Сумрак и Греза

Если существуют секс-бомбы, где-то должны быть и секс-саперы.

(Народная мудрость)       В раскрытые окна заглядывало бордовое закатное солнце, сквозь зыбкий туман протягивая над долиной свои последние лучи. Минувший день снова выдался очень жарким. Вот уже месяц, как прошли последние ливни, но пропитавшаяся влагой почва до сих пор отдавала легкий пар, а по утрам на нее выпадала обильная роса.       Запущенный сад, простиравшейся под стенами гарема, расцветал сейчас буйным цветом, но его красками было почти некому любоваться. Его окраина плавно перетекала в дикий лес, где сестры, бывало, охотились вместе. Среди колышущихся трав царила мертвая тишина, нарушаемая лишь шумом ветра и чириканьем крылатых созданий. Когда-то давно все здесь было иначе: облаченные в дорогие ткани самки лениво коротали раскаленный полдень в беседке, по тенистым дорожкам бегали, дурачась и меряясь силами детеныши; самые младшие ползали в густых древесных кронах, забавно квакая и преследуя мелкую живность, а те, что постарше упражнялись с копьями или, усевшись в кружок, слушали рассказы матерей и теток… Когда-то здесь было привольно и легко, не было особых забот, не было проблем… А потом все стало меняться. И в один из дней изменилось совсем…       — Сестра, ты не слишком ли жестко с мальчишкой? — осторожно спросила Осень.       Самки прятались от зноя в любимом зале. Здесь они собирались по вечерам, обсуждая сплетни и играя в настольные игры. Сюда же они приводили редких самцов, которых удавалось заполучить. Здесь также частенько развлекали друг друга запретными ласками, когда самцов не было.       Сейчас эти стены стойко впитали запах нынешнего претендента на гарем. Сумрак исправно являлся выполнять свой мужской долг и предавался этому занятию с полной самоотдачей. Поначалу он, конечно, вел себя неуверенно и слегка нелепо, подобно большинству юнцов, впервые рискнувших опробовать свои силы, но уже на третью ночь начал делать заметные успехи. Терять его так скоро не хотелось бы…       — Что это ты имеешь в виду? — Прорва откинулась на подушки, изобразив непонимание.       — Прости, я рассказала, — вклинилась в разговор Солнышко. — Я вчера видела его, ну, после…       Старшая самка негодующе зафыркала и злобно зыркнула на младшую.       — Ни о чем вас попросить нельзя, — с раздражением проговорила она. — Это только наше с ним дело, я же ясно сказала вчера: не приближаться, не вмешиваться. Куда ты, рыжая, полезла?       Солнышко оскорбленно насупилась.       — А, если он больше не придет? — хныкнула она.       — Разумеется, не придет, — согласилась Прорва. — Все они одинаковые.       — Да ты о чем вообще! — вдруг взвилась Солнышко. — Что значит «одинаковые»? Ты же сама его отравила! Он после этого снадобья мог вообще больше не оклематься! А ты еще и полный флакон ему залила — ты хоть понимаешь, что это количество на самца раза в три крупнее рассчитано?       Прорва привстала и предупреждающе рявкнула на нее, заставив умолкнуть — мала еще дерзить. Осень сокрушенно покачала головой и умиротворяюще промолвила:       — Прорва, душа моя, если ты сама мужененавистница до мозга костей, то хоть о нас с сестрой подумай…       — Да сколько ж вам говорить, дуры: не повторяйте моих ошибок! — зашипела Прорва. — Поймите, мужик — не дар божий, а лишь средство достижения определенных целей. И в нашем случае цель остается одна — секс, удовольствие, разрядка. Сколько раз вы обе приносили потомство? Еще актуально, нет? Я вот даже не помню, как выглядят мои сыновья и не знаю, живы ли они, а новых у меня не будет. А ты, Осень, кому сейчас интересна, связанная своей клятвой Храму? А Солнышко сколько раз пыталась у нас зачать? Поймите и примите: мы никому не нужны. Сумрак пришел, потому что ему было все равно с кем получить первый опыт. Через год его запросы возрастут, а про вас он даже не вспомнит. Он такой же, как все они. Поэтому проводите с ним время, как вам того хочется, и не мешайте мне заниматься тем, чего хочу я. Если самец не в силах удовлетворить все желания самок, стоит послать его куда подальше.       