Оставаться человеком

Брок погремел льдом в стакане, уговаривая себя успокоиться. С Роджерсом никогда и ничего не получалось добиться, пытаясь насильно его переломить. За четыре года он это усвоил как второклашка – таблицу умножения. Надежды на то, что Стив откажется от самоубийства во имя мира во всем мире и ради этого своего «Баки», почти не было, но Брок не мог не попытаться. - Роджерс, сколько мы вместе? Стив вздрогнул от его вопроса, заданного тихо и спокойно. Он так явно ждал скандала, что это ожидание вдруг загорчило у Брока на языке, как испортившийся кефир. - Если ты называешь меня по фамилии, значит, все плохо, - Стив очень старался улыбнуться, но уголки его пухлых губ все равно печально опускались вниз. - Ответь на вопрос. - Четыре года. Ты и без меня знаешь. - Я ни о чем никогда тебя не просил, Стив. Либо справлялся сам, либо принимал за данность твою самоубийственную верность долгу и стране. У нас почти не осталось личного на этой ебаной войне тебя со всем остальным миром. Ты, как слепец, вечно напарываешься на все острые предметы, называемые «международными отношениями и вопросами внутренней безопасности страны». Я знал, с кем сплю в одной постели, и сейчас обо всем этом говорю не для того, чтобы упрекнуть. Я впервые в жизни прошу тебя не делать глупостей. Не соглашаться на этот ебучий эксперимент, не убивать себя неизвестно ради чего. Я эгоистично хочу состариться с тобой. Я так долго… ждал тебя. Не для того, чтобы вот так все закончилось. - Пятьдесят на пятьдесят, - тихо напомнил Стив, а Брок на это достал из-под стола десятизарядный «Мастерпис». - Давай я сейчас на твоих глазах выну половину патронов и сыграю в русскую рулетку, не вставая из этого кресла? - Брок… - на Стива страшно было смотреть, но Брок упрямо не отводил взгляд. – Ты же знаешь, что я… не могу. Не могу отказаться. Я потом не прощу этого ни себе, ни тебе. Все время, каждый день буду думать, что все могло бы получиться, что тогда, в самолете Черепа, выжить у меня был один шанс на миллион, и я все-таки вытянул счастливый билет. Я должен попытаться. - Ради Баки. - И ради него тоже. Я задолжал ему за… за все то, что ему пришлось пережить, потому что я перестал верить. В груди все налилось свинцовой тяжестью, и Броку на мгновение показалось, что не нужно будет прижимать к виску холодное дуло. Он просто помрет сейчас от сердечного приступа. Вот так, почти молодым. - Я написал завещание, - сказал вдруг Стив. – На всякий случай. Как оказалось, у меня столько всего, - он грустно улыбнулся и развел руками. – Ты сможешь… Бешенство - звериное, ослепительно-яркое - заволокло сознание спасительным амоком, и последним, что помнил Брок, были широко распахнутые глаза Стива, который даже не подумал закрыться, как-то защитить себя. Впрочем, пришел он в себя довольно быстро: задыхающийся, все еще злой, крепко прижатый к знакомому до последнего изгиба телу. - Все, все, - успокаивающе шептал Стив, стискивая его в железной хватке. – Прости. Прости меня, Брок. Я вернусь. Клянусь тебе, что бы ни случилось. Я же люблю тебя. Ну чего ты? Все, сладкий. Все будет хорошо. Брок не верил ему ни на грош. Просто не верил и все. *** - Пора, - Стив в последний раз прижался всем телом, горячий, бесконечно нужный и близкий, такой желанный, что Броку малодушно захотелось вырубить его и запереть. Оставить только для себя, наплевав на остальной мир. Пусть Старк и остальные крутятся, как хотят, а не затыкают все дыры единственным человеком, который ему дорог. Брок разжал объятия и, перевернувшись на другой бок, уставился в стену, как когда-то давно, почти двадцать лет назад. И точно так же, как тогда, Стив бесшумно собрался, даже не став принимать душ, обошел кровать и присел на корточки, чтобы видеть его лицо. - Отпусти меня, - попросил он, и Брок, не выдержав, коснулся уже пожелтевшего синяка у него на скуле. – Или я не смогу уйти. И обещай, что дождешься, не наделав глупостей. Всего неделя. - Будешь ебаться - не забывай о резинках, - хмыкнул