Стальная

Рогозина за ночь просыпалась два раза. Один из них, когда Гарри аккуратно вставал, перешагнул через нее, и шел в угол, условно обозначенной как туалет, а другой раз он поднял ее на ноги сам: — Вставай… Ну же! — прошептал мужской голос во тьме. Ее сильно потрясли за плечо. Девушка недовольно пошевелилась и привстала, еще будучи сонной. Тут она услышала гулкий громовой удар, а затем — вспышку молнии. Гроза пришла ночью в ущелье. — Что? — прошептала она. — Сегодня у нас настоящий праздник — гроза пришла… А значит сегодня можно набрать воды и кое-как вымыться… Вспышка вновь перечеркнула небо. Гул превратился в рокот — и эхо громко прокатилось по горному массиву. Гарри откуда-то (Галя вечером еще не видела) достал грубый кувшин. Тут Рогозина ясно услышала, как первые капли хлестнули по каменной стенке. — Смотри! — Гарри легко вскарабкался по неровной стене к импровизированному окошку и просунул сквозь решетку кувшин, максимально выставив его наружу. Второй рукой он пытался набрать как можно больше дождевой воды — чтобы кувшин наполнился. Рогозина, быстро поняв его намерения, сама смогла добраться до решетчатого окна, двумя руками сделала горсть и помогла Гарри набрать туда воды. Кувшин с их общей помощью, очень быстро наполнился доверху. — Учти, — проговорил мужчина, ставя наполненный доверху кувшин в противоположный от туалета угол, — лишнюю влагу нам тратить не стоит; боевики не жалуют пленников. Будем жестко экономить… Кувшин — на трое суток. На двоих. И он закрыл горлышко камнем. Чтобы драгоценная влага не испарилась. — Я поняла… — А теперь — мыться! Гарри быстро разделся донага. Девушка чуть засмущалась, хотя его в чернильной тьме камеры было почти не видно. — Галя, давай. Другого раза может и не быть… Я могу мыться в другом угле… И вообще отвер-нуться. Это хоть какая-то… чис-то-та… — Ты прав, — и девушка смело сдернула с себя грязную и пыльную кофту, а затем рваные брюки и белье. Гарри все равно, отдавая дань вежливости, стоял к ней спиной. То и дело прыгая и спрыгивая — на стену и со стены, они более-менее смывали с себя прохладной дождевой водой всю пыль, грязь и кровь с тел и волос. Потом оба, не сговариваясь, кое-как промыли под под дождевыми струями и всю одежду — на их счастье, ливень все лил и лил как из ведра, и повесили ее на решетке, чтобы она стекала и высыхала. — Какой хороший дождь, — проговорил мужчина, когда они оба прекратили что-то подобие водных процедур. Оба стояли сейчас абсолютно голые и мокрые, с мокрыми волосами. Садиться куда-либо было нельзя — на мокром было спать бесполезно и опасно. Ноги обжигал холодный пол, но деваться было некуда. Девушка была коротко пострижена и природа не наградила ее особо пышной шевелюрой — из-за этого волосы были хорошо промыты. — Нам нужно и пол побрызгать водой… — Почему? — Как ты думаешь, на какой стороне находиться наша тюрьма? Солнце с утра поднимет жар, и тут будет не выдохнуть… Галя послушала пленника и в этот раз. Набирая полные пригоршни воды, они как можно сильнее смачивали водой каменный, грубый пол и стены своей «клетки». В воздухе запахло и сыростью… *** Влага на телах и на волосах высохла быстро; Гарри спокойно предложил ей лечь. Уже не слишком обращая внимание на собственную наготу — воспринимая ее как естественное, они снова легли, прижимаясь друг к другу. Утро встретило пленников маревом и нестерпимо-ярким, поднимающимся из-за горизонта солнцем, светившем в узкое оконце. В маленькой камере было действительно не выдохнуть… Но девушка