остаются синяки и царапины. До Ательстана, который не уставал воспевать неземную красоту своего короля, красивым его никто не называл. Интересным — да, привлекательным — несомненно… Говорили, что у Филиппа шальные глаза, что он завораживает, но все это было скорее смесью лести и признания его обаяния, чем заслугой внешности. Ательстан приучил весь мир смотреть на Филиппа по-другому. Он на все умел взглянуть под другим углом… Впрочем, что там от этой красоты сейчас осталось? Себастиана, вот кого называли прекрасным. А Филипп эту красоту лишь оттенял. День и ночь… День — для радости, ночь для отдыха. Но любить Себастиан не умел, вернее, от его любви становилось душно, его любовь была ядовитой. Два года назад он был женат. И жена, и ребёнок умерли при весьма странных обстоятельствах. Филипп вспомнил страшные сказки, слышанные от нянек. Кровь новорожденного младенца даёт чёрному магу огромную силу. Мало ли… Не верить в колдовство после той кошмарной ночи больше не получалось. Филиппа передернуло от воспоминаний. Его дядя наклонился, профессиональным жестом лекаря взял за запястье, посчитал пульс. Спросил: — Что тебя беспокоит, племянник? Ты сам не свой. Сердце бьётся, как у загнанного скакуна. Филипп грустно улыбнулся. Если бы он умел объяснять… — Нет, наши слова не могли вызвать такое состояние, — проницательно заметил дядя. — Даже разговоры о войне. Значит, что-то мы упускаем из виду. Попробуем так… Ты хочешь отречься от престола? Рука Филиппа осталась лежать на подлокотнике кресла. «Нет же, нет!» — Ты думаешь, что тебя попытаются свергнуть? «Нет». — Ты считаешь, что Ательстану не стоит быть регентом? «О боги! Наконец-то его услышали!» Голос дяди звучал озадаченно. — Но почему? Дела действительно идут не очень хорошо. На границе. Однако Ательстан сдерживает натиск вражеских войск и не дает им продвинуться вглубь королевства. А это уже не мало. Филипп вспомнил, как однажды его дядя сказал про Ательстана:  — Есть люди, созданные для побед, и есть люди, созданные для поражений. Ательстан из последних. И потому его очень сложно победить. Он всегда готов проиграть и снова подняться. Филипп спросил тогда: — А я? Он был еще молод и постоянно перетягивал одеяло на себя. Как же давно это было, будто века назад. А на деле — всего шесть лет. Дядя поцеловал его в лоб, искренне сказал: — Ты, дитя мое, создан для побед. «Лишь бы после единственного, но разгромного поражения удалось снова подняться». Дядя вырвал его из воспоминаний и раздумий, прикоснувшись к плечу. — Ты обижен на Ательстана? Верю, ты воевал бы по-другому, но и он отнюдь не плох. Что бы там ни шептали досужие сплетники. «Обижаться на Ательстана? Все равно что на самого себя. Можно, конечно, но совершенно бессмысленно». — Ательстан предатель? «Боги, как же это объяснить? И да и нет». — Он действует не по своей воле? «Да!» — Чья это воля? «Хороший вопрос, дядя…» — Прости. Прости. Ты, конечно, не можешь ответить на этот вопрос. Никогда не любил и не умел играть в шарады. Хорошо. Это кто-то из совета? «Дядя, ты всегда в первую очередь подозреваешь своих. Такой уж характер». — Себастиан? «Да!» — Подкуп? Шантаж? Кто-то в заложниках? «Последнее, дядюшка, последнее». — Но кто? Любовник? Любовница? Внебрачный ребенок? Кстати, давно хотел поговорить с тобой о наследниках. «Не время, все мимо. Нет. Нет. Нет». — Это кто-то из тех, кто находится сейчас в комнате? Виржини? Атенаис? Их дуэнья? — при этом дядя издал нервный смешок. Какое счастье, что дядя упрям. — Ты? «Да». — Боги! Ты же совершенно беспомощен. Прости. «На правду не обижаются. Что есть, то есть». — Все эти сплетни про колдовство. Ательстан в них верит? Вот что стало крючком и наживкой, что он заглотил. Ты тоже в это веришь? «Верю? Просто знаю». *** Крупный ворон спикировал на покрытую первым снегом дорогу, положил на землю добычу, басовито похвастался: «Кра, кра». — Молодец, — похвалил его Ательстан. Тоже ведь тварь живая, есть хочет. И, в отличие от людей, не прикрывает это желание