Брок. - Придурок, - Стив, наконец, улыбнулся и поцеловал его. – Думаю, мне будет чуток не до этого. Брок не стал его разубеждать. Достал из прикроватной тумбочки длинную ленту презервативов, которыми они почти никогда не пользовались, и сунул в карман. - Если что, на дуло автомата натянешь, чтобы вода не попала, - пояснил он, хотя совершенно точно знал, на каком дуле вскоре окажутся эти резинки. – Уходи. Хватит на сегодня драм и истерик. - Ты был прав, - Стив потер скулу и снова улыбнулся, а потом нежно провел пальцами между ягодицами, задевая все еще болезненно чувствительную дырку, вылизанную, приоткрытую. Хотелось, чтобы он вогнал пальцы по самые костяшки и взял в рот, хотелось затрахать его так, чтобы не смог даже уползти к Старку, но Брок знал, что это не поможет: Стив уже все для себя решил. - Проваливай. Не вернешься, я найду тебя и лично пристрелю. - Я знаю, - Стив еще раз почти невесомо коснулся его губ, сжал ягодицу и вышел, плотно притворив за собой дверь. Скачок во времени был назначен на четыре часа дня, а сейчас не было еще и часу пополудни. Перевернувшись на спину, Брок закурил. Он ненавидел выходные. Ненавидел, когда с точностью до метра не мог сказать, где сейчас его любовник. Ненавидел оставаться один, зная, что это, может быть, навсегда. *** Брок знал, куда идет, но не хотел себе признаваться. Знал, что будет там еще до того, как поднялся со смятых простыней и потащился в душ. Знал, когда постоянно напарывался взглядом то на любимую кружку Стива со следами кофе, то на оставленные на столе ключи, то на очень стивовский порядок размещения тарелок в шкафу, вечно его бесивший. Знал, когда выбрасывал в ведро обглоданные кости приготовленной Стивом курицы, разогревал оставшееся мясо, варил себе кофе. Надо было жить дальше. Надо было что-то делать. В доме было пусто, и это была не приятная, уютная пустота ожидания, а мертвая, могильная, почти равная запустению. Именно так когда-то опустел после ухода Стива пентхаус на Манхэттене. Такой пустотой были полны многочисленные отельные номера и съемные квартиры, по которым мыкался Брок, пока не купил этот дом. Вернее, пока в этом доме не появился Стив. Мысль о том, что Стив не вернется, сверлила висок, лишала сил. Она перерастала в уверенность, крепла и росла, как раковая опухоль, давая метастазы в сердце и мозг. Так и крышей поехать было недолго, поэтому Брок собрался, и, подумав, оставил ключи от машины там, где они были. На улице стояла ранняя осень, и он тайно порадовался, что время удушающей жары миновало так, как нужно: со Стивом, в котором можно было забыться, выбросить из головы дурные сны, в которых он тянулся и тянулся за ним, постоянно натыкаясь на пустоту. Как в молодости. Как большую часть своей гребаной жизни. Брок любил Нью-Йорк. Теперь, когда у него снова не было ничего, как в восемнадцать, он вдруг понял, сколько значил для него этот город, который все-таки стал родным. Он прошел по шумным вечерним улицам, легко, привычно лавируя в многолюдной толпе, уворачиваясь от чужих прикосновений. Он знал, куда идет, еще до того, как свернул на Вашингтон плейс, а оттуда – в сквер Шеридан. Тот самый, где все когда-то началось. Он сел на лавку, так, чтобы было видно вход в «Монстр», и закурил, вспоминая, каким идиотом был тогда, много лет назад, думая о том, как ему все-таки тогда повезло не нарваться на какого-нибудь больного извращенца, насильника или еще кого похуже, а сразу сорвать джек-пот. Встретить того, на кого он нанизал события своей жизни, как гранаты на леску. Зная, что те могут взорваться в любой момент. И плюя на это с Эмпайр-стейт-билдинг. Был вечер пятницы, как и в девяносто восьмом, но восемь вечера – не то время, когда у «Монстра» происходило что-то интересное. Самый сок начинался после часа ночи. Все эти драг-дивы, которых Брок на дух не переносил, и прочие радости гей-тусовки. Они со Стивом были здесь пару раз. Конечно, Капитану Америке было там не место, но чего бы он стоил, если бы не умел прикидываться