La Petite Corbeau

Бьет десять часов. Я уже успела отмыться и даже купить на последние две монеты новый бюстгальтер. Сейчас мой облик почти можно назвать пристойным, и я гордо выступаю по бедной улице, загроможденной отсыревшими домами, как кладовка ненужными вещами. На меня слепо таращатся окна бедняков. Я считаю закрытые, забитые досками лавчонки, красноречиво выкрашенные в тошнотворный розовый, как голая десна, цвет двери борделей. Над одной из таких за обманчивым барьером оконного стекла баюкает младенца с равнодушными глазами девчушка чуть старше шестнадцати. Личико у нее свежее, как придорожный шиповник, но грудь уже растянута, зажевана зубами материнства. Мне остается гадать и надеяться, что она родила не от собственного брата или дяди. Девушка замечает меня - от болезненной бледности я разве что еще не свечусь в темноте. Морщится, и, перехватив ребенка так крепко, что несчастное дитя чуть не ломается пополам, гордо задергивает занавеску. Было бы чем гордиться. Мне осталось идти буквально пятнадцать минут. Я знаю, что приду рано, и потому не спешу. Двери борделей, кучи объедков, суматошно дергающиеся за занавесками силуэты, исполняющие драму домашних побоев или примирительного секса - ничего из этого меня не удивляет. Лишь одно обстоятельство то и дело тревожит сердечную жилу жгучим щипком. Каждый фонарный столб облеплен, словно мокрым снегом, объявлениями о пропавших девушках. Большинство объявлений старые, некоторым больше года, личики повытерлись, одну не отличишь от другой. Призывы о помощи кажутся нелепыми. И все-таки поневоле я представляю себя одной из них, и меня дробит изнутри ледяная капель вечного женского страха. А потом я понимаю, что у меня не осталось никого, кто бы пошел меня искать - и эта мысль дарит мне странное успокоение. Мои мрачные раздумья прерывает хлопок открывающейся двери. Я даже не оборачиваюсь. Я никого не боюсь. Мой последний страх уплыл на дно Сены вместе со всем, что осталось во мне от человека. Где-то ветер шуршит железные листы на крыше. В мою одинокую походку вклиниваются чужие шаги, медленные, почти развязные. - Мадемуазель! Эй, мадемуазель! Я едко стреляю в темноту взглядом женщины, которая переносит чепуху не лучше, чем кошки воду. - Мадемуазель, вы очень спешите? - Предположим. - Нехорошо так бежать одной по рабочему кварталу. Любому мужчине, который видит испуганную, бесхозную женщину, хочется ее присвоить. Или идите спокойно, или позвольте вас проводить. Незнакомец высок и очень худ закаленной рабочей худобой, такая бывает у солдат и бродяг. У него чужестранное лицо - тощее, скуластое, высокомерное, ничуть не смягченное ниспадающими на плечи завитками роскошных темных волос. Глаза у него черные, пьянящие, как забродившие вишни, и в них, как в отравленной мякоти, бередит невысказанное зло. Губы полные и по-женски капризные. Он красив, но мужская красота давно перестала меня обезоруживать. - Женщина - не собственность, чтобы ее присваивать. Пропустите меня, мсье. Я пойду настолько быстро, насколько мне хочется. Я шагаю вперед. Далеко за искореженными остовами домов занимается светящийся нимб огней на бульваре Тампль. - А у вас едкий язычок. - Его мурлыкающий голос стелется по моим плечам, словно первый зябкий снег. - И очень несчастный вид, мадемуазель. - Ошибаетесь, мсье. Я счастлива настолько, насколько это возможно при нищете. - Ах, мадемуазель, какая вы неприветливая! - Незнакомец нагоняет меня, мы идем вровень. От него тянет сырой шерстью и бергамотом. - А ведь я так люблю девушек вашего склада. Я не отвечаю. Льстивые слова блекнут, растворяются в дожде. Моя встреча через пятнадцать минут. - Воровки, содержанки, бродяжки. В вас, мадемуазель, есть особая сладость. Вам никогда не вернуть невинность, на которую мы, мужчины, так падки; но вы и не превращаетесь в мочало для наших утех. Не замужние и не падшие. - Ни одна женщина не хуже другой. Ни девчушка, ни проститутка. Мне не интересно слушать вас, мсье. - Конечно, не интересно. - Замшевая перчатка хамски ласковым жестом скользит по моей щеке. - Все вы, мадемуазель, такие. Девочкам я