красивыми словами. Ворон встряхнулся, покосился на Ательстана черным глазом-бусиной. Ательстан улыбнулся: вчера он сдал последнюю из обещанных крепостей. И будто бы гора упала с плеч. Он решил вернуться домой, к Филиппу. Теперь все будет хорошо. Ательстан подписал присланный Себастианом договор о перемирии. Ворон еще раз басовито каркнул, встряхнулся… И обернулся человеком. Лошадь под Ательстаном испуганно заржала, встала на дыбы, рыцарь с трудом сумел ее успокоить. Богато одетый мужчина, представший перед ним, неприятно улыбнулся. — Ну, здравствуй, Золотой рыцарь. — Я исполнил свою часть сделки, — быстро сказал Ательстан, сразу догадавшись, кто перед ним. — А ты? Король Себастиан засмеялся, коснулся пальцем носа, покачал головой. — Разумеется, нет. Я слишком силен, мне нет нужды держать слово. — Зачем тогда? — Ательстан оглянулся на свою свиту, те застыли с пустыми лицами и остекленевшими глазами. — По двум причинам: мне нужно было, чтобы ты мне покорился. Это раз. И чтобы ты обнажил границы. Это два. Он провел рукой по длинным золотистым волосам. Сказал злорадно. — Филипп любит меня, но он очень упрям и не признается в этом даже себе. Впрочем, это не важно: я переломил его упрямство. Он шагнул, преодолевая одним шагом гораздо большее расстояние, чем это возможно, и оказался лицом к лицу с Ательстаном. И впился в губы, жадно, жестоко, зло, кусая до крови. Сказал голосом Филиппа: — Боги мне явили чудо, светом силуэт огранив. Взглядом золотым, как солнце, оживив и сразу ранив. Перед ним склоню я разум, воли воле не оставив… А затем взмахнул широким рукавом, опушенным мехом горностая, и их накрыла метель. А когда метель прекратилась — колдуна больше не было. Только ворон свирепо каркал где-то неподалеку. Ательстан вытер губы тыльной стороной ладони, чувствуя на языке вкус собственной крови. *** Вчера умер дядя Филипп. Это стало для короля тяжелым ударом. Старик, должно быть, перебрал вина и, когда ходил по нужде среди ночи, споткнулся, упал и ударился виском об угол резной скамьи. Филиппа разбудили на рассвете. Обычно его не тревожили так рано, и это, пожалуй, было единственным преимуществом его нынешнего состояния. Разбудили, сообщили, что он лишился своего дяди, единственного старшего родственника, человека, который всегда был на стороне Филиппа. Ему хотелось кататься от горя по полу, рвать на себе волосы, кричать, но он ничего не мог, только безмолвно плакать. В день похорон Филипп получил возможность попрощаться с дядей. Короля внесли в собор, усадили в высокое кресло рядом с гробом и догадались положить левую руку на лицо умершего. Филипп погладил дядю по холодной щеке, прощаясь, и сам себя удивил, сказав довольно четко и внятно: — Не… Стоявший рядом брат Милосердия тронул его за плечо, сказал, едва сдерживая неуместное над телом умершего ликование: — Вы заговорили! И понес благую весть по собору, оставив короля на своего помощника.Брат Денье, простой и добрый человек, радовался за своего венценосного подопечного, как не все радуются за своих детей, возможности иметь которых добрый брат Милосердия был лишен из-за обета безбрачия. «Заговорил, — подумал Филипп ворчливо. Он заметил, что часто ворчит. — А что толку? Я все равно не рискну сказать о том, что меня по-настоящему беспокоит. Не хочу никого больше терять». Атенаис взяла короля в оборот. — Скажите: цве-ток! — говорила она с порога, толком не поздоровавшись. — Ц-ток, — послушно соглашался Филипп. — Вы такой молодец! — сообщала девочка, прижимаясь щекой к его левой руке. Филипп уже знал, что волосы у нее не золотистые, а льняные. — Я вам картинку нарисовала. Вы и Ательстан держитесь за руки. Я тоже молодец! А еще я выучила новую букву. Прямо сегодня! Филипп смеялся, гладил ее по волосам. Вчера он узнал, что Себастиан согласился на перемирие. Почему? Это была первая военная кампания, которую он почти выиграл… Но эти размышления, важные, нужные перебивала одна мысль, скакавшая в голове, как необъезженный конь. Ательстан возвращается!