Post factum

Интерлюдия 1. Снег падает с небес на окоченевшую землю крупными хлопьями, похожими на свернувшееся молоко. За белоснежной пеленой почти не разглядеть ни дороги, ни леса, ни громадной крепости, расположенной чуть севернее. Хлопок аппарации не слышен за гулом ветра, так что для случайного зрителя, которым мог являться разве что приблудивший волк, появление из ниоткуда высокого мужчины, укутанного в фиолетовую мантию, могло бы застать врасплох. Оглядевшись и поплотнее запахнув свой причудливый наряд, волшебник спешно зашагал на север, то и дело оступаясь и проваливаясь по щиколотку в хрупкий хрустящий снег. Идти пришлось недолго — спустя всего десять минут перед ним из метели выросли высокие стены крепости. Огромные кованные ворота, казалось, так давно не открывались, что петли их проржавели и скорее сломались бы пополам, чем сдвинулись с места. Впрочем, им и не нужно было сдвигаться — стоило волшебнику достать палочку и коснуться ее кончиком массивных дверей, как они вдруг засветились мерным светом и словно бы стали прозрачными — все ещё материальные, они запросто пропустили сквозь себя гостя. Внутренний двор крепости оказался завален сугробами ещё сильнее, чем бескрайнее поле снаружи. Узкая тропинка, по пояс утопающая в снегу, вела прямиком к парадному входу Нурменгарда — раскрошившимся не от времени, но от мощи магии ступеням, выкованным из железа дверям и массивным буквам, врезаным в камень стен: «Ради общего блага». Пролёты, пролёты, коридоры и снова пролёты. Лестницам, казалось, не было конца, и его провожатый, старый эльф, такой же замученный, как и все в этом ужасном месте, выглядел так, словно умрет, так и не достигнув их цели. Наконец, спустя полчаса плутаний по тёмным коридорам, он видит цель своего далекого путешествия: простую чёрную дверь с маленьким зарешеченным окошком. Тяжелый замок, повинуясь магии эльфа, лязгает, но, прежде, чем дверь распахнется, эльф напоминает ему по-французски правила общения с заключёнными: не передавать никакие предметы, не колдовать кроме как в ситуации, опасной для жизни, не запирать дверь. Волшебник нетерпеливо кивает и заходит в камеру. Здесь темно, хотя и горит свеча, да и тусклый свет пасмурного неба должен разгонять мрак, но Нурменгард — это место, где живет сама тьма, и любой свет послушно заканчивается на самом его пороге. Камера совсем крохотная — меньше гостиной, гриффиндорской спальни, директорского кабинета, меньше любой комнаты, в которой когда-либо бывал Дамблдор. Она квадратная — три на три, не больше, и здесь умудрились втиснуть кровать, письменный стол и шкаф с книгами. За фанерной ширмой в углу скрыто от глаз, но не от обоняния, отхожее место, а на противоположной от двери стене раскинуто огромное для такой комнаты окно. Это окно, пожалуй, худшее из всего здесь: подумать страшно что происходит с человеком, вынужденным сидеть здесь день за днём, год за годом, и смотреть на белоснежную даль, раскидывающуюся всюду, куда только достаёт взгляд. Осмотревшись, Альбус, наконец, делает то, к чему готовился целую неделю, но так и не оказался готов: смотрит на узкую высокую кровать. Дело не в ее высоких металлических ножках, не в тонком драном матрасе, просвечивающем сквозь серое постельное белье. Дело в Нем, дело всегда, всю жизнь Альбуса, было в нем. — Геллерт. Гриндевальд сидит у изголовья, откинувшись на подушки, напряженный, как струна, и в то же время расслабленный, как змея перед прыжком. Он здесь в своей власти, как и во всех остальных комнатах, куда ему доводилось входить, и он чувствует это, вот только годы одиночества сделали своё, и он, очевидно, не знает, что он уже не тот, что раньше. Дамблдор не знает есть ли там, за ширмой, зеркало, но даже если и есть, теперь, спустя тридцать лет в этой комнате, Геллерт наверняка уже и не помнит как выглядят нормальные люди. Очевидно, он не осознаёт, что его длинные, прежде спадавшие на плечи волнами, густые