О любви и гепардах

      В цирке новоприбывшего жильца поселили с Золотинкой – большим лабрадором, которая уже воспитала им не одно поколение щенят и ухаживала за брошенным мамой тигрёнком. Через неделю совместного проживания Минхён сдружился со своей приёмной мамой и стал активным, и Золотинке стало тяжеловато следить за ним, но малыш постепенно привыкал к новому жилью, и это не могло не радовать. Но вот людей он к себе не подпускал. Даже Донхёка с Сухёком, которые привезли его сюда. Несколько раз мальчик пытался кормить его с рук, но малыш тихо рычал и убегал, прячась за Золотинку. Это так сильно расстраивало Донхёка, что однажды он пришёл к отцу в слезах. Плакать и жаловаться его разучили ещё в пять лет, но боль от свежих царапин была до того назойливой и неприятной, что держаться совершенно не было сил. – Он опять меня поцарапал, – мальчик протопал к стене, сжимая челюсти и молча стирая с щёк слёзы, и повалился на самую большую подушку, лежащую среди многих других. Сухёк грозно посмотрел на сына, так бесцеремонно нарушившего его покой: он просматривал финансовые записи. – Смотри! Мальчик протянул отцу тыльную сторону ладони, где красовались три длинных шрама, ярко-алых и совсем свежих. – Что ты с ним делал? – Погладить хотел, что ещё. Мужчина покачал головой, садясь рядом. – Он должен привыкнуть к тебе, не бывает так, чтобы зверь сразу принял человека. Приноси ему еду, но не пытайся его накормить. – Он изобразил, что кладёт что-то на пол. – Вот так поставь, посмотри ему в глаза и уйди. Ты ведь уже делал так раньше, помнишь? Он поймёт, что ты на него не давишь, и однажды сам к тебе подойдёт. Донхёк слушал отца с неверием и удивлённым недовольством: – Почему ты раньше мне такого не говорил. Ни ты, ни мама?! – Мы ждали, что ты догадаешься сам. Горло Донхёка перехватило, ответные слова застряли где-то в гортани, и он просто вскочил и выбежал из домика-палатки, где жил с родителями. Он! Должен! Догадаться! Сам! Донхёк быстрыми шагами направлялся в звериную кухню, красный от злости и обиды. Неужели так сложно было сказать сразу, видя все эти укусы и царапины на своём сыне? Справедливость вообще существует? Пока девчонки-гимнастки смеялись, глядя на его очередные попытки приручить зверёныша, его собственные родители просто думали, что он догадается сам! Донхёк мчался, пока не врезался с разбегу в открывшуюся неожиданно дверь кухни, где готовилась еда для животных. «Ну вот, теперь ещё и шишка будет!..» – О, Хёк, – произнёс Ёнхо, конный наездник и один из лучших конных вольтижёров у них в труппе. – Прости, я тебя не заметил. Ты за едой для Минхёна? – спросил он, поправляя большую миску, которую держал в руках. – Ты бы других тоже кормил, а то что всё одному Минхёну достаётся. – Но ты ведь сам других кормишь, – пожал плечами мальчик, с тихим шипением потирая ушибленное место. – Зачем я ещё буду носить? – Из-за кого я их кормлю-то, – Ёнхо подставил под миску ногу, освобождая одну руку, и щёлкнул парня по лбу, аккурат в то место, которое он только что тёр. – Эй! Ёнхо рассмеялся, взглядом указывая на миску с мясом: мол, у меня большой груз, толкаться не стоит. Донхёк в ответ показал язык. – Как по-взрослому, – со смешком сказал Ёнхо и ушёл в сторону звериного загона. На кухне Донхёк по инструкции Сон Джехана мелко-мелко порезал мясо и налил в миску немного молока, а придя в загон, сделал всё так, как сказал ему отец. Позвал Минхёна, поставил миску на пол и посмотрел на выглянувшего из маленького домика гепарда. Тот глядел на него своими невозможно большими, влажно блестевшими глазами и затравленно моргал, боясь подойти. Пересилив себя, мальчик встал и отошёл на безопасное расстояние, продолжая наблюдать за зверьком. Минхён колебался, но Золотинка ткнула его в мохнатый бок, заставляя выбраться наружу. Он послушно подошёл к миске и начал есть, иногда отрываясь от мяса, чтобы посмотреть, нет ли кого поблизости. Донхёк облегчённо выдохнул и, улыбаясь, пошёл в цирковой шатёр, чтобы размяться и в который раз попробовать выполнить самые сложные прыжки в его программе. Простые он освоил давно, ещё полтора года назад, но отец всё равно не допускал его к выступлениям. В течение трёх недель Донхёк послушно оставлял миску в клетке гепарда, уходя оттуда почти сразу, хотя руки буквально чесались обнять маленького зверя и погладить по разноцветной шёрстке. А в середине четвёртой недели мальчика ждал сюрприз: стоило ему подойти к клетке, Минхён сам вышел навстречу, хотя приближаться не спешил, только подошёл ближе, приманенный запахом мяса.       