интересен, проститутки слушать меня обязаны. А вы, мадемуазель - маленькая ворона. Чёрненькая, рваненькая. Но такая лёгонькая и ладно скроенная. Плевать вы на меня хотели, так и норовите цапнуть клювом за палец. И любовь моя для вас стоит не больше горсти ячменя. Поворот на бульвар Тампль. Уже слышны голоса зазывал и чириканье выбравшегося на променад высшего света, уже запахло жареными каштанами из уличных лотков. Я рвусь вперёд, в русло игривого света оранжевых ламп - и чувствую, как вокруг моего горла предсказуемо смыкаются чужие руки. Красноречивый незнакомец оттесняет меня обратно в тень, бережно обхватывает рукой за талию, будто собирается потанцевать - но вторая рука продолжает стискивать мне глотку. - Однако любить, мадемуазель, я вас не собираюсь, к нашему общему счастью. Я просто голоден. И сегодня мне хочется ощипать и съесть именно такую маленькую ворону. Сопротивляясь, я рву покрытые серебрянной вязью запонки с его рукава, и они звонко дребезжат о брусчатку. Моя стратегия срабатывает. - Мон дье! - Незнакомец ловко приседает на корточки, и заново присваивает своё добро. Рука на моей талии не двигается, но глотка свободна. Я упоенно плюю незнакомцу на напомаженную макушку. - Ах ты дрянь. - Выскользнув из непрошеного объятия, я ретируюсь в свет. Незнакомец, улыбаясь нехорошей, наигранной улыбкой, растирает мой плевок. - Так вам и надо, мсье. Некогда мне выслушивать, кого вы привыкли иметь и как. У меня назначена встреча в одиннадцать. И, если я приду туда с вами, мне будут рады ещё меньше, чем сейчас. Я спешу испариться. Помазанный моим плевком незнакомец остаётся сидеть в сумерках подворотни, на корточках, пачкая фалды сюртука в дорожной пыли. Глаза у него неестественно блестят, блики взмывают и уходят на дно зрачка, словно белые рыбки на мелководье, и за каверзным блеском невозможно понять, что выражает взгляд - брезгливость или восхищение. Я быстро теряюсь в оживленных огнях бульвара Тампль. Здесь, в тёплом свете масляных ламп, моя бледность не так жутко заметна, и меня не гонят от каждой двери. Смакуя последние минуты до одиннадцати часов, я разглядываю развратные афиши, пестрые витрины кукольников, слушаю монотонные менуэты шарманщиков. Я вдыхаю душный сладковатый запах богатства и упоительного безделья, идущий от театралок, их голых плеч, витиеватых причёсок, от их лисьих манто с остекленевшими беспомощными мордами. Театр Вампиров ярко освещён. Мраморные ступени отдраены, на тяжелых бархатных портьерах, висящих у входа, словно сложённые крылья, ни пылинки. Даже с крыльца я чувствую, как накурено внутри, и как кто-то неумело попытался перебить смоляной душок фиалковыми духами. Я размашисто стучу кулаком о дверной косяк. До одиннадцати часов остаётся ровно одна минута, и сердце пускается в предательскую тарантеллу. Тук-тук, тук-тук. Ну, малышка Джиджи, какое приключение предстоит тебе на этот раз? Где-то внутри звучит женский смех, заливисто, но далеко, отстранённо, и оттого грустно. Я терпеливо жду приглашения войти и внезапно обращаю внимание на афишу послезавтрашнего дня. Бульварные ужасы. Синий лунный лес, безвкусные черепа, торчащие из-за ветвей. Молоденькая девушка, вся розовая и полупрозрачная, полуобнаженная, как яблоня по весне. А перед ней, молитвенно сложив руки, позабыв о прислонённой к дереву косе, стоит сам мсье Смерть, бледный, тонкий, черноволосый, закутанный в бархат, с рубинами на пальцах и жемчугами страшных острых зубов в трагическом рту. Я не успеваю подумать, о чем молит заблудившуюся куртизанку мрачный жнец, и почему физиономия у него какая-то удручающе знакомая, как портьера отъезжает в сторону. В лицо мне пускают струю лилового дыма, вероятно, надеясь смутить. Я невозмутимо вдыхаю его, как горный воздух, отмечая, что в театре платят достаточно хорошо, чтобы можно было купить отменные сигареты. Чужая рука хватает меня за рукав и втягивает внутрь, в белую мраморную прихожую. Дым тает под высокими потолками, и я остаюсь наедине со впустившей меня мадам. У мадам внушительная копна рыжих волос и полный траур, и смотрит она на меня с такой умильностью, как