Павшие Вавилона башни

Прошел сезон, холодный вечер, Лосиный остров. Тебя качают на руках, кажется, так будет всегда, во рту вкус чипсов с луком, вы влюблены друг в друга – каждый – и теряются слова, захватывает дух, предчувствие грандиозного, неизведанного, впервые верится, что вы по-настоящему молоды, что открыты двери, что вы свободны, неостановимы, дешевая водка, светлое пиво, дым от костра, в воздухе сладкий запах, скошенная трава, никогда не был счастливее. Два года – а кажется, прошла целая жизнь. Потерянные дети стали чужими взрослыми. Нет никакой семьи. Нелепые фантазии, воспаленное эго, болезненный бред. Бесконечное удаление от финальной точки, если бы знал, если бы мог тогда все закончить, сделал бы, не задумываясь. Низкие облака. Нежное пыльное небо. Так много дешевых откровений, шутили запросто, смеялись беззлобно, обнимались без подтекста. На одеяле, на пикнике, щенячья возня – Забэ и Абба, Забэ, Абба и ты, удалил фото, но есть в сети. Друг другу больше никто? Нет, конечно, как бы не старался держать лицо, как бы не пытался себя убедить, друг другу – враги. Да похуй. Да конечно, нет. Конечно, нет. Конечно, еще не будет долго, не будет никогда, включать похуй по заказу ты не научился, мудрости, чтоб сам включался, так и не добрал. Весна пятнадцатого года, звонок в семь утра, «пожалуйста». Приехал к Славке. Его колени разведенные, открытая рана, блеск масляный. Пересохшие губы. Я здесь, Славочка. Врач смотрел, как на уебка. «Я здесь не причем» - такое же вранье, как про безоблачное лето потом, как может быть безоблачное, если помнишь облака, как может быть безоблачное, если он лежал на сбитой простыне, за три месяца до, его подрагивающие пальцы, дверь не заперта была, Слава, что сделать, Слава, проснись и говори со мной, один не справлюсь, как ты хочешь, как помочь тебе, что купить в аптеке, кого позвать, опаздывал на работу, запах его тела, запах секса в комнате, пятна спермы на одеяле, его веки черные, Слава, это не номер доктора, этот номер мы знаем, тебе хватит – раз и навсегда. Очень больно? Потерпи немного. Лидокаин-спрей, варил пельмени у него на кухне, забыл покормить кошку, соврал, что не забыл, когда он спросил – было первое, что спросил, - Слава, ты какого хера творишь, Слава, глупый, мягкие волосы у тебя под пальцами, плакал, уткнувшись тебе в запястье, лбом прислонился к его виску, но сказать было нечего, порвал наволочку на тряпки, обтер его тело, когда он уснул, тогда казалось, есть в этом смысл, тогда мозг лихорадочно искал, за что уцепиться, куда дальше двигаться, сбежать куда – оттуда, сигаретный пепел на полу, курил чужие, думал о мужчине (об одном?), который сделал это, гондоны на полу, белая пыль на стекле фоторамки, столько злости было, но не в кого было направить, проблемы без решений, любые настоящие проблемы – всегда без решений, тогда был глупее, искал выход, искал крайнего, искал слова, чтобы поговорить с ним, больше не повторять, защитить его, образумить, господи, нелепая, беспрокая хуйня, ну что ты мог сказать ему? Слава. Ночевал в кресле, стул – под ноги. Он стонал во сне. Пересесть, разбудить его? Обнять, успокоить? Трогать было страшно. Любая попытка вмешаться к вечеру казалась тщетной, даже не так – казалась оскорбительной, ну чем бы утешал его? «Все будет хорошо»? Не будет, никогда. Он первый же об этом позаботится. Слава. Запекшийся рот сухой. Несчастный, глупый, бедный Слава. До слез жалко. «Ты поберегся бы» - и все, на большее тебя не хватило, в его глазах – подъебка, в его глазах – презрение, синее море, безоблачное небо, разочарование и тоска, и больше не возвращались к этому, твои пальцы одеревеневшие на голом горячем плече, так и не узнал, кто сотворил это с ним, любую трагедию пара лет превратит в обыденность, потом – в рутину, пара лет старательных повторений, бесконечная череда неудач, его разоренное тело, зрачки под блюдца, Слава смеется, внимательно поработал, смех себе сделал красивый, сделал имидж и репутацию, сделал промо, сделал вещи, одним словом, - так шутили весной семнадцатого, к этому времени больше не спрашивали – оба – как у кого дела, набросы и догадки, сплетни и перископы, а потом он на полном серьезе ругался: почему не ведешь ни