Ещё через неделю Минхён позволил Донхёку остаться рядом, пока тот ест, и мальчик впервые услышал, как гепард урчит, кусая мелко нарезанное мясо. К зиме зверёныш позволил человеку кормить себя с рук и даже гладить, и Сухёк наблюдал издали за тем, как его сын всё больше сближается с их новым жильцом. Возможно, на них двоих когда-нибудь можно будет поставить какой-нибудь акробатический трюк – гепарды ведь гибкие и ловкие животные с сильными ногами. Если они будут вместе прыгать – Донхёк вверх, а Минхён с одного шеста на другой, и… Конечно, детали нужно ещё додумать, но Сухёк был уверен, что этот номер имел бы успех.       Когда выпал первый снег, маленького гепарда решено было поселить в жильё к людям, чтобы с непривычки тот не замёрз в едва обогревающемся загоне. Теперь на ночь его забирал к себе Донхёк – его зверёныш уже совсем не боялся. В особо холодные ночи человек и зверь спали почти в обнимку, грея друг друга теплом собственных тел. Зимой представлений было почти втрое меньше, чем в другое время года, и освободившийся Ёнхо по поручению донхёкова отца обучал мальчика некоторым хитростям дрессуры, объясняя, каким способом можно добиться от животного того или иного действия. Минхён рос – теперь он был размером со свою приёмную маму Золотинку, которую почти освободили от её обязанностей, – и вместе с животным росло и количество мяса в миске. Громко урча, гепард прожёвывал куски мяса, теперь не такие маленькие, как раньше, после ластясь к рукам Донхёка и облизывая пальцы. Мальчик смеялся от щекочущего шершавого языка и чесал за пятнистым круглым ушком, смотря зверю в глаза. Иногда Донхёк наклонялся ближе к зверю, и тот коротко лизал его в лицо, благодаря за еду. В такие моменты мальчик морщился и тёр лицо ладонью, фыркая и счастливо улыбаясь: Минхён окончательно принял его. А когда мальчик слишком много времени проводил за тренировками, из раза в раз повторяя прыжки и трюки, то приходя в свою комнатку, обнаруживал там Минхёна, покорно ждущего его и громко мяукающего при виде хозяина. По ночам, прижимаясь к человеку, зверёныш тыкался мокрым носом ему в грудь, плечи, скулы, осторожно облизывал голень – там, где на теле мальчика виднелись яркие синяки от падений. Донхёк не просыпаясь, крепче прижимал к себе зверя, сквозь сон слыша тихое урчание. С наступлением весны у Донхёка начались частые тренировки: его начали готовить к сцене. Минхёна снова поселили в загоне для животных, из-за чего он жалобно мяукал, и Ёнхо, который часто возился с лошадьми и не выдерживал высоких жалобных звуков под ухом, приходилось присматривать и за гепардом, чтобы тот не скучал без хозяина.       В этот день Донхёк был счастлив и готов был тренироваться ещё больше, хоть до самой ночи: наконец-то его ведут в ателье, чтобы снять мерки для сценического костюма! Уже этой весной он покорит зрителей своим премьерным выступлением! «Всего месяц, – думалось Донхёку. – Всего каких-то тридцать дней, и он покажет всё, что умеет, чему так долго и упорно учился все эти годы. Ему будут рукоплескать сотни, нет, тысячи людей! И они, может быть, поедут показывать представление в Пхеньян. И тогда!..» Что было бы тогда, Донхёк пока плохо себе представлял, потому что ни разу ещё не ездил с труппой в столицу, но верил, наслушавшись рассказов Ёнхо и девочки-гимнастки Йерим, что там, Пхеньяне всё совсем по-другому, не так, как в их родном Мокпо. Рядом с Донхёком шла его мама – отец не смог бы лучше неё подобрать подходящий сыну цвет, фасон и вид ткани. Сначала женщина пробовала взять его за руку, но мальчик осторожно выдернул руку из маминой ладони – он уже достаточно взрослый, и