Сестры уязвленно замолчали. Но Прорва была во многом права…       Дальше разговор не клеился. Самки сидели, нервно поглядывая друг на друга, и каждая думала о своем. Прорва — о своей правоте, Осень — о Храме и клятве, Солнышко — о крепком теле Сумрака и грядущей перспективе никогда им больше не насладиться.       Время шло. За окнами уже начало темнеть, а самец так и не появился.       — Короче, твоими стараниями он действительно не вернется… — проворчала, наконец, Солнышко.       — Поверь, НЕ МОИМИ, — отрезала Прорва.       — Жаль, — протянула Осень. — Мне он нравился…       И тут снаружи послышались шаги. Через несколько секунд в зал как ни в чем не бывало вошел Сумрак. Как водится, с гостинцами, на вид несколько потрепанный, но вполне жизнерадостный. Самки замерли от удивления.       — Приветствую достойнейших! — поклонился он. — Я считал мгновения до нашей новой встречи.       Прорва встала и степенно подошла к самцу. Приблизившись и практически коснувшись его жвал своими, она процедила:       — Молодец… — и резко вышла. В эту ночь она больше не показывалась, предоставив Сумрака в полное распоряжение сестер.       Уж неизвестно, просто совпало так, или самки настолько обрадовались его возвращению, или ненасытность самого самца, накачанного стимуляторами, так на них подействовала, а, может, сказалось отсутствие Прорвы, способной морально подавить кого угодно, но то, что происходило в ближайшие несколько часов отличалось поистине дикой несдержанностью. Пожалуй, впервые Сумраку пришлось предаваться столь безумной, животной страсти. Сестры стелились перед ним, обвивали его, стремились слиться с ним в единое целое. Они льнули к своему вожделенному воину, доводя его своими прикосновениями до высшей степени наслаждения и не гнушаясь мимоходом взаимных весьма откровенных ласк. Сумрак пытался поймать то одну, то другую, а они играли с ним, то в последний момент выскальзывая и заставляя схватить воздух, то наоборот по своей воле падая ему прямо в руки. Сумрак жадно глотал их сладостные соки, упивался возбуждающим ароматом и брал, брал, брал без остановки, а самки алчно впитывали его в себя, и им было все мало, мало, мало…       С каждой минутой они уходили все дальше за некую грань, разделяющую мираж и действительность. Нить осознанности стремительно истончалась, вот-вот грозя порваться, позволив беспомощно рухнуть в бездну чувств. Мысли путались, реальность плыла…       …Все три разгоряченных тела сплелись в движущийся запутанный клубок. Чья-то густая грива рассыпалась среди подушек, чьи-то когти рассекают кожу, чьи-то руки тянутся гладить, сжимать, дразнить. Мощные жвала смыкаются то с удивительной нежностью, то с грубой силой, глубоко прокусывая плоть; то щекочут самыми кончиками, то колют словно иглы. Тело трепещет, выгибается, молит о новых, еще более сильных и острых ощущениях. Рычание и стоны, сбитое дыхание, одуряющий запах соития. Разливается золотистая субстанция, стекает по ногам, по влажному животу, смешивается с кровью и ползет по исступленным изгибам, омывает их, капая вниз и пропитывая шкуры на полу…       Кричи!       Умоляй!       Нет! Да… Еще!       Продолжай. Прошу, дай испытать это снова…       Нет!       Да!       Мало… Хочу… Снова… Сильнее!       Хватит! Больно!       Дай мне… Да… Вот так…       Не могу больше! Еще! Еще!       Еще…       Изнутри неумолимо поднимается разрушительная, неконтролируемая волна. Она давит, кипит и обжигает. Она стремительно захлестывает, не оставляя ни единого шанса. Она сносит в небытие.       Последний удар…       Провал…       Темнота…       Звон тишины…       Солнышко глубоко и размеренно дышала, раскинувшись среди подушек. Ее глаза были закрыты, тонкие жвала слегка разошлись. Солнышко спала крепким, спокойным сном, утомленная и пресыщенная долгой любовной игрой.       Осень тихо поднялась и потянулась, грациозно выгибая шею.       — Идем со мной, — шепнула она Сумраку, выходя из зала.       Он встал и так же бесшумно последовал за ней, не задавая лишних вопросов.       Она привела его в небольшую комнату с мозаичным полом и пурпурными стенами. Обстановка была простой, но по-своему изысканной. В многочисленных нишах виднелись внушительные фолианты и предметы культа; черепа, по-видимому, имевшие какое-то иное значение, помимо трофейного, а также какие-то склянки и коробки с непонятным содержимым. У широкого окна располагалось большое, мягкое ложе, рядом стоял небольшой столик, повсюду валялись излюбленные самками пухлые подушки. Сумрак умел такие подушки шить, только, конечно, никогда никому в этом не признавался…       Очевидно, это была спальня Осени. Зачем только они сюда пришли? Самка хотела продолжить тут?..       