В массовке

На следующее утро сонной мне вручили верёвочку. Я вообще не понимала, что происходит, но взяла протянутую вещь. Разбудившая меня мама довольно удалилась на кухню. Я ещё раз зевнула и стала с интересом крутить верёвочку в руках. Красная, мягкая. Пойдёт. Повязала её на своей левой руке в виде браслета. Отправилась в туалет приводить свою тушку в порядок. Стоя на специальной лесенке перед зеркалом, вглядывалась в своё отражение. Пробовала волосы собрать в хвост, заплести в косичку, оставить распущенными, зачесать на один бок, на другой. И смотрела. Смотрела на своё лицо, к которому должна же наконец пойти хотя бы одна прическа. Растягивала щёки, тянула веко вниз и показывала язык. Пыталась улыбнуться, хотя выглядело это с унылой восковой рожей, которую ничего из моих ухищрений исправить не смогло, довольно пугающе. — Юи-тян, ты чего там задержалась? Иди на кухню, стол уже накрыт. — Раздался мамин голос с той стороны двери. Хорошо, что она ещё бесцеремонно не ворвалась внутрь. Мог бы случиться неожиданный конфуз. Перестав издеваться над итак поводом для насмешек в моём скором будущем, я спрыгнула на пол. Хрен с ней, с прической. Причесалась и ладно. Самостоятельно спустилась на кухню, пронаблюдала за до сих пор хлопочущей мамой и села за стол. Вместо двух порций на столе, я заметила три. Неужели? — Ка-сан, кто-то к нам плидёт? — Снова детский лепет. Уже начинает раздражать пищащий голос, хотя он и мой. Мама повернулась ко мне корпусом, не собираясь, видимо, заканчивать свои непотребные действия с заваркой чая. Под её удивлённый взглядом я постереглась закатывать глаза. — Милая, ты что такое говоришь, с минуты на минуту должен вернуться твой папочка. П-па… Раздался звонок в дверь. Я начала медленно поворачиваться к входной двери, в то время как мама тут же вылетела из кухни, забросив свой недоделанный чай. Мои глаза невольно расширились, и я почувствовала, что где-то в груди нервно забилось сердце. Послышался щелчок открываемой двери. Я громко сглотнула. Судорожное перебирание итак скудных воспоминаний ничего не дало — у меня не было никакой информации об отце. Только странная реакция детского тела. Я… боялась. Хах. Только не говорите мне, что мой биологический отец издевался надо мной. Эт-то не л-логично. У меня же такая заботящаяся мать, она с меня буквально пылинки сдувает. С такой мамой, какое насилие в семье? Н-нет. Да б-быть такого не может. — Я дома. — Раздался новый голос. Мои плечи дрогнули. — Добро пожаловать домой, дорогой. — Радостно ответила мама. — Мы уже сели за стол. Иди, помой руки, ты же только что с улицы. — Мы? Юи-тян уже встала? Послышались приближающиеся тяжёлые шаги. Это точно не мама. Я отвернулась и сжалась на стуле. Иди в туалет. Иди в туалет. Иди в туалет. Ты должен помыть руки. Иди. В. Сра… — Ох, Юи-тян, ты действительно встала! Огоспадибожемой, он же совсем близко. Прямо за моей спиной. Нет, пожалуйста, нет. Только не подходи ко мне. Нет. Нет-нет-нет. — Ю-уи-тян! — Меня обхватили сильные руки и подняли, чтобы прижать к холодной груди. Нет. Нет. Нет. Нет. Нет. Нет! Нет! Отпустите меня! — Твой папочка очень скучал по тебе! Ну же, не плачь, я понимаю, что ты тоже скучала по мне. Ну. Ну. Будет тебе. Я уже вернулся домой. Теперь всё будет хорошо. — Вместе с этими словами он стал гладить меня по голове и спине. Я должна была успокоить своё трясущееся и плачущое тело, но не могла. Одна мысль о том, что ко мне в утерянных воспоминаниях приставал собственный отец, была разрушительной в своей мощи. Всё, что я могла пока контролировать, так это удерживать собственную тушку от немедленного сопротивления объятьям. — Ну что ты развела сопли. — Меня