проснулась не только из-за жара — в желудке сосало от голода. Гарри уже был одет. Он что-то ел из алюминиевой тарелки. Девушка моментально смущенно за вернулась в одеяло. — С добрым утром. Давай, одевайся, я отвернусь. Гарри честно не глядел на нее, когда она надевала свои вещи обратно. — Еду принесли… — проговорил он, — ешь. Месиво в тарелке отдаленно напоминало кашу — по крайней мере, судя по запаху. Но было слишком голодно, и она, плюя на все, жадно набросилась на принесённую еду. Хотела она и съесть хлеб, но Гарри снова предостерег ее: — Экономь и еду… Мой тебе совет. Сам он отложил хлеб в сторону. Она, поколебавшись, последовала его совету. *** Жар становился нетерпимее. В горле давно было сухо — горькая слюна во рту уже не спасала. Жажда мучила ее. Но Гарри мертвой хваткой сжимал ее запястья, пытаясь отвлечь ее своими рассказами и не давая приблизиться к кувшину. Рассказывал он многое. Иногда она поправляла его — русский язык Гарри знал не в совершенстве, и многие слова говорились на привычном, родном английском или коверкались. Но пить хотелось все сильнее. — Один небольшой глоток, — проговорил Гарри жестоко. Кувшин он поносил к ее губам сам, не давая ей, и сам же отмерил количество воды. — Пей потихоньку, маленькими глоточками, и держи как можно больше во рту… Она его слушалась. Немного стало легче терпеть зной. Гарри отпил из кувшина и сам — чуть-чуть, вполовину меньше ее. — Давай спать. Иначе мы тут не продержимся… И все выпьем. Они снова вдвоем улеглись на жесткую койку. Спать в непривычное время было трудно — но ей кое-как удалось это… Несмотря на жажду и сосущее ощущение в животе… *** Жар в камере был нестерпимый. Язык был уже настолько сухим, что вода ей уже мерещилась. Рука сама начала тянуться к кувшину… Но ее моментально и сильно перехватили и ударили. — Галя, нельзя, слышишь! No! — послышался голос стоящего начеку мужчины. — No! — Я не могу… — прохрипела она, пытаясь подняться с кровати. — Воды… — Нельзя… Терпи… Она все-таки поднялась с их общей лежанки на ноги, но Гарри был проворнее — он накинулся на нее снизу, валя на пол. Несколько минут они почти беззвучно боролись — и в итоге она оказалась лежащей на полу, а Гарри крепко насел на нее сверху, прижимая ее всем своим телом. Она все равно продолжала сопротивляться — как юла яростно крутясь из стороны в сторону по полу. — Нельзя! — прорычал мужчина. Сейчас она видела почти что звериный взгляд его зеленых очей. На их дне полыхало пламя. Она дернулась. — Нельзя! Она отчаянно дергалась в его руках, но скоро затихла, поняв, что он ее не отпустит. Она не выдержала — заплакала. От жажды, неспособности вырваться отсюда и от отчаяния. Гарри все еще держал ее крепко и молчал, глядя на ее слезы. — Рано и легко ты сдаешься, — прошипел он, наклоняясь над ее ухом; его дыхание обожгло ее сильнее, чем жар вокруг, — докажи что ты сильнее… Докажи… Заплаканные, слезящиеся серые глаза глядели в зеленые, и не видели к себе никакой жалости, только вызов и превосходство. И постепенно слезы высохли, и на лице застыло такое же жесткое выражение лица, как и на лице мужчины. — Отпусти. Я поняла. Больше не буду. — Точно? — Точно, — прошипела она, с точностью до октавы возвращая ему его тон, когда он уговаривал ее не сдаваться и не ломаться. Гарри, несколько секунд смотря ей в глаза, очень медленно отпустил ее. Она тут же села, потирая запястья, в которые мужчина впился как клещами — лежать на голом, неровном полу, где в тебя впивается каждый маленький камушек, было