престарелая учительница на любимые розги. - Бонсуар, детка! Тебя прислал Арман? - Да. - Я выпрямляю спину и достаю руки из карманов, стараюсь казаться презентабельнее. - Какая ты бледненькая… Рваненькая… Сладенькая,- мадам берет меня за плечи и кружит вокруг собственной оси. Она осматривает меня со всех сторон, мурлыкает, придыхает и ахает. Я чувствую себя Рождественским подарком. - Как же мне давно хотелось именно брюнеточку. - А мне давно хотелось узнать, в чем заключается моя работа. - Я отстраняю мадам от себя, и внезапно словно вуаль падает с моего лица - мне становится жутко в прихожей. Все это великолепие, алый бархат и белый мрамор, напоминает мне обнаженные смертью кровь и кость. Мадам не слушает меня, льнет, трется щекой о мою щеку, словно заманивая в любовную игру. Кожа мадам холодна, будто она долго стояла на жестоком сквозняке. - Подожди, детка. Сантьяго такой ревнивый, он запрет тебя под замок. Я так хочу с тобой познакомиться. - А я с вами не очень. - Я задыхаюсь, чувствуя, как мадам берет мое лицо в ладони. Она дышит лавандой и пудрой, от ее ароматов у меня кружится голова. - У тебя очень напряженная шея. Расслабься. - Мадам трет мне плечи. - А не то тебе будет больно. Я-то помню, на что похож поцелуй бессмертного. Я родилась для Тьмы каких-то пятьдесят лет назад. - Пятьдесят! - Мадам не дашь и тридцати. Суеверный ужас облепляет сердце влажной тряпкой. Когда Арман поднимался в воздух по невидимой лестнице, я была готова поверить, что сплю беспокойным сном грешницы, но сейчас, когда каблучки мадам стучат о мрамор, когда у меня смыкается горло от ее цветов и припарок, когда ее дыхание щекочет мне веки, мне страшно. И страшно вовсе не потому, что я против связей между женщинами - в тюрьме этим никого не удивишь. В мадам сквозит не лесбийство, а нечто гораздо более темное, жадное, первобытное и противоестественное. - Да, детка. Не бойся. Я уверена, что мы подружимся. Арман так много рассказывал о тебе. Мадам незаметно берет меня под локоть, увлекает меня в лиловую тьму коридоров, и я повинуюсь, иду на невидимой привязи, уставившись на драгоценные эполеты ее траурного платья, словно завороженная сирота. - Тебе нравится мое платье? - Я не произносила ни слова. - Его сделал мсье Лефевр с Бульвара Капуцинов специально для меня. Утверждает, что с тех пор, как он побывал на нашем представлении, я снюсь ему каждую ночь и пью кровь из его причиндалов, и он просыпается от оргазма. Забавно, правда? Мадам толкает плечом тянет меня вниз по ступеням, туда, где стоит тяжелой водой сплошная тьма. - Хочешь, я отдам мое платье тебе? - жарко шепчет она мне в ухо. - Неужели тебе нравится ходить в обносках? Скажи, что тебе нужно - шелка, меха, бриллианты? Я тебе все достану, если ты дашь мне поцеловать тебя хотя бы в мизинчик. Ее губы касаются моей ладони с укромной нежностью, но невидимые следы поцелуя тут же превращаются в ледяные капли от взбаламученной Сены. Я должна помнить, ради чего пришла. Ради чего рассталась с последним. Выживать. - Мне нужен Сантьяго. Я резко выдергиваю руку из ладоней мадам, отбегаю вверх на две ступени. Мы успели отойти далеко от входа - будь проклят ее страшный лавандовый морок. Мадам улыбается, глядя на меня снизу вверх. У нее замечательные зубы, длинные, крепкие, словно кинжальчики. - Что же, ищи его, если сумеешь найти. Мадам щелкает пальцами и люстра под потолком с оглушительным хлопком гаснет. Я сдерживаюсь и не кричу, хотя мне хочется, до зуда хочется кричать. Кто-то тяжело, словно загнанный от любви, дышит в темноте. От жестокого пинка под рёбра все вспыхивает огнём. Я сгибаюсь пополам, еложу щекой по мраморным плитам, закусываю губу. Волосы липнут к повлажневшим щекам, но мне удаётся, я снова не кричу. Я жду во мраке, напряжённая и невозмутимая, упрямая грешница в исповедальне. Все самое страшное в моей жизни уже случилось. Кто-то хватает меня за волосы и тащит вниз. Я упираюсь, отбрыкиваюсь, хватаюсь за ступени, обламывая ногти. - Посмотрите-ка, как она дрожит! Хочет жить, господа! А сама-то накануне утопила своего жениха в Сене! Голос проникает мне