Сумрак в нерешительности остановился на пороге. Откровенно говоря, девчачьи комнаты его с детства слегка нервировали. Побывать в них из чистого любопытства всегда хотелось, но никогда не разрешалось, а те несколько раз, когда сестры сами затаскивали его в свои апартаменты, радужных воспоминаний не оставили. Всегда они затевали какую-то шутку или гадость…       — Ну, что ты там встал? — спросила Осень, роясь на полке. — Зайди и сядь. Я сейчас.       Сумрак поглядел на нее недоверчиво, но повиновался. Вряд ли у нее на уме было то же, что у Прорвы. Он присел на край ложа и тут же утонул в нем.       Осень тем временем достала салфетки и бутылочку с антисептиком. Протерев несколько укусов и ссадин у себя на шее и груди, она подошла к самцу.       — Ну-ка, дай-ка, — проговорила она, слегка поворачивая его за плечо.       Как всегда, шкуре самца досталось весьма прилично. Он сам лишь несколько раз позволил себе до крови хватануть самок, и то в минуты, когда уже совершенно себя не контролировал, а уж они-то не стеснялись. Впрочем, он привык.       — Не стоит, — попытался он остановить Осень, — я в состоянии сам…       — Успокойся и не дергайся, я перестаралась, у тебя на спине что-то страшное, — удержала его самка.       Ха, а, будто до этого бывало как-то иначе?       Не взирая на его протесты, Осень тщательно промыла все раны и нанесла какую-то мазь, от которой шкура неприятно заблестела. Снадобье пахло резко и пряно, но хорошо охлаждало ссадины. Самочьи лекарства, конечно, были гораздо более щадящими, чем те, которые обычно использовали воины, только, скорее всего, и менее эффективными.       — Спасибо, — поблагодарил Сумрак, вставая.       — Ты куда собрался?       — Думал, ты хочешь отдохнуть, — замялся он. — Ночь на исходе.       — Останься, — скорее приказала, чем попросила Осень.       — Хорошо, — опять послушался самец и добавил чуть смущенно: — Что… делать будем?       Он никогда еще не оставался с самками после любовных утех — они всякий раз засыпали, и Сумрак потихоньку уходил, исчезая до следующего вечера. Поэтому сейчас он, мягко говоря, чувствовал себя не в своей тарелке. С чего это Осень вознамерилась с ним пообщаться? Почему озаботилась его ранами? Зачем увела к себе?       — Как ты и сказал, просто отдохнем.       Она элегантно откинулась на ложе, созерцая обескураженного самца с легкой усмешкой. Сумрак аккуратно вновь присел на край, но Осень приглашающе похлопала по кровати возле себя. Самец неловко подобрался ближе и растянулся рядом с ней, приподнявшись на локте, насколько это позволяла мягкость перины.       — Ты что так напрягся? — удивилась Осень. — Я тебя не съем.       Она легонько толкнула его в грудь, укладывая на спину и заглядывая в его лицо.       — Могу я тебе задать один вопрос? — она выжидающе поглядела на самца.       — Да, конечно, задавай… — согласился он, прогнозируя какую-нибудь женскую глупость типа, «С кем из нас тебе больше нравится спариваться?» или «А я, по-твоему, красивая?»       — Почему ты вернулся после того, что было вчера?       Таак, и она тоже в курсе… Хотя, глупо было надеяться на то, что самки могут держать рот закрытым, а жвала прижатыми… Давайте уже всем расскажем, да, что там, давайте в новостях объявим: леди Прорва из долины горячих источников отымела доверчивого охотника в кладовке в особо извращенной форме, в результате чего тот вырубился, сделал лужу и наблевал в саду…       Сумрак поежился. Но, тем не менее, сделал глубокий вдох и честно ответил:       — Если бы я не вернулся, я бы нанес оскорбление вам и уронил бы свою честь.       — Интересная позиция… — неопределенно хмыкнула Осень.       — Вполне, на мой взгляд, нормальная… Есть общие правила приличия, и…       — То есть, ты считаешь, то, что вчера с тобой вытворяла сестрица, твоей чести не уронило? — перебив его, уточнила самка.       — Все, что происходит на брачном ложе, должно там же и оставаться, — слегка уклончиво ответил самец. — Не стану утаивать, самолюбие мое пострадало и гордость тоже. Но не честь. Мою честь уронит убийство беззащитного, мою честь уронит бегство с поля боя, мою честь уронит грубое неуважение к самке. Но никак не попытка удовлетворить ее запросы в брачный период.       — Значит, сдаться врагу — недостойно, сдаться самке — допустимо? — продолжила допытываться Осень. Вот потому-то служителей культа многие недолюбливали. Всегда им надо было докопаться до сути, залезть в чужую голову, выведать все, что руководит окружающими… Захотелось ответить, что не ее дело, но это была бы неправда — как ЕГО самке ей БЫЛО до этого дело.       — Ты действительно не видишь разницы, или просто пытаешься меня запутать? — вздохнул Сумрак.       — Итак, значит, тебе вчерашние развлечения понравились? — проигнорировав вопрос, резюмировала Осень.       Сумрака вдруг заметно передернуло, подавить эту реакцию он просто не успел.       — Прекрасная Осень, я так не говорил, — тихо произнес он. — Но, если Прорве именно это было необходимо, чтобы почувствовать себя счастливой, кто я такой, чтобы препятствовать ее счастью. Хотя, я не думаю, что так уж оправдал ее ожидания. Местами мне надо было оставаться сдержанней.       Осень изумленно прищелкнула.       — Помилуй, да ты даже не пытался отбиваться — это ли не сдержанность?       — А, может, хватит об этом? — устало попытался уйти от неприятной темы Сумрак.       — Ой, кто это у нас вдруг застеснялся? — она фривольно потянула самца за мандибулу. — Расслабься, мне просто интересны твои мотивы. Никто со времен распада гарема не терпел Прорву столько, сколько терпишь ее ты. Тут определенно не без доли мазохизма.       Самец завозился и попытался вылезти из-под нее, но получилось лишь отползти назад и слегка приподняться. Он серьезно поглядел на Осень.       — Если тебя правда интересует мое отношение… Как ты считаешь, я получаю удовольствие, когда Священная Дичь вцепляется в меня всеми когтями? Отнюдь, но я и не ожидаю от нее иного. Ее дело нападать, мое — убить ее. И это нормально. Так было всегда, и так должно быть. Здесь нечто похожее. Если некоторые самки хотят нападать, на то их право. Нападающую дичь я должен убить. Нападающую самку — покрыть.       — Слова истинного воина, — удовлетворенно склонилась Осень. — Признаться, иного я и не ожидала…       — Зачем тогда выспрашивала?       — Хотелось удостовериться.       Они помолчали.       — Она же не всегда была такой, верно? — наконец, решился спросить Сумрак.       — Не всегда, — эхом отозвалась Осень. Заметив ожидание в глазах собеседника, она вздохнула и начала свой рассказ.       Утес был властным и горделивым самцом. Прославленный воитель, снискавший славу и почести, он выбирал лишь самых лучших самок. Двух старших сестер он увел из чужого гарема, свернув его владельцу шею голыми руками. Прорва стала его любимой игрушкой. Ему нравилось ее укрощать, нравилось, что каждая ночь любви напоминала сражение. Эта самка и в те годы была крупнее остальных, а ее боевой нрав несказанно будоражил Утеса. Они непрестанно бросали друг другу вызов, испытывали друг друга, обманывали друг друга. Столь страстного и дикого романа, наверное, свет еще не видывал… Прорва не признавалась в открытую, но обожала она своего самца слепо, без оглядки, гораздо больше, чем он ее. Она находила в нем нечто такое, чего не встречала в других самцах — титаническую силу духа. Он единственный был способен подчинить своенравную самку хоть на краткий миг. И за это она его любила. Она дарила ему сыновей — Сезон за Сезоном — таких же крупных, как она и таких же сильных, как Утес.       Все шло прекрасно, пока однажды самку не скосила тяжелая болезнь. Казалось, владыка гарема должен был места себе не находить от переживаний, но… Он осознал в тот момент, что Прорва иногда может быть слаба. И сразу потерял к ней интерес. Пока она была прикована к постели, и сестра с другими самками ухаживали за ней, Утес не посетил ее ни разу. Он проводил Сезон с другими партнершами и искал Прорве достойную замену для своих увеселений. На некоторое время он увлекся было Осенью, но той недоставало Прорвиного мастерства жестоких прелюдий, и Утес также быстро охладел к ней.       