идти за ручку с ней казалось чем-то противоестественным. В ателье пахло кофе и терпким запахом новой, ещё не использованной материи. Донхёку был знаком этот запах с детства: когда их труппа покупала новый настил для циркового шатра, он любил помогать его расстилать, разглаживать и притоптывать свежую ткань, чтобы потом счастливо свалиться прямо на пол и лежать, глядя сквозь тросы и страховочные канаты в самую вершину шатрового купола. Посадив сына за низкий столик для ожидания, женщина сразу прошла вглубь помещения, где её встретила их знакомая швея. Она вручила ей какую-то бумагу (должно быть, эскиз костюма) и попросила показать образцы тканей. Через несколько минут внутрь позвали и Донхёка – выбирать самому предпочтительный ему цвет. На стол перед ним выложили несколько огромных рулонов, но взгляд мальчика неизменно притягивали почти скрытые от глаз полки, где тюками были сложены сотни разноцветных материй: в крупные цветы, в полоску и горох, со сложным национальным узором и однокрасочные, блестящие (это был шёлк) и матовые (грубый лён и хлопок), совсем неприметно-серые и сочно-розовые, как любимый ханбок мамы. Женщине пришлось потрясти сына за плечо, чтобы вернуть его к выбору ткани. Его взгляд привлекла ярко-бордовая материя, с приятным, несильным блеском, будто хранившая в себе какую-то тайну. Ею тут же обернули мальчика, чтобы посмотреть, подходит ли она ему. Донхёк, не выдержавший слишком серьёзных взглядов взрослых, взял один конец и обернул вокруг головы наподобие банданы и ухмыльнулся как заправский пират. Женщины рассмеялись, а швея неожиданно сказала: – А тебе бы такого цвета волосы были бы очень к лицу, – и улыбнулась. – А и правда, – согласилась мать Донхёка. – Из неё и будем шить. Началось долгое и муторное снятие мерок, но Донхёк был рад: наконец-то! Наконец-то у него будет настоящий костюм для выступления, ведь до этого он, чаще всего, ходил в неприметном чёрном, чтобы не отвлекать внимание от главных артистов. Когда ему перемерили, казалось, всё тело, мальчика отправили обратно за столик, налив ароматную чашку чая. За окном зашелестел дождь. А они ведь даже зонтика не взяли, значит, придётся переждать. Совершенно неожиданно Донхёк вспомнил о Минхёне и чуть не выронил горячую чашку из рук, едва не разлив кипяток по руке: они оставили его во дворе гулять, а загон закрыт! И все на репетиции! Донхёк судорожно вздохнул и обернулся туда, где должна была находиться его мама. Он же не может оставить Минхёна мокнуть под дождём! Словно в укор его мыслям дождь начал лить с новой силой, колотя по крыше и дороге. – Мам! – воскликнул он, решившись. – Я ведь больше не нужен? Я первым пойду, хорошо? Но его вопрос и не требовал ответа. Не слушая, что говорит ему вслед мать, он побежал к их шатру, сквозь стену дождя, забыв о скользкой дороге. Прохожих почти не было – все спрятались от дождя, – и путь был свободен. Быстрее, быстрее, быстрее. Как он там? Мокнет или нашёл какое-нибудь укрытие? До ворот двора осталось двадцать футов… Одиннадцать… Шесть… Вот Донхёк хватается за массивную ручку и забегает внутрь… Минхён сидел прямо посреди двора, молчаливый, грустный, но смирившийся со своей мокрой участью. Не нашедший ничего, где можно было бы укрыться, он сел в самой середине в надежде, что кто-нибудь найдёт его. И Донхёк нашёл. С ужасом мальчик глядел, как крупные капли бьют пятнистую шерсть, тонкие струйки стекают вдоль лица, и из-за чёрных полос, идущих прямо от глаз, казалось, что зверь плачет. – Минхён! – что есть силы закричал Донхёк, перекрывая шум ливня. – Минхён! – он подбежал к зверю и обнял его, закрывая собой от льющейся с неба воды. – Прости меня! Он дрожащими от волнения и холода руками открыл загон, куда тут же забежал тоже порядком продрогший гепард. Дождь шёл целый час, и всё это время они сидели рядом, прижимаясь друг к другу дрожащими боками и пытаясь согреть друг друга. Их объятия были немым обещанием греть друг друга до тех пор, пока не расчистится небо и не выглянет солнце, даруя долгожданное тепло всем, живущим на земле. А на следующий день Донхёк заболел.