Baby.

      — Он просто изводит меня, чаги, — Хосок выпил ровно столько, что желудок уже прочищен, но голову со сложенных на барной стойке рук не поднять ну совсем никак. Зато языком парень чесать не перестаёт в течение всего вечера: Мин Юнги то, Мин Юнги сё — достал, заколебал, выбесил, и разговор (монолог) может быть, разумеется, только о нём. Девушка уже тоже подустала, только вот неприязнь она чувствует не к загадочному арендодателю, нет — надоедает ей сейчас её молодой человек: от него ни слуху ни духу почти месяц, а потом внезапно — выслушивай, жалей, утешай. Единственное желание сейчас — отвести домой, только, боже упаси, не к себе — туда, где Хо снимает комнату, и оставить на пороге, потому что с таким пренеприятным человеком, как Мин Юнги, знакомиться тоже не очень хочется.       В итоге девушка решает оставить на крыльце подкидыша: сваливает парня с плеча на лесенку, стучит в дверь несколько раз, да погромче, и убегает с трудом на шпильках, чертыхаясь в голос.       Только дверь открывается, потерявший опору Хо отклоняется назад и падает на деревянный пол, ноет тихонько о том, как тяжела его судьба, но натыкается взглядом на причину всех своих проблем и неожиданно для себя расплывается в улыбке.       — И что это должно значить? — чёрствый Юнги — стандарт, нечто неизменное, нерушимое.       — Припал к твои ногам, — и позитивный, смешливый Хосок — тоже не из разряда фантастики. Куда лучше, привычнее, естественнее грубого и злого.       И вместе они бы смотрелись даже весьма гармонично.       — Помоги подняться, хён, — младший канючит, дёргает за штанину домашних штанов, чуть их не стаскивая, тянет ручки.       — Проваливай, пьянчужка, — старший не церемонится — помогает приподняться, возвращает в прежнее положение и захлопывает дверь, на которую Чон вновь опирается.       — Если пустишь меня сейчас, я не съеду.       — Можешь на все четыре проваливать, — через деревянную дверь уже из гостиной — надо же, какой тонкий слух.       — А если не пустишь — никогда не узнаешь, где гитара, — Хосок не слушает, продолжает зачитывать условия и пьяненько улыбаться — почему бы и нет, настроение-то хорошее: ненавистного хёна обругал так, что ещё на полгода жизни с ним нервов хватит, с девушкой «хорошо пообщался» (не торопись, парень), и, кажется, жизнь налаживается.       Хотя всё как-то начинает смахивать на алкогольную галлюцинацию, когда Мин всё же открывает дверь и, ворча что-то себе под нос, затаскивает тонсэна подмышки в дом, и даже дотягивает до дивана в гостиной. Ворчит ещё больше и понятнее уже о том, что Хо, оказывается, тяжеленный, просто неподъёмный, и что с таким весом лучше бы не нажираться. А в итоге ещё и выключает телевизор, и спать уходит всё же в свою комнату, хотя мог в очередной раз засесть за пианино.       И Хосок готов поклясться, что изменит своё мнение об этом человеке, если проснётся утром целым и невредимым, здесь, в этом доме и на этом же месте.