обычным человеком, без извечной приставки «сверх». Стиву нравился тут кофе. Днем «Монстр» был обычным кафе, разве что тут чуть чаще можно было увидеть мужчин, спокойно держащихся за руки или обнимающихся без оглядки на мнение окружающих. Брок прикурил от почти истлевшей сигареты новую и выпустил в воздух горький дым, нарушая запрет на курение в общественных местах. Он давно вышел из того возраста, когда боялся чьего-то осуждения или сумма штрафа лишала его средств к существованию. Он хотел вспомнить. - Ищешь компанию? – раздался знакомый голос, и сердце Брока забилось где-то в горле. Будто вернулся на восемнадцать лет назад, снова стал сопливым юнцом, исследующим свою сексуальность. Юнцом, влюбившимся с первого взгляда и на всю оставшуюся жизнь в одного-единственного человека. Брок поднял глаза и насухо сглотнул горькую слюну. У скамейки стоял Стив. Профессионально окинув его взглядом, Брок отметил и еще больше раздавшиеся плечи, и изменившуюся осанку, и щетину на обычно гладко выбритом лице, и загар: темный, морской, оставивший в уголках глаз веселые светлые лучики. Знакомый незнакомец легко опустился рядом и взял Брока за руку. Ладони у него были мозолистыми, шершавыми. Не просто от щита или гантелей. Это были ладони того, кто тяжело работает физически. Брок скользнул взглядом по выгоревшим добела волосам и прикурил третью. - Роджерс, - хрипло выговорил он, и тут же был прижат к широченной груди. От Стива знакомо пахло, но к привычному запаху тела примешивался и другой: моря, немного – дыма и копоти, простого мыла. - Здравствуй, малыш, - тихо, с какой-то болезненной нежностью произнес этот Роджерс и погладил Брока по волосам. Аккуратно, будто боялся поверить. – Как же я скучал по тебе. Почти забыл, какой ты обалденный. Происходило что-то странное, дикое, но Брок никак не мог сообразить, что. Его вело от близости. От какого-то давно забытого чувства защищенности, которое он, казалось, навсегда оставил в душном Нью-Йорке девяносто восьмого. Когда его любовник был значительно старше него. Когда… - Я знал, что найду тебя здесь, - Стив чуть отстранил его и погладил по скулам большими пальцами. - Так долго ждал, но не успел самую малость. Все было бы проще, если бы я застал тебя дома. - Что происходит, Роджерс? – севшим голосом спросил Брок, хотя хотел безо всяких идиотских объяснений просто вцепиться в него, вплавить, впечатать в себя, сожрать, лишь бы никогда больше не оставаться одному. – Где тебя… Как ты здесь очутился? Что у тебя с руками, с лицом? Да и со всем остальным тоже? Какого хуя творится-то? Стив рассмеялся – непривычно мягко, как над хорошей шуткой. Это был искренний смех человека, у которого в жизни нет неразрешимых проблем, живущего просто и радующегося малому. А потом он коснулся губ Брока своими, обхватив его лицо ладонями. Сказать, что Брока парализовало – не сказать ничего. Стив целует его на улице. Капитан, мать его, Америка, целует его ранним вечером на глазах у ошарашенной публики прямо напротив памятника ЛГБТ, почти у входа в один из старейших гей-клубов Нью-Йорка. Или мир сошел с ума, или Брок, или Стив. В этом поцелуе чувствовалась такая властность, мягкая, непривычная, что у Брока засосало под ложечкой. Будто он снова встретил самого охуенного мужика и готов дать ему прямо на чертовой лавке под свист и улюлюканье прохожих. - Пойдем домой, - оторвавшись от его губ, предложил Стив. – Я все тебе расскажу. - Вызовем такси, - кое-как собрав в кучу остатки мозгов, предложил Брок. - Я на машине, - просто сказал Стив и легко поднялся, потянул его за руку и положил руку на бедро. – Пойдем. Я очень соскучился по тебе, Брок. Броку хотелось спросить: «Какого хуя, когда ты, мать твою, успел? Почему ты такой? Будто прожил без меня жизнь? Какого хуя ты так рано?». А еще хотелось не знать ничего, потому что иногда блаженны неведающие. Но, наплевав на вопящий инстинкт самосохранения, Брок все-таки спросил: - Когда ты вернулся, Стив? - Я не возвращался, - был короткий ответ.