сквозь череп, обжигает рассудок, словно головешкой. Мне кажется, что мрак вокруг меня выпуклый, пульсирующий, живой, что стены заходятся от утробного смеха. Я молюсь, чтобы глаза привыкли к темноте, но и молитвы натыкаются на стену слепого мрака, вокруг темно, как в чернильнице. - Она думает, одно убийство что-то изменит! Глупенькая смертная, сама поставила на себя капкан. - Не оскорбляйте ее! Очень мило с ее стороны прийти в ад самостоятельно, на своих очаровательных ножках. Кто-то гладит меня по щиколотке, и я бью во мрак каблуком. Что-то хрустит, кто-то сплевывает, и невидимая пятерня разжимается. Я лечу вверх по ступеням, захлопываю за собой дверь, мечусь по мраморной зале, стараясь найти хотя бы одно окно. - Сосуды с кровью, голуби на обстрел, - шелестит вокруг меня тьма, голоса накатывают и растворяются, как прибой. - И ты, и твой жених, и семья, которая о тебе забыла, чтобы на них не смотрели косо, и судьи, и жандармы, которые считают, что у них есть власть. Всех выпьем до капли. Всех до последнего удара сердца. Я укрываюсь за бархатной портьерой и падаю на колени, обнимая руками затылок. В прошлый раз, когда я оказалась отрезана от мира, заперта в колбе одиночества высшими умами, которые на самом деле не смыслят больше чурбанов, меня спас и выхолил Тин-Тин. А вчера я сама разбила свое спасение о мокрый тротуар. Мне горячо от слез, и я сдаюсь. Я молча соглашаюсь, да, да, пусть мадам и ее мерзкие товарищи делают со мной все, что хотят, пусть я умру без гроша в кармане, лишь бы вырвать из груди разросшуюся, укоренившуюся боль. За портьерой раздаются вкрадчивые шаги, сначала одиночные, потом чаще, чаще. Вокруг меня, стоящей на коленях - толпа. Я еще и не вышла на сцену, а спектакль уже почти что подошёл к финалу. Оглушительно хлопает входная дверь, и резкая струя сквозняка прерывает мое наваждение. Я лежу на полу и слушаю, как за спасительной портьерой кто-то рвет и мечет, отвешивает оскорбления и такие оплеухи, что в резных рамах звенят зеркала. Возмущенно вскрикивает моя мадам. Шаги, словно пыль, разносит по широкому зданию, и мы с вошедшим невидимкой остаемся наедине. Он снимает с себя плащ, стучит каблуками о пол, отряхивая пыль, напевает “le veau d’or est toujours debout”. Он приближается, и под портьеру накатывает волна душного, вязкого запаха бергамота, словно меня швырнули умирать в цветущий куст. - Кто это у нас там прячется? Портьера отлетает в сторону, и вверх взлетает моя рука с оружием, по счастливой случайности обнаруженным в кармане. Янтарная зажигалка, позаимствованная у вчерашней кокотки, лижет, разъедает мрак горячим языком, и от кружев на чужой руке валит едкий дым. Незнакомец зажимает пламя пальцами, но я успеваю узнать его черные глаза - и от иронии сложившейся ситуации мне становится одновременно смешно и жутко. - Вот так-так. Маленькая ворона прилетела ночевать в мое гнездо! А я уж было расстроился, что вечер будет скучный. Он одной рукой поднимает меня за лацканы куртки, и я парю в душистых дьявольских объятиях, зачерпывая каблуками мрак. - Приходи сегодня пораньше, Сантьяго, говорил Арман. У меня для тебя восхитительный подарок, Сантьяго, говорил Арман. Хорош подарочек! Тощая, бледная, в обносках. А я, дурак, надеялся на розовощекого ангела. - А помнится, на улице ты восхищался мной, мсье. Говорил, во мне есть особая прелесть. А как пришла к тебе домой, так уже не комильфо. Он встряхивает меня. Ласкает пальцами по горлу, как гладят кошку в надежде почувствовать ее сонное мурлыкание, и медленно, палец за пальцем, перекрывает мне воздух. Невесомость и асфиксия. - Ты плюнула мне на волосы. - Ты это заслужил, мсье. - Я хрипло смеюсь сквозь его смыкающиеся пальцы. - Конечно, я на тебя плюнула. Ты иначе бы не понял, что я слишком хороша, чтобы подыхать в подворотне. - Ай-ай-ай! Какой я непонятливый. - Я чувствую спиной мрамор, он припирает меня к стене, подставляя ногу так, что я невольно скатываюсь к нему на колено. - Но я быстро учусь. И с удовольствием убью тебя здесь. - Не убьешь, мсье. Кто тогда будет играть в завтрашнем спектакле? А я, если бы тогда