Через год, когда самец вновь прибыл в свой гарем, Прорва была уже на ногах и полна сил. Но подорванное здоровье уже не позволяло делать частые кладки. Таким образом, она лишилась покровительства Утеса окончательно: единожды увиденная больной и слабой, она перестала возбуждать его чувства, а, став плохой производительницей, окончательно обесценилась в его глазах.       Прорва крайне болезненно восприняла это. Любимый сперва обделял ее ласками, а затем и вовсе перестал замечать. Она пыталась добиться его внимания. Она как-то даже напала на него, попытавшись взять принадлежащее ей силой, но Утес лишь грубо оттолкнул ее и запретил впредь даже приближаться к себе. Она хотела покинуть гарем, но не нашла в себе решимости это сделать. Она надеялась до последнего, что Утес вспомнит их былую страсть…       Но этому не суждено было произойти. Утес пал в сражении, и осиротевший гарем быстро расхватали другие самцы. Осталась никому не нужная Прорва… И Осень, сознательно отвергшая всех претендентов. Через несколько лет их одинокого существования к ним присоединилась Солнышко — последняя дочь Свободы. Она сменила несколько гаремов, в итоге, все равно оставшись одна. Ей было некуда больше идти, и она пришла к сестрам.       Так повелось, что самцы не задерживались с ними надолго, главным образом, благодаря старшей сестрице, ищущей в каждом такого же любовника-соперника, каким был Утес. Постепенно Прорва разочаровалась во всем мужском роде и теперь лишь издeвалась над каждым новым кавалером, измысливая все новые способы испугать, унизить, обратить в бегство. И никто более не мог противостоять ей ни в постели, ни в битве…       Осень замолчала. Сумрак напряженно о чем-то думал.       — Вы скорбели о нем? — наконец, спросил он.       — Я — нет, — созналась Осень, — хотя, признаться, мне тоже нравилась его агрессивная манера, но без какой бы то ни было личной привязки… А вот Прорва долго была безутешна. Она старалась не показывать своего горя, но я-то видела…       — Мне кажется, или она была главой гарема?       — Что ты, нет. Но всегда мечтала.       Итак, теперь у него в руках был козырь. Он узнал слабую сторону Прорвы. Даже несколько ее слабых сторон. Спасибо, Осень. Спасибо, если ты вывела на этот разговор намеренно, и даже, если ты просто по-женски разболтала все чужие секреты, все равно спасибо, это очень пригодится.       — А почему же ты так и не пошла ни за одним из самцов? — задал он следующий вопрос. — Неужели, среди них не было ни одного достойного?       — Почему же, были, — возразила самка. — Но я не могла в тот момент оставить сестру. А потом мне пришлось сделать выбор — в пользу Храма. Чтобы мы могли и дальше безбедно существовать. Ведь Храм берет под свое полное покровительство тех, кто служит ему. Но это означало, что мне предстоит отречься от будущих детенышей. А кому я нужна такая?       — Подожди, а как… — Сумрак не договорил и вдруг опять смутился. Осень рассмеялась.       — Средств полно, не будь таким наивным.       — Если честно, не очень хочу знать подробности, — признался Сумрак.       — Тебе и ни к чему.       Самка продвинулась вперед и подмяла его под себя, утопив в ложе. Он слегка ее приобнял, проводя самыми кончиками когтей вдоль позвоночника. Осень заурчала, прижимаясь к нему. От нее пахло по-особенному - не как от других. Сезонный аромат вожделения мешался на ее коже со шлейфом эфирных масел и благовоний, становясь на удивление притягательным. Сумрак невольно подумал, что, пожалуй, хотел бы увидеть свою Жрицу в церемониальном одеянии во время совершения богослужения. Жаль, что самцов обычно на большинство самочьих религиозных таинств не допускали…       — А вообще, чем твои сестры занимаются? — пользуясь неожиданной словоохотливостью партнерши, решился спросить самец. Та помолчала немного, словно размышляя, следует ли ему вообще что-то еще знать о их жизни, но потом ответила:       — Прорва с некоторых пор состоит при Совете, но об этих делах я с твоего позволения, распространяться не стану, если тебе интересно, спроси у нее сам. Солнышко ведет хозяйство. Еще она занимается изготовлением снадобий…       Вот теперь стало понятно, у кого Прорва стянула тот возбудитель… Сумраку вдруг живо представилась картина, как к Солнышку втихаря наведываются неуемные старикашки за чудодейственным средством. Хотя, нет, вряд ли они осмеливаются так, в открытую, наверное, она как-то пересылает снадобья клиентам… Молодец, кстати, Солнышко, качественные готовит настойки — после них даже удается не помереть.       