волосы сейчас похожи на паутину проволоки, что его запястья, изящные и девчачьи, которых он так стеснялся, стали похожи на кости скелета. Самое красивое лицо, что Альбус видел в жизни, теперь пересекает наискось уродливый зарубцованный шрам, нижняя губа, чуть пухлая и пахнувшая мёдом, порвана посредине и срощена неровно. Дамблдор, наконец, смотрит ему в глаза. В них — вежливый интерес, от которого его, почему-то, бросает в дрожь. Так смотрят на бывших сокурсников на юбилейном вечере встреч, словно спрашивая: напомни мне кем ты был и расскажи, кем стал. — Альбус, — кивает хозяин гостю и приветливо указывает рукой на изножье кровати. — Присаживайся. Ему словно бы и не любопытно, но Дамблдор знает, что это не так: в конце концов, он впервые здесь, в Нурменгарде. С их последней встречи прошло тридцать лет, с последнего нормального разговора — семьдесят семь. — Я… — он мешкает, — постою, спасибо. Он чувствует себя круглым дураком, как и всегда в присутствии Геллерта, он уже и забыл это детское чувство, когда Гриндевальд смотрит на тебя этим самым взглядом, и что б ты ни сделал, ты всегда ощутишь себя придурком. Дверь за его спиной прикрывается, даруя ощущение приватности, хотя в этом нет смысла: услышать их может только эльф, а домовики этого замка не болтливы. Лишь они знают миллиарды секретов — страшных, ужасающих секретов, — похороненных здесь, в крепости. Следующие несколько минут они смотрят друг на друга молча, изучая, вспоминая, прикидывая и разочаровываясь. Гриндевальд, должно быть, видит перед собой старика: дряблого, морщинистого мужчину с седыми, растрёпанными ветром волосами. Почти сто лет — это не шутки. За сто лет шея покрывается складками, руки — желтыми пятнами, губы становятся жесткими и выцветают, глаза из пронзительно синих превращаются в голубые. Дамблдору иногда и самому противно смотреть в зеркало — в душе ему все ещё семнадцать, и он лежит на ромашковом поле, вслушиваясь в убаюкивающий голос самого главного в его жизни человека, и считает похожие на пухлых барашков облака. Мо­жет, поэтому теперь, глядя на Геллерта, Альбус видит Геллерта? — Ну ладно, — наконец произносит Гриндевальд, нарушая затянувшуюся паузу. Он протягивает руку, и со стола к нему в ладонь соскальзывает пачка сигарет. Вытащив из неё одну, мужчина прикуривает прямо от вспыхнувшего на кончике пальца огонька. — Зачем пришёл? Если Дамблдор и поражён, он тщательно это скрывает. Нурменгард подавляет магию в волшебниках, и, если Геллерт так легко использует здесь беспалочковую, значит, он стал ещё могущественнее, чем в сорок пятом. Вместо ответа он задаёт встречный вопрос: — Почему ты ещё здесь? Он не уточняет, опасаясь пытливых ушей домовика, но Геллерт умён, он понимает между строк. «Если ты так силён, то почему ты до сих пор не разнёс этот замок по камешку и не сбежал?» — А куда мне идти? «Я разочаровался в своих идеях» — говорит он пожатием плеч. Им никогда не нужны были слова, чтобы разговаривать друг с другом. На самом деле, им не было даже нужды находиться в одном помещении — все прошедшие годы они вели один и тот же мысленный диалог друг с другом. Так было, казалось, ещё до их первой встречи — просто тем летом внутренний голос Альбуса обрёл внешнюю оболочку. Альбус не хочет говорить о цели своего визита, не вот так сразу, он думал, что сначала они поговорят — неважно о чем, может, это была бы дружеская болтовня, может, проклятья и оскорбления. Но теперь, здесь, им впервые в жизни нечего было сказать друг другу. Поэтому он вздыхает и вынимает из кармана стеклянный флакончик. — Мне нужны твои воспоминания. «Покажи мне как ты видел ее смерть» — просит он глазами. — Какие именно? — Геллерт вдруг улыбается и выглядит при этом совершенно сумасшедшим. — Геллерт. Просто отдай мне воспоминания о том дне, и я уйду. Он хрипло смеётся, в последний раз затягиваясь вонючим дымом с привкусом чего-то сладкого и выбрасывая окурок в