дотянулась до зажигалки, ещё бы и подпалила тебе сюртук. Он перемещает пятерню с горла на ляжку, и я жадно глотаю душный театральный воздух. Он гладит меня по волосам, наматывает мою косу на пальцы, и я невольно млею, балансирование на кончике клинка вызывает во мне необъяснимое возбуждение вперемешку с ужасом. - Подожгла бы, - наконец произносит он. - Верю, что ты толкнула бы меня прямо в огонь, пусть твое сердце и колотится от страха. Так что если ты ещё раз потянешься к карману - вырву тебе косу с корнем. Я повинуюсь, опускаю руку. Но не могу сказать, что больше, чем поджечь франтовской сюртук, мне хочется видеть его лицо, знать, что я говорю не с тенью. - Маленькая ворона! - повторяет он. - Все-таки я люблю таких, как ты. С вами весело драться, а когда вы наконец сдаетесь… Нет ничего слаще. - Я не боюсь тебя, мсье. - Ложь. - И у меня есть имя. - Ах да. - Он смеется. - Долгожданная Джиджи! Так, кажется, тебя называл Арман. - А тебя как он зовет? - Так же, как и все. Бродяга Сантьяго из Андорры. - Так вот, я не боюсь тебя, Сантьяго из Андорры. - Еще не вечер, Джиджи. - Он так резко щипает меня за ягодицу, что я невольно охаю. - У нас впереди целая длинная ночь, чтобы узнать друг друга. Его руки мнут меня, как тесто, царапают кожу, он не церемонится в лучших традициях кабацкого актера - и все-таки не церемонится умело. Я верчусь на его колене, как на вертеле, стараюсь не отвечать на прикосновения, запрещаю крови вскипать в жилах тела, истоскосковавшегося по ласке всего за одну бесконечно одинокую ночь. От удовольствия и омерзения у меня глаза на мокром месте. И вдруг я понимаю, как именно раньше Театр Вампиров заманивал в свои аллегории дурочек с Рю Сен-Жак. Скрытое желание быть желанной, страсть, ущемленная в нас бесконечными молитвами и чопорной мазуркой, звучат в нас, молоденьких девочках, как утробный зов - и рано или поздно находят воплощение. Жаль, что из-за того, что нас учат не любить, а задыхаться, мы в конце концов медленно гаснем, нас защипывает, как слабое пламя краденой зажигалки, рука искушенного чужака из Андорры. - Посмотри в окно, - шепчет мне Сантьяго, свободной рукой отшвыривая в сторону треклятую портьеру. Снаружи Бульвар Тампль прекрасен в золотой сонной дымке, и окна светятся, словно рассыпанные драгоценности, несмотря на поздний час. - Посмотри на Париж. С сегодняшней ночи тебе запрещается выходить на улицу без моего ведома. Я смотрю. Я предчувствую, что надолго расстаюсь с отвоёванной свободой, мои плечи и ноги слабнут под ледяными руками. - Этот город говорил мне, что я ничто. Что я чужак. Что я гроша ломаного не стою. - Золотой свет выхватывает лицо Сантьяго из мрака, чернильные завитки кудрей, настойчивый полный рот, тень щетины под скулами, безупречная маска. И все же я вижу, что его кружевной воротничок совсем по-человечески насквозь вымок. - Этот город тоже говорил, что не боится меня. А сейчас от меня в каждом доме запирают дверь и окна. Меня хотят и боятся встретить, когда шатаются поздно ночью по улицам. - Я встретила тебя, мсье. И что дальше? Сантьяго, буднично поглаживая меня по ляжке, прислоняется лбом к испещренному дождем стеклу. Мы словно двое утомленных любовников в путах вечерней лени, когда кажется невозможным даже потянуться за сигаретами на комод, даже разъединиться, давно излившись и приняв. Он отворачивается от окна, смотрит на меня из-под тяжелых век. Улыбается - широко и почти что добродушно, как будто забыл, что во рту у него клыки. - Не боишься меня? Так запомни свой город, Ворона. Запомни его, прежде чем приступить к сегодняшней репетиции. Прежде чем я, как и обещал, ощипаю тебя и съем. Портьера запахивается, и душный мрак съедает последние искры человечности, чудившиеся мне в Сантьяго. Земля уходит из-под ног, и я повисаю у него на плечах, как простреленная, я пропитываюсь его пряным дыханием. Он идёт вглубь театра, не поймёшь, вправо ли, влево или вверх по отвесной стене. Он лениво, словно от невыносимой скуки, целует меня. Нежиться с ним все равно что целовать кинжал - но мне уже не дано любить людей, я уже не могу, не умею по-другому.