Девичьи комплексы

      С обедом не сложилось, и Аллен уже спустя полчаса страдала от легкой рези в желудке. Но идти в столовую пока не хотела — слишком много народа, обязательно встретится кто-нибудь знакомый.       Она тупо бродила по насквозь промерзшим коридорам, избегая встреч с кем бы то ни было. Это получалось легко — люди старались лишний раз не высовываться, отогреваясь, кто чем мог. Факелы на стенах временно погасили, чтобы не чадили слишком, но за время их недолгого утреннего горения под каждым натекла лужица стаявшей откуда-то воды. Некоторые ледянки расходились на весь коридор, некоторые лишь слегка проклевывались у стен. Тусклый свет облачного дня контрастными пятнами сиял в черном льду.       Часы пробили три раза — обед закончился.       Резь сменилась настойчивыми завываниями и ощущением буквально всепоглощающей пустоты в животе.       «Ну еще минуточку, — тщетно уговаривала себя Аллен. — Вот уйдут все из столовой, и сразу пойду!»       Говорить ни с кем не хотелось. Кроме, разве что, Канды, но этот разговор еще нужно было как следует обмозговать. Она не хотела признаваться себе, но теперь ей было страшно и неловко приставать к Канде с расспросами. Один черт знает, что с ним творили вчера ночью. И ей ой как не хотелось быть на месте этого черта.       Желудок голосу разума внимать отказывался и выл все громче.       Аллен уже совсем привыкла к безлюдным однообразным коридорам, когда вдруг заметила легкий отблеск-росчерк впереди. Не на шутку заинтересовавшись, она направилась к нему, надеясь таким способом отвлечься от всепоглощающего чувства голода.       Впереди что-то маняще сияло, похоже, медленно передвигаясь. «Что это? Фонарь? Бред какой, разве фонари двигаются? Какой странный свет. Такой холодный, прямо до костей пробирает. Бррр... зубы сводит».       Свет неприятно резал глаза даже издали, но упорно не приближался. Аллен скрипнула зубами и прибавила шагу. Потом — затрусила по коридору, боясь поскользнуться на невидимой в полутьме ледянке, затем — кинулась бегом. «Что же это, что?..»       Вспомнился вдруг тот вопрос Канды вчера в коридорах: «...свет какой-нибудь где-нибудь ты видела? Холодный, в синеву».       Далекий серебряный росчерк принял форму шара, потом у него по бокам выросли две широкие полосы — крылья.       Узнавание пришло внезапно, Аллен резко затормозила, даже проехалась на все-таки попавшейся по пути ледянке.       Кимберли.       Голем уверенно чесал вперед вдоль стеночки, довольно быстро перебирая крыльями. Аллен не могла бы сейчас поручиться, что сможет быстро его нагнать даже бегом. Другой вопрос, а надо ли нагонять?       «Куда это он направляется?»       Аллен не покидало ощущение, что Кимберли живет какими-то, одному ему понятными целями. Взять хотя бы прошлую ночь — он сам решил, что ему надо следовать за экзорцистами, и сам определил, когда стоит незаметно покинуть их. И Аллен понятия не имела, чем голем занимался всю ночь и все утро.       «Прослежу-ка я за ним. Может быть, хоть что-нибудь пойму».       Голем не плутал и не старался замести следы — то ли ему было нечего скрывать, то ли он просто не заметил нежданного спутника. Но летел чудовищно быстро — Аллен еле успела увидеть, как он свернул на лестницу, а затем вверху мелькнул серебряный раздвоенный хвост.       Они поднялись до жилых этажей, пронеслись там по еще одному коридору, одолели еще один лестничный пролет. Дыхание Аллен сбилось, на лестнице она поскользнулась и чуть не пересчитала ступени пятой точкой. Из-за взмокшей спины и холода было зябко и мокро. Двери проносились мимо — Аллен никогда раньше не замечала, что их в Ордене настолько много.       Напротив одной Кимберли встал как вкопанный, похоже, отыскав нужную. Аллен затаилась чуть поодаль в полумраке, пытаясь быстро выровнять дыхание. Голем ждал недолго — подлетел к двери и... буквально просочился сквозь нее!       