инстач, ни твиттер, неоткуда узнавать, что ты все еще жив, когда не на глазах. Микки спрашивает: - Ты пишешь? - Хуйней страдаю, в основном. - Не правда. Лист прикрыл рукой – как яйца на пенальти. - Не надо так. - Илья – - Дашь почитать, когда закончишь? - Да тут нечего заканчивать. А Славина коленка торчала из-под одеяла, ночевал в твоей комнате, ветер выл в трубах, зима, тяжелый снег, бесконечный путь домой, заваленный двор, беспомощные, буксующие тачки – в двух шагах от центра, слякоть кофейная, ты ронял ключи, он шатался, привалился к двери, оперся на тебя, когда ты его подвинул, финал Золотого Майка, свитер со снеговиком, он выиграл, четыре косаря призовых, спорили об убийстве Троцкого, он похож был на подростка, влажные ресницы, таяли снежинки, кашлял во сне, и ты поменялся с ним одеялами, замерз и накрывался курткой. По ходу терапии сказали вести дневник. Если утром не жрать горячее, не придется дергаться, что газ не выключил. Закрывая хату, делаешь отметку на руке маркером. После того, как повернешь и вынешь ключ. Не положил ключ в карман – маркер не достал. Не забывать. Однажды Слава воплотит все твои мечты, смотри, как мимо проходит твоя жизнь. Была бы твоей, будь у тебя чуть больше яиц, чуть больше таланта, будь ты чуть больше живым. Словом – ты был бы Слава Карелин, если бы только ты не был ты. Лицо Антона, июнь 15-ого. - Я много вру, я много сам себя обманывал, но ты же лживый насквозь. И это чистая правда. - Я тебя очень любил, как никого любил. Ты же не человек вообще, я в пустоту говорю, ты ж понятия не имеешь, как это вообще. Это тоже была правда, вопросов было ровно два, «и чо?» и «с хуя ли?», но «лживый насковзь»-ты, конечно, их не задал, ты беспомощно пожал плечами, мол, тебе очень жаль, он был растерян и зол, побежденный, измученный взгляд, старик в тридцать лет, тянулся к тебе, сам себя оборвал, спасибо, его горечь сбивала с толку, какая разница, перед кем снимать футболку, толпа телок, толпа ебланов, с которыми ты спал, тело, в котором тебя нет, бесконечный забег, подъем по беговой дорожке, без финала, без цели, чистая фикция, застеленные диваны, пыльный пол, кровать в спа-резорт, бунгало в Анапе, твоя квартира, месиво голосов, чужие руки, вы со Славой по-прежнему – одинаковые люди, но тебе проще согласиться, чем объясняться, ему страшно спать одному, он не знает, как самому себя ранить, нарывается понемногу, ты ждешь, пока тебя оставят в покое, он ждет, пока его заберут в постель, ненадолго. Час дня, после двух суток за монтажом, едва сомкнул глаз, пыльная листва, жара, запах нагретого асфальта, летний день, шел до Чернышевской, медленно, ноги переставляешь – уже молодец, остановился бег, в голове было просто и пусто, даже сказал потом врачу: - Ну, в смысле. Есть классификация – я не знаю, ну, короче, в наркоманском жаргоне. Есть быстрые. И есть медленные. Единственный вывод, который врач сделал, что ты наркоман – и у тебя сомнительный круг общения. - И антидепрессанты – это вроде как быстрые. А если мне нужно затормозить, например? Его шершавый ползучий голос: - Денис. Вы в прошлый раз не смогли встать из постели, чтобы прийти на прием. Микки обзвонился. Ты выключил звук. Сон не шел, и ты смотрел на экран. Он набирал час подряд. Почему просто не соврал ему, что встал, вышел и попал, куда надо? - Куда вам еще замедляться? Пил со Славой на кухне. Такое удивительное чувство. Вот подоконник в трещинках. Вот окошко, мелкие капли краски у рамы, в кухне нет стеклопакета. От водки горячо в горле. У Славы чистые, блестящие ногти, коротко подстрижены, но немножко отрасли, курит уже неделю, забывает бриться. Ложное чувство родства, товарищи по несчастью. Обязательно. Запах заварки. Запах вафель шоколадных. Крошки. Кончик его носа. Блики от проезжавших машин, пока курил на балконе. Голуби у помойки. Близкая, вещественная, четкая реальность, как будто протерли линзу. Мелочь по карманам, жарко летом в брюках, но отметины под коленями и на голенях, Микки вместо марли купил эластичный бинт и всадил пятихат, у Ильи женский рот, боль пустого обещания на ярких губах, мягких, кровь бежит под кожей, крови было много, Илюша ниже на голову, Илюше не продают сигареты, в метро путают с подростком, на подъезде