Расшевеленная поглаживаниями, Осень вдруг начала беспокойно елозить в его объятиях, заставив, в итоге, самца выпустить ее. А он-то только успокоился, даже стал задремывать…       Она встала и закрыла дверь в комнату, дабы шум распространялся меньше и не будил Солнышко, а так же не провоцировал, возможно, уже возвратившуюся с вынужденной прогулки Прорву, после чего объявила:       — Ну, все, лично, я отдохнула. И мне кажется, сегодня сестре досталось намного больше внимания, чем мне…       — Боги мои, да ты считала? — изумился, привставая, Сумрак.       — Не увиливай. Как насчет еще пары заходов?       — Без членовредительства, — рискнул выдвинуть свое условие самец.       — Не могу обещать.       — А я могу устроить…       Не позволяя самке опомнится, Сумрак мгновенно оказался рядом, проводя ладонями по уже начинающему дрожать от предвкушения телу, а потом внезапно и неожиданно для Осени применил один из приемов борьбы, заключающийся в быстром уходе за спину и заламывании рук. Конечно, рукоприкладство к самке было недопустимой мерой, но он ведь не использовал излишней силы и боли ей не причинял. Да и она шибко сопротивляться не стала, так, для вида… Удерживая одной рукой вырывающиеся запястья, второй он ухватил Осень за загривок, развернул к ложу и подтолкнул ее вперед. Ноги самки подогнулись о край, и она чуть не упала, но самец быстро подхватил ее под живот, ставя на колени. Ей нравилось «пожестче», поведение и прежде выдавало ее, а теперь она сама об этом обмолвилась во время разговора, может, даже специально. Осень незамедлительно начала изливать на него бесконечным потоком весь свой запас бранных слов. Сумрак даже кое-что новенькое для себя услышал.       — Нуу, такая красивая самка и так грязно ругается, — наклоняясь, промурчал он ей в ухо, проворно уворачиваясь от щелкающих жвал.       Надавив на шею Осени, он заставил ее уткнуться лицом в подушки, обезвредив таким образом челюсти. Самка начала вырываться более яростно, но ее тело не лгало: Осень была уже на грани. Сумрак начал брать ее резко, без подготовки, впрочем, по ощущениям, никакая подготовка и не требовалась.       Это были новые, неизведанные впечатления. Порочное и сладостное чувство собственного превосходства. Он никогда бы не допустил мысли, что посмеет изнасиловать самку, это всегда было для него слишком преступно и низко. Но до сих пор он не учитывал одного… Что, если самка сама хотела быть изнасилованной? Если она уже дала партнеру согласие, но жаждет такого отношения, будто он данного согласия даже и не спрашивал? Получалось, что это не против правил… И это заводило, заставляя овладевать любовницей все более свирепо, вызывая приглушенные стоны и вынуждая ее тело мучительно изгибаться под неумолимым напором воина. Его запах приобрел острые, доминирующие ноты, распространяясь и пропитывая комнату, накрывая самку удушливым пологом и буквально ее парализуя.       Ну, и кто же теперь тут дичь?       Он двинулся в ней последний раз, извергая остатки семени, и обессиленно рухнул Осени на спину. Запястья, тем не менее, он удерживать продолжал. В такой странной позе они замерли на несколько минут, потом самец медленно выпрямился.       Покинув лоно самки, Сумрак еще немного отдышался и, собравшись, наконец, выпустил партнершу, одновременно отскакивая подальше. Та развернулась и, остервенело рыча, бросилась в его сторону, но промахнулась и покатилась кубарем по полу. Сумрак едва подавил растянувшую было его перепонки улыбку*. Опираясь на руки, Осень приподнялась и прошипела:       — Я тебе это припомню, мерзавец!       А потом уже более спокойно добавила, вставая:       — Как-нибудь повторим. ______________________________________________________________________________ *Улыбкой можно считать приподнятые максиллы — как у человека улыбка когда-то была чем-то средним между агрессией и страхом, так и тут — оскал, но не до конца. И по виду подходит.