неудобно. — Извини… — Я сама виновата… Ты прав… Я сломалась… — Ты не ломалась. Просто сдалась в какой-то миг. — Проговорил мужчина, снова садясь на матрас по-турецки. Он похлопал по его поверхности, предлагая ей сесть рядом. Она, пошатываясь, присоединилась к нему. — Никогда нельзя сдаваться. Иначе — смерть. — Ты… мудрее меня… — признал она. — Что-то мы с тобой про возраст друг с другом не проговорили… Сколько тебе лет? — Двадцать один… — Ты моложе меня! — Поразилась она. — Мне двадцать четыре… А… я себя чувствую по сравнению с тобой — девчонкой… — Просто ты не знаешь еще многих вещей, — просто сказал он. — Возраст тут ни при чем… Есть на земле вещи, которые гораздо похуже нашей с тобой ситуации… Пусть ты видела многие смерти (ты же врач), но самого страшного еще не испытала… *** Они сэкономили на обеде, и когда солнце начало клониться к закату, поужинали несколькими кусочками засохшего хлеба из старых запасов Гарри. «Утренний» они отложили. Гарри позволил ей только сейчас отпить чуть больше положенного; но она, поумнев после утреннего происшествия и драки, отказалась, и выпила так же, как и он, хотя умирала от жажды. Вечером у них произошло еще одно происшествие. Едва услышав знакомые шаги, Гарри молниеносно швырнул девушку за спину, накрыл одеялом сверху, и приказал молчать и не шевелиться — чтобы боевики не вспомнили о существовании пленницы. По каменному коридору шло двое — они волокли за локти незнакомую девушку, всю грязную, оборванную, волосы колтуном, в шрамах, царапинах, синяках и ранах. Было видно, что ее долго-долго насиловали… Они швырнули ее в камеру прямо напротив них и закрыли на ключ. И удалились, громко разговаривая на своем языке. Девушка там не шевелилась, лежа на спине и практически не дыша. Рогозина аккуратно, шажок за шажком приблизилась к решетке, чтобы ближе ее рассмотреть. Ее гнало любопытство и страх. Гарри не встал даже со своего места; его лицо сейчас приняло самое нейтральное выражение. — Как вы? Кто… Девушка, что лежала напротив, зашевелилась, и к полной неожиданности рывком бросилась на прутья решетки, и жутко закричала во всю глотку, пытаясь согнуть их. Рогозина отпрянула от прутьев — ее она сильно испугала своим криком, и сердце колотилось в груди как бешеное. На ее плечи легла рука: — Галь, пошли. Ей уже ничем не поможешь. Посмотри в ее глаза… — обратил ее внимание на эту деталь Гарри. — В глазах человека ты всегда прочитаешь любую правду, запомни… Девушка, мелко дрожа, послушалась. В чужих, обезумевших глазах напротив не было и искры понимания этого мира. Она кричала, выла и стонала, тряся прутья по наитию. Пустота… такая жуткая… чернота… — Идем, — увел Гарри ее от решетки. — Идем-идем… Рогозина даже не сопротивлялась — мужчина положил ее на грудь, будто ребенка, и увел обратно на подстилку. Помог ей сесть, и успокаивал, гладя ее по голове. Она, ища защиты, жалась к нему изо всех оставшихся сил. Она и сама не поняла, как с глаз закапали слезы. К шумам с улицы прибавился заунывный и страшный вой-крик пленницы. Но Галина не плакала, пустыми глазам смотря на безрадостно желто-кирпичную стену, а Гарри ее неловко утешал: — Все-все, все-все, все скоро кончится… — он глядел куда-то поверх ее головы. Девушка дернулась. — Вот сейчас будет самое страшное… Она, как во сне, подняла голову от его груди и тоже посмотрела на камеру напротив. Пленница напротив, наконец-то замолкнув, вешалась. Она свила из остатков одежды петлю, перекинула ее через свое решетчатое окно… Дальше у Рогозиной потемнело в глазах…