потерялась скорая, он пытался поднять тебя на руки и не смог, он тащил тебя по коридору, рыдал от слабости и от злости, тащил тебя, твои окровавленные ноги загребали по полу, тебе было похую, он тебя уронил на лестничной клетке, его горячий, распахнутый, искаженный рот – по твоей тенниске, мерцала лампочка, свет таял в подъезде, он оставил тебя, мелкая плитка в сыпучей колючей грязи, побежал, перескакивая через ступеньки, вниз, у него глаза заплывают от синьки, ему нельзя с тобой пить, пьет уже полтора месяца, верно, дисциплинировано, как солдат на посту – - Прости меня. Дрожь хрустальная, не проливались больше слезы, его умоляющий взгляд, ты не мог понять, о чем он, язык прилип к небу, сухо во рту, шум в голове, едкая дотошная боль во лбу, твое тело орет на тебя. «Ты здесь не причем» - вот это было бы честно, но ему бы не помогло. Каково слышать, интересно, что ты не причем – когда ты влюблен, и твой мир опрокинули. Ты не хотел, серьезно, не хотел совсем, ни с кем из них, Анькин колейдоскоп, цветные стеклышки, вишневый огонь, острые лепестки, ты протягивал руку, но нигде за пределами трубки их не было, было бы здорово (наверное), однажды поймать то же, что они, однажды почувствовать, всерьез, что-то кроме смутного невнятного брожения, «ты не знаешь, каково это». - В 2012-ом. С тех пор дважды проходил госпитализацию, добровольную. В Бехтеревке, в 2015, и в Челябинске, в областной, зимой сейчас. Переглядки в баре, шабаш после записи, не слышно собственного голоса, пьяный перископ, он не попадает в кадр. И как клал подбородок тебе на плечо, пока ты читал. Целовал твою ладонь у самого запястья, когда руки дрожали и ты чай проливал. В трусах, с полотенцем на плечах, выходил из душа. Чистая мягкая кожа под твоими пальцами. Откидывал голову и прикрывал глаза, губы влажные, сердце колотится. Темно-вишневые соски. Его крайняя плоть – даже не бархатная, а какая? Так мало слов. Обезоруживающая уязвимость, под коленками и под горлом, в мочках ушей и на выступающих ребрах, непрерывная эстафета по замеру хуями, но сколько чувствительной, отзывчивой беззащитности – в стоячем члене. - Можно пожалуйста договориться как-нибудь, чтобы меня человек приходил навещать, за ближайшего родственника? Моя семья в другом городе, он мой друг хороший, мы вместе жилье снимаем. Еще пятерка, как, блядь, с куста. Укусы у Микки на шее. Надо быть терпеливее, надо разумнее, однажды и Юлька побаттлит на Версусе, однажды вода подточит камень, не бомбись, не подросток, - да кого ты обманываешь, давай на чистоту, ты зассал сказать, что он твоя семья, или просто не веришь, что это так? - Ты – правда? Вот так – несчастлив? Почему… ты же мог рассказать мне. Ты мог сказать мне. Мы попробовали бы – Бедный, бедный Микки, бедный Микки, не надо было начинать, не надо было начинать, не надо было делать вид, что он тебя убедил, нехуй играть в поддавки, переложил ответственность и рад, он не знал ничего толком, ты нашел, кого послушать, он не знал ничего толком, но ты-то знал, что – - Я пятый год пробую, я не могу больше. Врач спросил, почему ноги, а не вены на руках. Это вопрос с подвохом, определяет, насколько тщательно ты продумал схему, к нему привязаны риски повторения суицидальных действий, в палате невозможно спать, на койке справа храпящий мудак, который пугал жену своей хуйней и поскользнулся с табуретки, а левой – студент-еблан, которого бросила баба, выключи, уебок, оповещалку, и суй экран под одеяло, если выторговал мобильник у санитара, если она не полная дура, она все равно к тебе не вернется, теперь – тем более. - Вернись домой со мной, пожалуйста? Я все сделаю – что мне сделать? Я все сделаю – ты только говори, я – подожди, сейчас, сейчас, все, - я тебя очень люблю, я никого не любил так. «Ты понимаешь, о чем речь?» - Давай попытаемся хотя бы, я с тобой, я все время с тобой буду, я здесь, я помогу. Запах казенного белья. Печать на наволочке. Мама волнуется. «Ты как теперь работу найдешь?». Она не это хотела сказать. Она не это хотела сказать. Такой маленький город. Анькины подружки шепчутся в соседней комнате. Картриджи от денди в пыльной обувной коробке. Снег валит за окошком. - Ну пожалуйста. Посмотри на меня. Нашел, кого слушать.