У Аллен так челюсть и отвисла. Не чуя под собой ног, она рванула вперед, встала там, где секунду назад был Кимберли. И сразу поняла, куда делся голем — в косяке отсутствовала вся средняя часть.       «Постойте-ка!.. Это же наша с Кандой дверь!»       В уже обтесанную длинную щель виднелся серебристый свет в кромешной темноте. И ничего не было слышно — глухо, пусто, давяще — настолько, что хотелось немедленно распахнуть дверь и ворваться в комнату.       Аллен била дрожь. От серебряного света болели глаза.       Стоять на месте и ждать.       Ровно, тускло. Свет бил портовым прожектором, тревожным штормовым маяком.       Не двигаться, считать удары сердца. Не спугнуть.       Свет тоже выжидал, когда его преследователь сорвется.       Еще чуть-чуть. Немного.       Ничего не менялось. Свет был неподвижен и неправдоподобно мертв.       Совсем немного. Уже вот-вот.       Такого мертвого света просто не могло существовать.       Еще миг. Полмига, четверть...       Свет мигнул и потускнел.       «Сейчас!»       Аллен ударом распахнула дверь. Еще успела заметить, как Кимберли шарахнулся в сторону. И все. Свет погас, в комнате никого не было.       — Канда? — неуверенно позвала Аллен. — Ты где?       Ответа, конечно же, не последовало. Но Уолкер, помня о домашнем аресте, все же внимательно осмотрела комнату. Пусто. Конечно же, хозяина не обнаружилось ни под кроватями, ни на полу за кроватями. Однако там не оказалось и трупа Канды, что внушало некоторую надежду.       «Схожу-ка я к Комуи, — решила Аллен. — Спрошу, где ночевал Кимберли, поинтересуюсь аккуратно, не отправляли ли Канду на задание».       Она снова огляделась — здесь, дома, ей впервые было неспокойно. Тревога пришла внезапно и неясно откуда, надоедливым комаром вилась за спиной, пискляво зудела. Аллен показалось, что она слышит этот писк и наяву — еле слышный, на грани возможного, невероятно высокий.       В голову вдруг ударил резкий приступ боли. В висках заломило, хлестнуло по ушам, странно искажая слух. Только высокий вибрирующий писк никуда не исчез, но звучал все громче, резче.       Комнату качнуло и повело в сторону. Аллен схватилась за спинку кровати — настолько внезапным было головокружение.       Голова кружилась все сильнее, в глазах плыло. Она неловко перебралась на свою кровать, прилегла на подушку. Тошнило, и в груди ощущался холод.       Холодно. Холодно снаружи, холодно внутри. И в голове вечные льды, все мертво. Что-то дрожит натянутой струной, вибрирует.       Глаз рвануло нестерпимой резью. Аллен привычно схватилась за него, ожидая реакции на акуму, но никакой линзы не появилось. По телу прошла судорога, дошла до кончиков пальцев и повернула обратно. Крест в руке засветился. «Она активируется», — поняла Аллен.       Руку корежило и ломало, из-под кожи выступили металлические чешуйки. Резкая вспышка боли, хруст костей, холод, сменившийся жаром — мгновенный пик мощности, далеко превосходящий то, что принято называть «стопроцентной синхронизацией». И все. Инносенс встретила какой-то невидимый раздражитель, отреагировала на него и снова замолчала.       В голове прояснилось. Аллен перевернулась на спину, прикрыла глаза. Очень смутно она помнила, как выглядела ее рука всего секунду назад. И это была, определенно, не та клешня, которой она обычно становилась на заданиях.       Хотелось полежать в тишине, подумать. Но желудок напомнил о себе тихим и на удивление деликатным урчанием.       Из коридора снова раздался бой часов.       «Что, полчетвертого уже?!» — Аллен обессиленно приоткрыла один глаз. Должно быть, столовую уже закрыли, так что придется к Джерри на кухню стучаться.       Но часы пробили вовсе не полчетвертого. И даже не четыре. Аллен насчитала ровно шесть ударов.       «Не может быть!..»       Как во сне она рванула прочь из комнаты, пролетела мимо первых часов — тех, бой которых только что слышала.       «Черт подери, и почему в Ордене не найдешь часов, когда они так нужны?!»       Шесть часов две минуты. Ровно столько показывал будильник в общей гостиной. Именно такое время сказал проходивший мимо искатель. Именно это подтвердила Миранда.       