Под водой, в глубине.

— Мне хреново. Честно. Бок пробит насквозь, из плеча торчит кусок арматуры, кровь не останавливается и мне чертовски холодно. З-зубы даже стучат. Хах. Голос дрожит. Дышу рвано. Думать почти не могу, ибо мысли просто засасывает в пустоту. В голове — вакуум. Лёгкие сводит талой судорогой, выбрасывая в горло лишь больше вязкой жидкости, а места ранений просто неистово горят. Холодно, но жарко и больно. И холодно. Губы стягивает и сушит. Кашляю. Не могу почти внятно говорить. И от этого хочется смеяться. От своей никчёмности и беспомощности. Засмеявшись — шиплю. От того, что больно и глотку дерёт. На грудную клетку люто давит нехватка воздуха. Я будто под водой, далеко-далеко, в глубине. Настолько далеко, что, кажется, вернуться уже не знаю, получится ли…  — Хэй, ребят… Мы были хорошей командой. Нет, серьёзно. Было весело. П-пусть и опасно, и чертовски страшно, но весело. Рад, что именно я стал Синим Паладином. То есть Красным. Или?.. Ааа, да насрать. Чёрт!.. Стискиваю зубы, пока сквозь них прорывается вязкая кровь. Мерзко. Пытаюсь сплюнуть её, не глотать, но не могу. Кровь просто стекает по разбитым губам, по подбородку на пробитый, расколотый доспех. Хреново. Коран меня убьёт.  — Хаа… Мы были хорошей командой. И, надеюсь, вы станете лучшей. Спасибо вам за всё, ребят… Хах, надеюсь хоть кто-то услышит это… В правом ухе отдаётся короткий щелчок — остановка записи. Рука, что до сих пор держала помятую кнопку, обессиленно падает в воду, плеском раздаваясь где-то внутри черепа. Так легче. Да. Легче. Я полулежу в грязи-луже-болоте… Я не знаю, где. Просто вокруг вода, но совсем неглубокая. Позади — корабельная обшивка, куски металла и железные штыри, один из которых торчит из моего тела. Хах, замечательно. Чувствую себя шашлыком. Шум в ушах успокаивает — напоминает о том времени, кода я ещё не поступил в гарнизон. Мы тогда каждые выходные приезжали к морю и соревновались в поиске ракушек. Кто выигрывал — того кормили лучшими креветками. Но старший брат часто отдавал мне самые большие ракушки, чтобы я мог и вкусно поесть, и послушать, как внутри причудливой раковины роятся звуки моря. Хотя я и рано понял, что это всего лишь кровь, что клокочет в ушах, почему-то это совсем не потеряло смысла. Всё так же успокаивает. Усыпляет. Так холодно и мокро. Так хочется закрыть глаза и оказаться дома… Честно. Лучи полуденного солнца, — или солнц, ведь их здесь несколько, — сквозь тонкие прорези в облаках падают прямиком мне в ноги. Одна сломана. Выбито колено. И, кажется, раздроблена берцовая кость. Хотя, без разницы. Откидываюсь назад, положив голову на землю, выступившую в очередном краторе — здесь их сотни и в каждом — крохотное болотце. И смотрю. Высоко-высоко в небе парят три птицы. Вольно, гордо. Они то ныряют, подлетая ближе, то вновь взмывают вверх. Их перья вьются под струями тихого ветра. Небо светлое, голубое. Белые, тонкие облака мерно плывут на запад. Туда, где обычно садится наше солнце. Интересно, а дома сейчас какая погода? Вечер? Может, ночь? Дождь? Или зной? Или вообще, хах, зима? Или день такой же, как здесь? Интересно, почему здесь такой длинный день? Кажется, часов тридцать с лишним. А может и больше. А может… И… Нет… *** Бывший паладин безвольно закрывает глаза. На щеках его, ранее смуглых, но посеревших сейчас, блестят солёные слёзы. Кровь с его губ и ран мерно стекает в небольшой кратер, наполненный водой и стаями растений, напоминающих белёсые, светлые кувшинки. Некоторые из снежных бутонов окроплены талым розовым цветом. Их стебли медленно, аккуратно обвивают поломанное тело, а по воде, ступая невесомо, с едва заметной рябью, идёт она. Подходя к паладину, девушка не улыбается, как то было раньше. Её тонкие ноги обволакивает вода, она опускается будто сквозь землю, приближаясь лицом к юноше. Она осторожно протягивает к нему холодные руки, приподнимает над землёй, снимая побитый шлем с исколеченной головы. Пальцы скользят по шее, — жилка не бьётся, — проходят по подбородку и ложатся на чёрную взбухшую метку. Нежно надавливают и внутри раздаётся тихий шелест. Из приоткрытого рта юноши показывается бутон. Точно такой же, как и те цветы в подвале старого поместья. Точно такой же, как и все те, что окружают и обвивают его тело