окно. Грязноватое стекло без проблем позволяет ему скользнуть наружу. Геллерт встаёт с кровати неуловимым слитным движением, словно бы тридцать лет занимался гимнастикой, а не сидел в своей собственной клетке. В два шага пересекает разделяющее их расстояние — Альбус невольно подаётся назад, — и, неотрывно глядя ему в глаза, забирает из холодных пальцев флакон. Его собственные руки на удивление тёплые. — Чем мне его наполнить? Мои воспоминания кристально чисты, потому что за последние годы я не создавал никаких новых. Он говорил размеренно, тихо, и Альбус позорно поддаётся этой уловке, шагает за ним следом, вслушивается как, должно быть, вслушивалась Ева в слова Змея. А Гриндевальд поднимает к виску палец, и жемчужная нитка воспоминания прилипает к нему и вьётся по воздуху, будто диковинные водоросли под действием слабого течения. Оба они несколько секунд завороженно смотрят на причудливый танец воспоминания. — Это семнадцатое мая девяносто девятого. Я стою у церкви в Годриковой впадине и разглядываю облезший фасад, размышляя о том, что могу обновить его одним взмахом палочки. Ты подходишь и становишься рядом — в этом своём извечном строгом костюме, словно собрался на приём к Министру, — и замечаешь вслух, что и сам давно подумывал это сделать, но нельзя: магглы заметят. Я удивлён, что ты так легко прочёл мои мысли. Альбус Дамблдор, говоришь ты и протягиваешь руку. Конечно, я ее принял. Если бы я знал тогда будущее… я бы плюнул тебе в лицо. Он трясёт рукой и воспоминание тает в воздухе, возмущенное таким небрежным обращением, но Геллерт уже выуживает из своей головы другое: — Двадцать пятое июня. Мы ужинаем у тебя: я, ты, твои брат и сестра. На тарелках мерзкое на вид и вкус рагу, но мы едим, давимся, чтобы не обидеть малышку Ариану — она так старалась! Аберфорт недоволен, что ты привёл меня, но он труслив, и не хочет скандала. Ты сжимаешь под столом мою руку, чтобы заставить смолчать в ответ на его грубую шутку. Эта нить тает, как и предыдущая. — Тридцатое июня. Ты поругался с Аберфортом и вытащил меня на пикник у реки. Мы едим бутерброды и тренируемся в невербальной магии. Я делаю вид, что не силён в этом, чтобы спустя полчаса, усыпив твоё внимание, поднять из реки сферу ледяной воды и вылить ее тебе на голову. Ты возмущённо хватаешь ртом воздух, мокрый и оскорбленный, чёрная рубашка прилипла к телу, и пускаешь в меня струю горячего пустынного ветра. Этот поединок между нами словно репетиция будущего, и здесь ты тоже выходишь победителем. Бессовестно по маггловски сбиваешь меня с ног и опускаешься сверху, по-началу стремясь намочить мою одежду своей, а после… Эта нитка ещё не успевает исчезнуть, как Гриндевальд достаёт следующую. От его улыбки не осталось и следа, он почти выкрикивает слова Альбусу в лицо. — Восемнадцатое июля! Ты пробираешься в мою спальню через окно, как вор. Под мантией у тебя только эта дурацкая ночнушка почти до пола, словно ты девчонка, а твои руки так крепко хватаются за прутья кровати, что те сгибаются по велению твоей силы. А вот, — он вдруг резко успокаивается и произносит почти шепотом, — мое любимое. Двадцать девятое августа. Ты помнишь двадцать девятое августа, Альбус? Альбус помнит. В тот день было душно. — В тот день было душно, — повторяет его мысли Геллерт. Он говорит так монотонно, словно читает с листа давно знакомый текст, — и мы уходим в лес, чтобы набрать клевера. В самой чаще ты находишь полянку, сплошь усыпанную трилистником. До деревни три часа пути и пять твоих самых мощных отводящих заклинаний, так что мы лежим, не одеваясь, посреди цветов донника, и ты говоришь… ты помнишь, что сказал мне в тот день, Альбус? Альбус помнит. Его начинает тошнить. — Ты сказал: я тебя не предам. Дамблдор в ужасе отшатывается от этих слов, словно бы каждый день не бросает их сам себе в качестве обвинения. Настроение Гриндевальда меняется в секунду — искаженное злом лицо смягчается и он начинает