Шрамы на твоих запястьях

Энви явно подхватил что-то нехорошее в этой больничке.* Он был чудовищем, и, сказать честно, сие обстоятельство не особо-то его и удручало. Он убивал, убивал много и с искренним удовольствием. Он положил начало Ишварской войне и активно участвовал в подготовке Аместриса к губительному для него преобразованию. Он был чертовски плохим парнем. Но вот теперь он здесь, вот он наблюдает за сопящим на больничной койке Эдвардом. Так гомункул просидел всю ночь. Да что с ним не так?.. Нет, не так. Какого черта стряслось с этим придурком? Это же насколько нужно было задеть мальчишку за живое, чтобы тот удумал измываться над собой, да так, что даже гомункул докатился до сочувствия? И вообще, пригласить сюда Энви, потом умолять его остаться… все это больно уж смахивало на то, что Эд только потому всю эту хрень и задумал — только чтобы помучить Зависть. Гомункул не хотел за него переживать. Позволить себе нечто подобное означало пустить себя под удар и других никчемных, ненужных чувств, и это была далеко не та тропа, на которую Энви хотелось бы ступать. Но было, признался себе он, поздно. Слишком поздно. Потому что когда Эдвард стоял здесь, прямо перед ним, впиваясь ногтями в свои ноги, на которых и так живого места не осталось… Зависти хотелось остановить его. Ему нужно было его остановить. Он обязан был остановить. И согласие остаться — проявление его собственной воли, потому что, честно говоря, гомункулу больше не хотелось видеть этого паренька в таком запущенном состоянии. Он, — боже, аж блевать от себя тянет, фигли он, как должно, не принимает в расчет гордость гомункула?! — хотел помочь. Все объяснял это внутреннем непринятием насилия над собой, мол, паршиво ему от этих дурацких человеческих чувств только потому, что он мог понять их. Мог понять, откуда в голове возникают такие мысли и почему рука может потянуться к лезвию. Но, с другой стороны, если гомункул начнет сдерживаться, вести себя мягче обычного… Он же просто взорвется. Да, именно взорвется! Именно это пытался внушить себе Энви после того, как разработал игру. Самую, чтоб ее, отсталую из всех игру, которой было суждено помочь Эдварду, мать его, Элрику.