сейчас. Его бутон едва светится, мерцая алыми каплями, осевшими на лепестках. Теперь она вновь улыбается. Нежно гладит юношу по щеке, обводя закрытые веки и тянет вниз. И исчезает. Тело юноши, опутанное стеблями и белыми цветами лежит неподвижно, однако, из него уже ушла жизнь. ***  — Это и есть мой сад? Хриплым, осипшим голосом спрашивает, обводя взглядом небольшой садик с несколькими клумбами, огроженными белым кирпичом. Вокруг — мёртвые, усохшие деревья, что своими огромными костлявыми ветками застилают всё пространство. Они сплетаются, образуя причудливую изгородь, что не даёт увидеть то, что позади неё. Под ногами у юноши — земля и плоские камни, которые уходят тонкой дорожкой к небольшому деревянному столику и креслу-качалке. И воздух, будто пропитанный серостью, холоден, словно поздней осенью. Лэнс, перемявшись с ноги на ногу, медленно подходит к пустым клумбам с чёрной сухой землёй.  — Да. Девушка, что стояла позади юноши, тоже двинулась с места, тихо ступая по ледяным камням. Она подошла к столу и, стряхнув пыль, взяла в руки большую старую книгу. Толстый переплёт слабо затрещал, когда она раскрыла её и, мельком пробегая взглядом по страницам, начала листать тонкие, потемневшие листы жухлой бумаги. В этой книге было множество надписей, пометок и лиц. Это и была вся жизнь Лэнса Чарльза МакКлейна, записанная поминутно неизвестным. На последней странице чернила обрывались блёклой кляксой, а далее — лишь тысячи выдранных небрежно листов. Девушка усмехается, проводя по ободранной корке и кладёт книгу обратно на стол.  — Как-то здесь скудно. Юноша присел на колени, протянув руку и подняв несколько небольших кусков земли, и сейчас рассматривает её, перебирая кончиками пальцев чёрные гранулы и комочки.  — Ты сам убил последние цветы. Но, признаюсь, они всё ещё выглядят потрясающе. Девушка взглянула сначала на бывшего паладина, что сейчас был одет во всё чёрное — водолазку и свободные штаны, — а потом — перевела взгляд на тёмно-лиловый кувшин, что стоял на краю стола, опираясь о витееватую изгородь. Застарелые, высушенные, но всё ещё яркие кровавые нарциссы стояли в тёмном кувшине, чуть склонив хрупкие бутоны на бок. Тонкие стебли смотрелись неаккуратно, топорно, но это придавало невидимого шарма цветам, что выделялись ярким алым пятном среди всего этого серого, мёртвого сада. Юноша поднимается на ноги, ступает босо, зябло, подходя к цветам. Его руки, перепачканные чёрным, тянутся к одному из бутонов и нежно, невесомо совсем, проводят по острым, почти стеклянным лепесткам. Сотни тёмных вен струятся по бутонам, напоминая Лэнсу о том, что не только люди могут умирать.  — И правда. Великолепны. Бывший паладин вздрагивает, видя, что запятнал грязью лепестки и отстраняет руки. Кончики пальцев едва покалывает от мороза.  — Да… Они прекрасны.  — Ты говорила, что здесь не только они. Ты говорила про незабудки. Васильки…  — Ты их сжёг. Выдрал из клумб, высушил, растоптал и сжёг. Остался лишь один небольшой цветок, что ты вложил в эту книгу. Он был мельче остальных, с ободранными лепестками, грязный, но самый яркий. Пронзительно-ультрамаринового цвета. Отличался от других. Был в какой-то мере похож на тебя.  — Понятно. Юноша смотрел на свои грязные руки, потёртые пальцы и содранные ногти. Он всегда следил за руками, придавая им самый лучший вид. Это были руки принца, нежели работника. А сейчас… Эти кисти, жилки, пальцы — всё это изранено. Будто он работал постоянно, ежечасно, ежеминутно. Прилагая своры усилий, чтобы вырастить прекрасные цветы, но… Слишком устал? Слишком сильно заблудился в чужой личности? Слишком забыл свою? Или просто сдался?  — Ты не хочешь на него взглянуть?..  — Знаешь… Ты говорила про кошмары, которые будут преследовать до самого конца. И мне постоянно снился один и тот же сон. Постоянно… Я уже не боялся его. Я уже смирился с ним. И видел этот сценарий каждый раз. Каждую, каждую ночь. Кроме вчерашней. Вчера я… Впервые за этот месяц я увидел другой сон. Настоящий кошмар. Мне было так страшно, так тошно и мерзко от него… Но я не мог вспомнить, что означают все эти эмоции. Как их испытывать. А сон… В нём я видел себя через много лет. Видел сурового, но всё такого же доброго Ханка, красавицу Пидж, что стала сравнима по красоте с Аллурой, Корана… А я был слишком уж мрачным. Мои мысли были писсемистичны, на лице красовались шрамы, я был слеп на один глаз и… Я носил чёрный доспех. Рядом не было ни Широ, ни Кита. А я сам был будто за тысячи миль от ребят. И единственное, что я ощутил в этом сне, — слишком ярко, слишком отчётливо, — это вина. Я проснулся тогда резко, задыхаясь, и более не смог уснуть. Я не чувствовал эмоций, но жгучее беспокойство одолевало разум набегающими штормовыми волнами. Поэтому я и вызвался на это задание, наверное. Юноша стоит около стола, понурив взор. Его тело мелко дрожит от непривычного холода, изо рта клубится сизый пар, а глаза слезятся от пробирающего насквозь мороза. Девушка полусидит на столе, совсем рядом и слушает. Внимательно. С неким любопытством.  — А сейчас — стою и смотрю на свои содранные руки, постепенно промерзая до самого мяса. Я, почему-то, не хочу находиться здесь. Не сейчас. Я хочу тепла. Хочу горячего какао. Хочу объятий матери и шумных криков братьев и сестёр. И не только родной семьи… Хочу снова спорить с Китом, злиться на него, но при этом сражаться плечом к плечу, хочу смеяться вместе с Ханком и играть в приставку с Пидж. Я хочу вновь слышать нравоучения Корана, направленные именно в мою сторону. Хочу вновь получить отказ от принцессы. Хочу попросить советов у Широ. Я так много хочу у него спросить… Плечи юноши едва поднялись, а руки стали дрожать куда крупнее. Его дыхание сорвалось слегка и он прикусил нижнюю губу. Так сильно, что на ней осела багровая, талая капля. И вот — калёным железом обожгла щёку первая слеза. Вторая. Третья. Они мерно скатывались вниз, к подбородку и, срываясь, падали и разбивались тёплыми каплями о чёрные грязные руки.  — Я врал им… Я не смирился… Со мной не всё хорошо… Я не хочу умирать… Я так хочу жить… Слёзы капали градом, звонко разбиваясь о камни, о кожу и кости бывшего паладина. Девушка, что сейчас смотрела своими бесконечными аметистами на закрывающего лицо юношу, совсем незаметно улыбалась. Не радостно. Тоскливо. Она смотрела на то, как Лэнс размазывает непроизвольно грязь по лицу, пытаясь унять солёные горячие капли. Она смотрела на то, как он, захлёбываясь в отчаянии, едва не падает на колени. Она смотрела на то, как к нему, спустя долгие недели, поочерёдно возвращаются все его эмоции и на то, как он не может их сдержать.  — Наверное, поздно уже задавать этот вопрос, но… Как ты думаешь, кто я? Она слегка наклонила голову и протянула руку к юноше, зарываясь всей пятернёй в каштановые взъерошенные волосы.  — С… Смерть… Его голос осип. Едва дрожит. Хрипит, будто воткнули в горло спицу. Девушка усмехается, перебирая мягкие пряди.  — Не угадал. Я уже не раз говорила, что у нас с тобой схожая судьба, паладин. А Смерть — вот она. Ждёт тебя. Девушка указывает рукой за спину парня, отчего тот едва вздрагивает. Он оборачивается, нервно, дергано, и смотрит на невысокий тёмный силуэт за изгородью. Откуда-то сверху раздаётся задорный смешок, от которого табуном пробегают мурашки от копчика до самого затылка. Лэнс вновь поворачивается к девушке, невидящим взглядом смотря сквозь неё. Сейчас он действительно боялся. Был почти на грани паники. Почти хотел кричать.  — А т-ты…  — Хочешь, я покажу тебе свой сад? Её голос был ласковым. Слишком спокойным и манящим. Девушка поднялась, выпрямила спину и сейчас, развернувшись к юноше спиной, открывает калитку. Калитку, которой не было в этом саду ранее. С тонкой, резной ручкой и дверцей, со странным узором. Калитка едва скрипит, пока девушка невесомо толкает её и, осторожно, совсем неслышно, ступает за изгородь. Юноша остаётся один. Сзади, — он чувствует, — так и стоит этот силуэт. Стоит и пронизывает изучающим взглядом. Будто Лэнс — экспонат в музее. От этого взгляда — гнёт. От гнёта — холод. От холода — страх. И бывший паладин, рвано ступая вслед девушке, хочет как можно скорей убежать от этого убивающего чувства. Шаг. Шаг. Шаг. И свет. Свет, заставляющий зажмуриться от рези в слезящихся глазах. И в нос ударяет помесь ароматов: кислого и терпкого крыжовника, сладкой, душистой сирени и тихий, едва уловимый запах солёного моря.  — Вот. Мои цветы. Мои деревья. Мой сад. Её голос лучится спокойствием, умиротворением. Даже какой-то радостью. Её голос отдаётся тёплой мелодией в его ушах.