хохотать, и Альбус вдруг понимает, что он безумен, совершенно безумен, спятил, чокнулся уже много лет назад, и ему становится так страшно, как никогда в жизни. Он готов развернуться и бежать, бежать вниз, по лестницам и коридорам, до самых ворот крепости, не запирая за собой дверей камеры, ведь самое ужасное из того, что в ней сейчас есть, он все равно унесёт с собой. Но Геллерт не даёт ему времени, он вдруг оказывается напротив, совсем рядом, впивается пальцами в отвороты мантии, притягивает ещё ближе, и Альбус на мгновение думает, что тот его сейчас поцелует, но Геллерт лишь смотрит молча и медленно, нарочито медленно вынимает из виска ещё одно воспоминание. Это оно, то, зачем он пришёл, Альбус знает это, чувствует, и Геллерт опускает его в пузырёк, запечатывает созданной из воздуха стеклянной пробкой. Пузырёк совсем холодный, будто в нем арктический холод, тонкие пальцы осторожно опускают его во внутренний карман фиолетовой мантии. — Здесь твоя погибель, Альбус Дамблдор, — шепчет Гриндевальд ему на ухо. От его дыхания прядь серебристых волос шевелится, щекочет шею. — И я хочу, чтобы ты это увидел. Тот я, прежний, не хотел, поэтому и сбежал на континент спустя всего несколько часов после твоего лживого обещания. Тот я был дураком, простачком, поверившим в красивые слова. Все неправильно, понимает Альбус в панике. Все не так — им не хватило бы и сотни лет, чтобы сказать все, что должно быть сказано, чтобы вымолить прощение за то, чего не прощают, а у них всего несколько утекающих сквозь пальцы минут, и остаётся уповать только на мысленные диалоги, которые они вели все эти годы. — Прости, — шепчет он и вдруг понимает, что Геллерт уже отпустил его и сделал шаг назад. В ту же секунду ему делается одновременно и спокойно, и одиноко, и, может быть, поэтому он говорит совсем не те слова, что следовало. — Геллерт, прости. Ты сам сделал свой выбор. Мерлин свидетель — ты единственный, кому я никогда не желал зла. Я любил тебя. Лживость и тупость этой фразы чувствует даже он сам. Глаза Гриндевальда расширяются от изумления, словно он просто не верит, что можно сказать такую глупость в эту минуту, когда каждое слово на вес золота. — Я делал это ради тебя! — кричит он, и Дамблдор, наконец, срывается. — Но я не просил тебя об этом! — кажется, он тоже кричит, судя по исказившемуся яростью лицу узника. — Не нужно мне было твоё общее благо! — Нужно! — Геллерт похож на упрямого ребёнка, впавшего в истерику. Он хватает Альбуса за руку, впивается в запястье ногтями. — Тебе нужен был я и наши планы! Это тебе было нужно, а не пост директора плебейской школы и сотня жополизов в министерстве! Вот только ты был слишком трусливым и правильным, чтобы признать, что смерть Арианы, о которой ты все то лето в тайне мечтал, это шанс — шанс для тебя и твоей гениальности! Но нет, ты же прозрел и понял в какую дурную компанию попал! Вышвырнул меня из своей жизни, как кусок навоза, потому что струсил признаться хотя бы себе, что то, что случилось, это не проклятие, а дар небес! Лги себе ещё хоть сотню лет, но я тебя знаю, все твои мысли, которые ты считаешь чёрными, грязными. Я знаю их так же хорошо, как и то, что все, что я совершил, чего я достиг — это было сделано ради тебя. Сорок пять лет свершений ради мысли, что ты одумаешься и придешь ко мне. Тридцать лет гнить в собственноручно возведённой тюрьме в качестве платы за единственный раз, когда позволил своим чувствам взять верх. И только теперь я понял в чем дело. Ты — яд. Все, кого ты любишь, отравлены. Он сплёвывает под ноги, плевок попадает на гладкий лакированный носок ботинка. В ту же секунду Альбус осознаёт, что его рука свободна. Расширившимися глазами глядя на Гриндевальда, он пятится назад, к выходу из коридора. Хриплый смех из камеры заставляет его спину покрыться мурашками. Остаток пути до аппарационного барьера Альбус Дамблдор, величайший волшебник современности, проделывает бегом.