Я тебя помню

Слезы медленно стекали по лицу, Старый Арбат смиренно принимал их на свою пустующую ночную улочку.

— Зачем ты это сделала? Кто тебя просил? — Зачем ты сейчас мешаешь личное с работой? — Какое личное?!

Я думала о любом исходе, абсолютно любом, но такого… такого я не ожидала совершенно, а тем более не ожидала, что мне будет так больно. Руки болели от холодного ветра, а красивая улочка расплывалась из-за слез… сбоку виднелось кафе, где снимали клип Крида. Все стало таким пустым и глупым, что сомнения закрались в голову и сильно засели там. Может я не отсюда? Может мой город то место, где нужно быть именно мне… Маленький, как и я сама. Может, я все еще ребенок? Еще не выросла, и рванула с места, сгоряча, напрасно? Все эти моменты и касания, вся сказка, лишь полет детской фантазии, все надуманно? Да и как я вообще допустила мысль, что мои фанатские чувства, переросшие в намного… намного большее, стали ответными? Глупая и маленькая… От всего нужно защищать… Только вот от самой главной боли защитить было некому… но я и не хотела от нее защищаться. Мне часто говорили, что моя доброта и наивность выйдет боком мне самой… А я верила. Верила и делала дальше то, что хотела. Крайне тяжело для меня принять то, что люди такие черствые эгоисты, я никогда не могла просто смирится с этим, поэтому… дала боли шанс овладеть мной. Потирая ладони, видя, что пальцы уже фактически отказываются сгибаться и в принципе двигаться, я решила, что мне пора куда-то зайти, а в лучшем случае, поймать машину и поехать в общежитие. В лучшем, но для законов логики, а не для меня. Как бы сейчас не помешала не особо современная песня, что-нибудь простое, не сжирающее все внутри, знаете, как в российских, потрепанных фильмах, какая-нибудь девушка, брошенная миром, в старом парке, идет и по ее лицу стекают слезы, все капая и капая, а она стирает их тыльной стороной ладони. Старые фильмы о любви… Я раньше любила смотреть их с мамой. Мы смеялись над разными дурацкими шутками, по типу… « — Сучка крашеная! — Это мой натуральный цвет!» И могла заплакать над чем-нибудь сентиментальным, рассмешив этим маму. Как же просто все было раньше… моя детство никогда не было беззаботным, и редко делюсь о тех проблемах, которые были в моей семье, ни считая того, что я никогда не жила со своим отцом, хоть и любила его, все еще люблю, и он меня тоже. Папа уже был женат, и… просто заделал ребенка. Когда подросла, я начала понимать, что… моя «не вера» в любовь тесно связана с этим. Не вера в любовь… Как же сильно я всегда цеплялась за эти слова, но когда в мою жизнь так плотно вошел этот блондин… стены моего стеклянного домика начали рушится, а мне было… необходимо удержать и скрепить его, но не выходило, я только сильнее ломала его, помогала ломать. Каждое касание Егора было ударом молотка по стеклу, которое обрамляло меня… Маленький романтик, живущий во мне, умирает именно сейчас, а мучаю его, не даю прекратить корчится в гримасах боли. Телефон снова звонил где-то в кармане, а я просто старалась не думать про то, кто может звонить. Помню, что когда-то страшилась одиночества, остаться одна, но… теперь, с условно недавних времен, я боюсь его с другой стороны… боюсь, что оно меня затянет, и я больше… не смогу выбраться. Покрепче обняв себя руками, я опустила голову, замечая недалеко от себя стену, говорящую о Викторе Цое… Такая разрисованная, яркая, но во тьме… Ее мало заметно, как и людей, которые находятся около нее, и… мне определенно нужно туда. Дойдя до заветного, темного места, я села прямо на тротуар, откинувшись к стене, опустив голову вниз, начиная рыдать, кусая губы, жмурясь, позволяя соленым каплям стекать вниз и капать. Все казалось таким простым… Москва — город моей мечты, Егор — мой кумир, сцена — то место, где хочется жить, но… не тут то было. Наверное, вопрос, жалею ли я о своем поступке, будет уместен, и мой ответ тоже… Нет. Я не жалею. Совершенно. Больше шанса показать то, какой я вижу ее у меня бы не было, и показать ей то, что она не имеет превосходства не над Егором, ни тем более над его людьми. То, насколько лицемерной и скользкой я ее считаю — словами передать невозможно, зато через музыку… через нее можно передать все. Я сделала это. Я хотела это сделать. Не жалею. Никогда не буду жалеть. Я была обязана спеть то, что спела. Я всегда была жертвенником, альтруистом. Я им и осталась. И если раньше я была готова плакать из-за того, что альтруизм отбивает от меня стеклянные стены моего мира, рушит то, за чем я скрывалась от своей же наивности, то теперь есть более весомый повод для слез. Да, я осталась альтруисткой, и пожертвовала самым дорогим ради того, чтобы ударить по тому, что едва не рушил это дорогое, но… оставшись альтруисткой я поняла, что этому самому дорогому, похоже, совсем не требовались мои жертвы… Встав на ноги, я ощутила, как тело продрогло от холода, и сильнее укуталась в тонкую куртку. Проходя по улочкам, я остановилась у дороги, смотря на подходящий автобус… Зайдя в транспорт, я села на самое заднее место, и стерла потекшую тушь, выключив телефон даже не разблокировав его. Завтра мне нужно в десять утра быть в музыкальной студии и работать над новым треком, который послужит либо проходом в финал, либо нет. То есть… остаться должны двое. И я уверена, что эти двое, точно, парень и девушка… я даже знаю их имена… — Девушка! — я открыла глаза, которые стало жечь из-за большого количества слез. — Что-ж ты, милая… Конечная! — женщина, примерно лет пятидесяти, села рядом со мной. — Беда случилась, золотко? — я грустно улыбаюсь, кивнув. — Да еще и станцию, пропустила… Ой, милая! — она кладет свой кулак на мою ладонь, и что-то оставляет в ней, сжав мои пальцы вместе. — Беги, поздно уже! — я кивнула, поднимаясь, и выходя из транспорта, осознавая, что до общежития мне идти еще минут десять… а раскрыв ладонь, я поняла, что горькие слезы морально не загладить ничем, лишь горечь во рту можно заменить приятной сладостью конфет, которые стали маленьким презентом от моей жизни… — Крепись, малышка, будет хуже.