***

Эд пытался разжевать свой тост как можно более неприметно, но все равно не удержался и украдкой глянул на Зависть. И какой черт в него вселился и подтолкнул заставить гомункула провести здесь ночь? Ох, нет, что за тупой вопрос. Эд был отлично знаком с этим чертом… Но это вовсе не означало, что он был рад этому знакомству. Что бы такого сказать? Может, он желал компании Энви, но вот начинать разговор было страшно. Старший Элрик сомневался, что тот своими речами возьмется угнетать его еще больше; ему, в сущности, было все равно, если вдруг эти сомнения себя не оправдают… Больше всего он боялся повторного допроса о причинах, удерживающих Энви здесь… И потому — звучала лишь тишина. Эдвард расправился с последним тостом и отряхнул руки от сухих крошек. Краем глаза он мог видеть упорно следящего за ним гомункула. И стоило только юноше как можно спокойнее поставить тарелку на край тумбы, тот наконец подал голос: — Сыграем-ка в игру, Эд. Элрик уставился на него; светлые брови потянулись вверх. — Игру? Я не ребенок. — Слушай сюда, — незамедлительно рыкнули ему в ответ. — Ты хоть чуток прикидываешь, каково мне торчать здесь и строить из себя хорошего мальчика? Я. Не. Хороший. Смекаешь? Игрульки тоже мне по жизни не всрались ни разу, но ты выбора не оставляешь. Так что хвост поджал и играем, усек? Вконец ошеломленный, Эд сухо согласился: — Вполне. Что за игра? Зависть непринужденно выдохнул и… Стоп, а это еще что? Стальной покраснел? — В общем, я просто предполагаю, — никто ведь так и не удосужился объяснить мне хоть что-нибудь! — что малыш Эдвард за ножичек схватился, потому что его доконало нечто в нем самом, и он, возможно, себя возненавидел. А эта игра предназначена как раз для того, чтобы напомнить человеку о его, кхм, достоинствах. Начнем с меня, тогда уяснишь, в чем фишка. Сначала перечислю все, что мне в себе нравится, далее подойдет твоя очередь добавить упущенное. А потом все то же — для тебя. Эдвард не мог поверить, в каком положении оказались они оба. Зависть, кровожадный гомункул, пытался поддержать его… посредством игры? — Готов? — требовательно. Видно было: Энви хочет покончить с этим поскорее. Юноша кивнул. — Отлично. Погнали. Я тащусь со своей способности к перевоплощению, обожаю свои офигительно необычные волосы, пусть ты и думаешь, что они смахивают на, эм, на… — Пальмовые листья. Энви царапнул его недоброжелательным взглядом. — Я люблю свою манеру сражаться — ловко, изящно, будто в танце… По крайней мере, по моим представлениям, — Эд подивился словам гомункула: да ведь не просто ловко, не просто изящно — утонченно… — Я люблю себя за то, как мастерски плюю на чужое мнение. Кто бы что ни говорил, а быть слегка садистом — тот еще кайф. Еще люблю то, насколько я эмоционален и то, насколько клево и волнительно быть на иголках из-за этого… Гомункул смолк. Эд молча не спускал него глаз, и потому пришлось хоть как-нибудь подытожить: — Как-то так. И как только до него дошло, бывший алхимик озабоченно распахнул глаза. Он просто осознал… что настал его черед осыпать Энви комплиментами. Ох, будет ужас как неловко. Он потупил голову, прежде чем приступить, — шепотом, силясь не залиться горящей под кожей краской даже на толику. — Это странно, но, — пробормотал он, — эм… допустим, я… Мне нравятся твои глаза. Такой необычный цвет, такой неестественный, но тебе идет. Мне нравится, как ты выкладываешься на полную, смело отстаивая то, что другие осуждают. Мне нравится то, что ты сейчас здесь, рядом, и не вылавливаешь возможности прикончить меня. Я люблю твой голос и жутковатый смех — пусть порой от них и швыряет в холод, но ведь в этом весь ты. А еще… Мне нравится… то, что я знаю: в тебе живет нечто большее, чем просто ненависть и презрение, и это не позволяет угаснуть моей надежде на то, что в тебе уцелела искорка добродетели. Когда он закончил, Энви соскользнул со стула и склонился над постелью. — А ты копнул глубже… неожиданно, однако, — вполголоса проговорил он с гаденькой ядовитой усмешкой. — Эт… Ты эту шарманку первый завел! — в попытке скрыть смущение возмущением. Зависть ухмыльнулся и отстранился. — Теперь самое главное. Ты. Что ты сам в себе любишь? Бывший Стальной обратил взгляд к потолку, собираясь с мыслями. — Мне нравятся мои волосы, — начал он неуверенно. — И улыбка. И все мои шрамы — даже те, которые я нанес сам, потому что каждый из них хранит в себе отдельную историю, а это для меня очень важно… Еще я… Ну, думаю, я ненавижу это в той же мере, в какой и люблю… Мою заботу об окружающих. Веру в них. Желание помогать. Может, оно того и стоит, но в то же время что может быть болезненнее?.. — Эд рассеянно потянулся к перевязанному запястью. — Мне нравится, что я в силах позаботиться об Але… Был. Да, был в силах. Но сейчас успешно запорол все, чем пожертвовал ради его блага… Энви недовольно покачал головой. — С каким же трудом ты из себя слова выдавливаешь. Тебе должно любить себя, Эдвард. Юноша снова обратился к нему лицом. — Гм, посмотрим еще, сколько ты наскребешь… Гомункул лишь с наигранной задумчивостью постучал пальцем по подбородку. — Ну… Я обожаю твой рост, — приступил он, бессовестно улыбаясь. — Он же просто идеально подходит под весь спектр подколов. Не могу представить тебя хоть на сантиметр выше — уже не то. Вообще. Еще глаза твои нравятся: будто сияют изнутри. Люблю то, как ты бесишься — опять же, потому что так веселее тебя выводить, но… Но еще потому, что в такие моменты как никогда сильно чувствуется твоя сила, твой пыл. Глупость, конечно, но мне и правда нравится, что пусть убийство зачастую и было единственным способом спасти дорогого тебе человека, ты принципиально никогда на него не решался. Просто непостижимая для меня штука. Мне нравится, как ты готов не теряя запала сражаться с кем-то, подобным мне, пусть даже ради окончательной победы тебе и придется одолеть противника сотню, тысячу раз… Эдвард глядел на Зависть, будучи не в силах поверить в услышанное. Разгоряченная, всепоглощающая радость всколыхнулась в нем, прежде чем он спохватился подавить ее. Это был Энви, тот, кого он — другого слова было не подобрать — любил… И тот, кто оживленно перебирал его положительные стороны… Но даже теперь Элрик не сумел избежать очередного жалящего напоминания самому себе о прошлом гомункула и о том, что тот собой являл. Прервавшись, Энви встретился с ним взглядом и, кажется, тут же осознал, как много вышло хорошего отыскать в бывшем враге. Он чуть свел брови, но недовольство сгинуло довольно быстро: гомункул читал взгляд Эда. Потерянные в какой-то чужой, мимолетной реальности, они неотрывно смотрели друг на друга, пока Энви не откашлялся и не оборвал эту на странность долгую секунду. — Спасибо тебе, — тихо пробормотал Эдвард, отвернувшись. — Ага… Всегда пожалуйста… Коротышка.