стали укачивать. — Теперь всё хорошо. Я здесь. С тобой. Нет. Нет. Нет! — Юи-тян, видимо, уже потеряла надежду тебя увидеть, дорогой. Она даже утром и не поняла, что ты сегодня придёшь. — Высказалась мама, и не собираясь меня хоть как-то вызволять из ненавистных рук. — Ох, малышка. — Меня чмокнули в висок отвратно тёплые губы. Я-я больше не выдержу. Я-я уже всё. Не могу больше. — Юи… хочет… е-есть. — Произнесла я, насколько хватило оставшихся сил в детском теле. На деле же вышел тихий шёпот в грудь. Но меня услышали и тут же оторвали от себя. Глаз я по-прежнему не открывала. Меня посадили на стул и вытерли горячие слёзы огрубевшими пальцами. — Да-да, конечно, Юи-тян. Ты же голодная. — Ненавистным голосом ответил… отец. Мужчина, тяжело ступая, удалился в туалет. Я же наконец открыла слезящиеся глаза. Резко провела по горячим щекам руками, чтобы стереть ненавистную солёную жидкость. Вдохнула и выдохнула. — К-ка-сан, а к-кем лаботает… т-то-сан? Вместо ответа мама села на соседний стул и перетащила мою мелко вздрагивающую тушку к себе на колени. Стала укачивать и гладить по спине. Я же привалилась к её груди и нервно вдохнула приятный аромат. Стало спокойнее. — Я уже тебе это говорила, милая. Он защищает людей и стоит на страже закона. У него ответственная и почётная работа. — О-он… юлист? Она тихо рассмеялась. — Нет, милая. Он полицейский. П-полицейский? Он? Как? П-почему тогда у моего детского тела такая реакция на… отца? Меня трясёт, я даже была уверена, что ещё пару мгновений и увидела бы апостола Петра. Я, конечно, знаю, что всякое случается в этой жизни. Полицейский-педофил это ещё не самое ужасное. Но мне всего четыре. Я в треклятой зоне риска. Конечно, мне уже давно не 20 лет, чтобы продолжать вешать ярлыки на людей, но реакция крохи меня пугает. Не знаю, что со мной. Сейчас я не могу отвергнуть заботу… отца, у меня нет весомых доказательств, чтобы обличить его перед матерью. Тем более, в моём присутствии он не делал ничего такого из ряда вон. Конечно, я не собираюсь отбрасывать реакцию своего тела, поэтому буду за ним тщательно следить. Какие-то серьёзные меры принимать — у меня кишка тонка, так что только слежка и сбор вероятных улик. Рассказывать о своих мыслях и неожиданной реакции на мужчину маме я не буду, только ухудшу с ней отношения и увеличу свою зону риска. Я ещё раз глубоко вдохнула и выдохнула. Видя, что я уже не вздрагиваю, мама посадила меня на соседний стул и вручила в руки ложку. На завтрак у меня как обычно была рисовая каша. У родителей же несколько разнообразней. Рыбка, водоросли, сыр и прочие маленькие пиалы, в которых были неизвестные мне блюда, которые я видела только по телику. Когда я уже почти проглотила свою первую ложку сладковато-солоноватого риса, на кухню зашёл… отец. Я тут же стала сверлить его взглядом, наблюдая за каждым движением. Мужчина был среднего роста, даже на одном уровне глаз с мамой, был молод, худ и истощён, но полицейская форма подчеркивала, на удивление, широкие плечи и плоский живот. И да, когда я увидела его лицо, которое можно было даже назвать несколько страшным, поняла, что больше похожа на него, чем на маму. Он сел за стол. Я стала есть ещё усерднее, чтобы быстрее свалить в детский садик. — Итадакимас. Положив в тарелку с рисом кусок жаренной рыбки, он с благодарностью посмотрел в глаза своей жене. Глядя на то, что… отец склонился к маме и прошептал ей что-то на ухо, а она от этого радостно улыбается, мне стало несколько плохо. Закончив с кашей, я залпом выпила тёплый какао. Но в тот момент, когда последняя сладкая капля попала ко мне в рот, я услышала громкий чмок. Так, всё, я сваливаю отсюда. Где там мои босоножки?