Хотя кажется, что хуже некуда.

***

Холодные струи воды стекали вниз по телу, мне оставалось лишь поглаживать уже похолодевшую кожу, и стараться проснуться после, худо-бедно, четырех часов сна. Время на часах девять утра, и сегодня, из состояния «можно я лягу и умру», я обязана стать нейтральной, и пытаюсь сделать это. Черное… я слишком люблю этот цвет, который, на самом деле, является смешением всех. Он самый яркий, глубокий и сильный. Он такой мой, что порой просто нету вариантов надеть на себя что-то иное, ведь понимание, что он заполнит собой мою душу, подкрепляя ее пустому, всегда в моей голове. Убрав волосы в не тугой хвост, я беру все еще выключенный телефон, и выхожу, в мыслях определяя время, за которое я примерно прибуду к студии, павильону в целом. Ни музыку в наушниках, ни книги, ничего. Просто ехать на автобусе, стоя и смотря в окно, слушая, как о чем-то говорят люди, как они перешептываются, как смеются и ругаются. Сколько всего спрятано в тишине… сколько там мыслей и криков, сколько истерик и радости в простой тишине… и мало кому будет возможно достучатся внутрь этой темноты и глушащей пустоты. Буквально через одиннадцать минут я была возле входа в метро, который был моей последней станцией на пути к… работе? Возможно. Сев в вагон, я немного прикрыла глаза, стараясь выдохнуть и забыть обо всем, понять, что я должна утонуть в работе, должна держать себя в руках… Господи, хотя бы в раз в этой жизни! Наконец, двери павильона были в паре шагов от меня, и… глубоко вдохнув, я делаю эти шаги. — Доброе утро, — улыбнувшись, бросаю слова девушке, сидящей за стойкой администратора. — Влад в студии? — она утвердительно мычит. — Но, разве вас не ожидал Е… — киваю, сглотнув, поднимаясь наверх, в сторону студии Палагина. Поднимаясь по лестнице, я с спокойным лицом открыла дверь, видя затылок парня и четыре чашки из-под кофе, я уверена. — Привет, — первым говорит он, развернувшись, и идя ко мне, рывком прижимая к себе. — натворила дел? — я быстро киваю головой, утыкаясь в плечо битмейкеру. — Зато знаю, что не жалеешь. — спокойно выдыхает он. — И не надо, ты умница… Большая умница. — я выдыхаю, все так же прижимаюсь к нему. — Покажешь, что хочешь петь? — Да… Да. — отхожу, встав у монитора, ища в списке нужную песню. (Рита Дакота — Кто — включаем) Песня начинает играть, а я понимаю, что помню каждое слово наизусть, и сразу же бегу за стекло, встав у микрофона.