И они все провожали бледного, с синюшными кругами под глазами, экзорциста встревоженными взглядами. Аллен шатало, кидало на стены. Но ей сейчас было не до того.       Шесть часов две минуты. Три часа жизни Аллен пропали неведомо где.       Ее вдруг занесло, она неловко схватилась за стену и слегка приложилась лбом. Бывало и сильнее, но голова отозвалась болью и звоном.       «Надо добраться до Комуи, все рассказать. Поймать Кимберли. Это же никакой не голем. Что он такое на самом деле? Что со мной произошло? Что он сделал?»       Она слепо хваталась за стены, пытаясь устоять на ногах. Казалось, что пол ходит ходуном, как в сильный шторм.       «Перегрузка», — мысль вспыхнула резко и замигала грозовой зарницей. Такое уже было несколько раз, когда уровень ее синхронизации возрастал. Но никогда — настолько сильно. Наверное, не стоило бегать по Ордену...       — Мистер Уолкер, с вами все хорошо? — участливый тихий голос раздался сверху, но Аллен никак не могла определить направление. — Мистер Уолкер?       «Это генерал Тидолл, — поняла экзорцистка. — Он вернулся в Орден?»       — Юу, помоги-ка мне, — Аллен почувствовала, что ее настойчиво отлепляют от стены и пытаются уволочь куда-то. «Канда с ним! Ура!»       — Я сам! — она вяло затрепыхалась, отталкивая чужие руки. И диким усилием заставила себя стоять ровно.       — Аллен, ты уверен, что все хорошо? — генерал заглядывал ей в лицо, смущенно теребя очки. — Ты только что чуть не потерял сознание.       — Да, все хорошо, — она встряхнулась, пытаясь сфокусировать взгляд. В поле зрения попал Канда, от выражения лица которого взгляд сам собой расфокусировался. — Я просто с завтрака не ел и теперь голоден как волк.       — А, может, все-таки в медпункт заглянуть? — не сдавался генерал, кое-что смыслящий во внешних признаках голода и их отличиях от предобморочного состояния. Догадывался он также и о том, что переевший на завтраке Аллен не сможет от голода потерять сознание даже к следующему завтраку.       — Нет-нет, не нужно! — Аллен энергично замотала головой и пошатнулась — вернулось головокружение. — Все хорошо, просто замечательно! Не надо никого тревожить, я поем, и все пройдет.       — Ну, раз так... — Тидолл развел руками. — Юу, проводи, пожалуйста, молодого человека в столовую. Как бы он по дороге ноги не протянул.       Канда фыркнул, выдал «Не называйте меня так», но в сторону Аллен все же сместился.       — Генерал, — запротестовала Аллен, стоило ей встретить взгляд Канды, — я справлюсь и сам! Тут идти-то...       Ладонь Канды легла ей на плечо и несильно сжала. Не больно, но многообещающе. И это ясно дало понять — он никуда не уйдет.       — Это для моего же спокойствия, — Тидолл улыбнулся. — Я нисколько в тебе не сомневаюсь. Выздоравливай, Аллен.       И генерал, напевая себе что-то под нос и помахивая в такт ручкой, пошел в сторону жилого этажа.       Больше всего на свете Аллен боялась посмотреть на Канду. Настолько страшно ей не было даже тогда, когда в небе над Китаем парило белое тело Падшего. Но тут к головокружению прибавилась на время задавленная качка под ногами, и ей сразу стало все равно.       — Мояши, кончай свою игру на публику, — Канда фыркнул, ловя ее за плечи. — Обо что ты так приложилась? — он понизил голос, но беспардонно ткнул пальцем в наливающуюся желтизной шишку посреди лба.       — Ауч! — зашипела Аллен. — Об стену. Это пустяки, главное другое, — в глазах заплясали темные тени, обрывки реальности то выползали из-за них, то снова терялись. — Похоже, мне надо прилечь...       — Сама пойдешь или тебя волоком дотащить? — деловито поинтересовался Канда, перехватывая ее поудобней. Раз не в медпункт, значит, в комнату, до которой еще дойти надо и не напороться ни на кого, излишне сердобольного. Тащить Аллен на руках не позволяли то и дело мелькавшие в коридоре люди, так что приходилось поддерживать образ «умирающего от голода парня» и заставлять экзорцистку кое-как переставлять ноги. Ведь зачем-то Мояши это было нужно, и даже генерал сделал вид, что поверил. Почему «непримиримые враги» шли, обнявшись, Канда так и не смог придумать, поэтому молился, чтобы ни один человек из им встретившихся об этом не задумался.       — За руки или за ноги? — уже выпадая из реальности, спросила Аллен.       — Тебя только это тревожит? — откуда-то сверху до нее донесся смешок.       — Нет, но это тоже, — пробормотала Аллен. — За руки больно плечам, но зато удобнее спине. А за ноги больно спине, но зато не больно плечам.       — Какой сложный выбор! — съязвили ей в ответ. — А давай я тебя порежу на составные части и в мешке дотащу? Тогда точно ничему не будет больно. Эй, Мояши, не смей терять сознание!       — Тогда будет больно всему, — вяло отозвалась Аллен. В уши словно ваты набили, звук доносился издалека. — Хотя ничего особо не изменится. Сейчас тоже больно всему.       — Ну так что, режем? — Канда, конечно, не остановился, как в глубине души надеялась Аллен. Пытка ходьбой продолжалась.       — Не надо, — откликнулась она. — Вдруг ты потеряешь что-нибудь по дороге.       — Мне кажется, это будет уже не важно, — хмыкнул Канда. Он чувствовал себя идиотом. Мояши бредит, а он с совершенно серьезным лицом отвечает неадекватному человеку. Оправданием служило лишь то, что разговор заставлял Шпенделя быть в сознании, а встречных искателей — думать, что они снова ругаются в такой вот странной манере. Главное — делать зверское лицо, а остальное орденовцы сами додумают.       — Важно, — последние силы уходили почти осязаемо. Она плохо понимала, что говорит. — Ты же потом меня соберешь. И как я буду жить без... чего-нибудь?       — Ты уверен, что я буду тратить свое время, — это было сказано нарочито громко для проходившего мимо искателя. Парень шуганулся к стеночке и незаметно просочился мимо, — чтобы собрать тебя?       — Будешь, — последовало безапелляционное. — Иначе тебе будет скучно.       В груди екнуло. Канда вцепился в Аллен крепче, прижал к себе.       — Ладно, сделаю тебе одолжение, — но прикинулся, что сдался с трудом. — Чем тебя склеить?       — Не знаю, — глаза Аллен сами закрылись, ноги отказались делать еще один шаг.       — Склею тебя скотчем, — решил Канда, мысленно краснея за тот бред, что нес последние несколько минут. Незаметно тряхнул Аллен, надеясь вернуть ей хотя бы то подобие сознания, что было. Идти оставалось совсем немного — один лестничный пролет и десяток метров по коридору до комнаты. А встречных людей, как назло, становилось только больше.       «Надо дойти». Аллен сама не знала, почему настойчиво отказывалась идти в медпункт. Но шестое чувство трубило об опасности: туда нельзя! Именно чувство опасности открыло ей второе дыхание.       — Не надо скотчем, — Аллен все-таки заставила себя сделать этот шаг — на ступень лестницы. — Я буду разваливаться.       — Тогда пластырем, — предложил Канда, перехватывая ее с другой стороны, чтобы в случае чего иметь возможность схватиться за перила лестницы.       — Не сильно лучше, — голос Аллен показался ему совсем умирающим. Похоже, подъем будет последним, что она сможет сегодня пройти.       — А жидкие гвозди подойдут? — он посторонился, пропуская какого-то парня. Этот парень вперился в них ошалело-паническим взглядом и вмиг слетел на несколько пролетов вниз.       Путь впереди был пуст. Никого, ни единой живой души на весь этаж.       — Наверное... не знаю... — мир вокруг Аллен перевернулся, качнулся и поплыл вверх. А потом резко — вниз.       Канда подхватил ее на руки, сам не заметил, как оказался в комнате. Похоже, чуть не сорвал дверь с петель.       — Мояши, ты там живой? — она ему не ответила, даже не шевельнулась. — Не смей умирать, слышишь?..       Он попытался аккуратно переложить ее на кровать, запоздало вспомнил, что надо бы укрыть одеялом. Сорвал со своей кровати шерстяное покрывало, быстро ее укутал. Руки Аллен были ледяными, лоб — чуть теплее.       — Мояши, ну давай же, — Канда так и не смог до конца поверить, что Шпендель — тот самый Шпендель, который не помер даже после встречи со свечками Роад, может вот так вот свалиться в коридоре Ордена. — Эй, не шути так!       Бледный до синевы Аллен лежал поперек кроватей. Бледная. Канда уже устал поправлять свои мысли. Он не видел, никак не мог увидеть девчонку на месте того, кому Хевласка предсказала стать Разрушителем Времени. Он даже однажды во время задания рискнул зайти к ней в ванну, чтобы визг испуганной девчонки намертво сложился в голове с образом Аллена Уолкера. Визга не было, изменений в образе — тоже. Аллен с бараньим упрямством отказывался превращаться в Елену. И доводил этим Канду до нервного тика. И до совсем уж извращенного желания увидеть Уолкера в юбке — уж тогда-то он наверняка сможет распознать в этом седом чучеле девушку.       Он завис над кроватью, всматриваясь в давно знакомое лицо. В нем ничего не менялось, даже красный шрам и не думал светлеть со временем. А сейчас в нем менялось и того меньше — все умерло и закоченело.       Это лицо вызывало в нем больше эмоций, чем какое бы то ни было другое. Разве что... Да, за исключением двух. Но это другое, совершенно другое. Там — какая-то смутная теплота, почти стертая десятью годами, желание догнать, коснуться. Но все уже отголосками, как обещание «найти», которое — он знал, хотя и не хотел в это верить — выполнить невозможно. А Мояши... Мояши — это то, что заставляло хотеть вернуться с очередного задания. То, что стало частью ежедневной рутины, то, что могло по-настоящему закончить эту войну.       Канда не умел ничего — только уничтожать акум. Об их с Алмой образовании никто не заботился, им твердили об Инносенс, о боях и учили убивать. Позже Тидолл всерьез озаботился его развитием, но уроки рисования не дали ничего путного — даже через год из-под карандаша Канды выходили только зубастые химеры и косые разрушающиеся города.       Шпендель дала надежду на завершение этой войны именно тогда, когда устали убивать все — даже те, кто был создан для этого. Очень вовремя.       — Мояши, хватит разлеживаться! — Канда сам не заметил, как его рука нашарила ее руку и крепко сжала. — Вставай, ты нужен акумам!       То, что обычно заставляло Аллена подскочить с места и кинуться спасать «грешные души», на этот раз не возымело никакого действия.       — Да чтоб тебя!.. — Канда впервые ощутил, как его безразличие трещит по швам. Терять такой замечательный объект для подколов не хотелось. Без него отпуска в Ордене снова станут чередой таких же безрадостных будней, как задания. Да и жалко парня... Нет, девушку. Необычно жалко, даже больше, чем Линали. Это раздражало, бесило. — Мояши, ты совсем моральный урод?! «В медпункт не хочу, прилечь надо»... ты сам-то понимаешь, что можешь сдохнуть?! Мудак чертов! — он скрипнул зубами, еле удержался, чтобы не отвесить Аллен пару пощечин. — Дура набитая! «Спасу акуму во что бы то ни стало, убью себя во имя общего дела»! Мессия доморощенная! «Буду всем улыбаться, всех любить, даже акум»! Кретин! Мозгов как у курицы! Да у горохового стручка и того больше!       Он хотел добавить еще много всего к своей внезапной откровенности, но тут ладонь Аллен сжалась на его ладони.       — К-канда... — она даже глаз не открыла, но, без сомнения, уже почти ожила. — Я знала, что ты меня «любишь», но никогда не догадывалась, до какой степени.       Он сжал зубы, прикрыл глаза. Нет, эта девчонка точно доведет его когда-нибудь до белой горячки! Что-то оборвалось, сжало горло, заставляя почти жадно вдохнуть воздух.       А потом он наклонился к ней и порывисто прижал к себе, вцепившись в спину, в волосы.       — Дура! — зашептал в ухо. — Ты хоть понимаешь, что ты обычный человек?! Умрешь же когда-нибудь!..       Она не двигалась — не делала попыток обнять в ответ, но и не вырывалась. А, может быть, решила, что все это — лишь новые галлюцинации. И Канда очень надеялся на последнее.