Ты больше чем мне надо, Правда, я меньше чем никто. Все чем была когда-то, что нравилось Так в себе, я заменила тобой. Была когда-то нужной и нежной, А ты такой родной. И пропасть в километры между, Когда мы молчим с тобой в постели одной.

Я помню каждое его прикосновение, каждое слово, помню те эмоции, которые были в момент нашей первой встречи… помню слезы радости, и подкрепление этих эмоций, когда я пришла на тот самый кастинг… который так все, что происходило со мной. Все яркие и нежные, теплые моменты, мелькали перед глазами, позволяя кому в горле ощущаться все сильнее…

Кто я теперь, без твой нежности? Падать вниз, падать вниз, падать вниз, но это не предел. Кто я тебе? Ну, ответь честно! И улыбнись, улыбнись, улыбнись. Мне больно как ты хотел.

Зажмурившись, я пропела припев, кусаю губу, уже чувствуя обеспокоенный взгляд Влада на себе. Больно как ты хотел… какими же колкими оказались его вчерашние слова. Он разрушил мой стеклянный замок, и вчера все осколки осыпались на меня, вонзаясь в каждый сантиметр моей кожи, проникая все глубже и глубже.

А мне клетка эти стены, такие холодные, Здесь был когда-то дом. Я в бездну постепенно и вся перемотана. Да точки нелюбовь с тобой.

А ведь на самом деле… моя собственная комната стала клеткой, ведь почти каждый ее угол пропитан памятью о… нас. Хотя, о каких нас? Никаких нас и не было вообще… о моих выдумках, скорее. И это так ранит, так ранит и сбивает с толку, что на секунду я готова сдаться и разрыдаться у стойки с гарнитурой.

Кто я теперь, без твой нежности? Падать вниз, падать вниз, падать вниз, но это не предел. Кто я тебе? Ну ответь честно! И улыбнись, улыбнись, улыбнись. Мне больно как ты хотел. Всё, как ты хотел; Мне больно, как ты хотел. Больно, как ты хотел. Больно. Мне больно… Мне больно, как ты хотел… Кто я теперь, без твой нежности? Падать вниз, падать вниз, падать вниз, но это не предел. Больно! Больно! Больно! Кто я тебе? Ну ответь честно! И улыбнись, улыбнись, улыбнись. Мне больно как ты хотел. Все как ты хотел…

Мелодия играет дальше, а я наконец открываю глаза, гордясь тем, что не разрыдалась и допела до конца. Грустно приподняв уголки губ, я подхожу к Владу, который так же… печально смотрит на меня, пытаясь разобраться в моих эмоция, но… я так искренне верю, что у него это не получится. Не хочу, чтобы теперь кто-то разбирался в том, что я ощущаю. Подняв глаза на часы, я поняла, что мне… нужно идти к танцевальный зал, и сейчас меня это дико радует, я хочу выплеснуть все в физической форме, довести до изнеможения организм, чтобы к концу дня я просто не смогла плакать или делать что-либо. — Давай, Бель, выдохни, все получится. — я шепчу ему спасибо, и отхожу, направляясь к выходу из студии, но замираю, только закрыв дверь.

Он идет прямо на меня.