La Petite Corbeau

Изнутри театр оказывается гораздо вместительнее, чем кажется с бульвара. Черный водоворот потайных ходов и лестниц, подъемов и спусков кажется мне бесконечным, мы движемся так быстро, что я почти не чувствую под собой плечей Сантьяго. Но вот вдали пробивается тусклый янтарный свет, и я прозреваю. Сантьяго шагает по длинному коридору, воняющему бархатом и пылью, беззаботно насвистывает. Его тяжелая рука ложится мне на ягодицу, жжет, словно клеймо. - Тощая... - констатирует он. - Каких куропаточек я, бывало, отлавливал на Парижских улицах! А с тех пор, как Арман перетрусил, поживиться нечем. Из мрака выплывают отвратительные, сладострастно оскаленные рожи. Я ловлю себя на том, что испуганно жмусь к Сантьяго, но вскоре глаза привыкают к свету и демонические видения превращаются в гравюры, обыкновенные, пусть и безвкусно жестокие. - Раз я тебе так не нравлюсь, мсье, дай мне идти самой. Сантьяго хмыкает, но все же присаживается на корточки и дает мне подняться с его плеч. Я осторожно встаю. После долгого полета пол под ногами словно идет кругом, я пытаюсь сделать шаг - и почти тут же судорожно хватаюсь за голую каменную кладку стены. Сантьяго с усмешкой подставляет мне локоть. Я молча опираюсь на него, и некоторое время мы идем в молчании. Через бархат сюртука от Сантьяго веет сырым холодом, и, словно протестуя его мертвой природе, во мне занимается жар. Лицо пылает, и я избегаю смотреть в глаза премьера. - Что-то ты у меня примолкла, - Сантьяго ласково пожимает мою руку, словно невзначай проводит пальцем по бьющейся на запястье жилке. - Где боевой настрой, ворона? Я молчу. Потаенный страх, засевший глубоко в позвонках, велит мне не провоцировать жестокости едкими словами. - Молчи-молчи. Вот сейчас дойдем до моих покоев, и ты у меня будешь криком кричать. Что ты на это скажешь? - Это настолько больно? - Напускное безразличие не в силах спрятать то, что мой голос огрубел от тревоги. - Некоторые молят о пощаде. Некоторые просят продолжать. Некоторые сбиваются с первого на второе, - Сантьяго смеется. - В этом прелесть моей работы, ворона. Все зависит только от меня. Мы идем дальше, минуя очередной лестничный пролет. Наверху пролета оказывается крытый железной сеткой переход, далеко внизу под которым зияет пустая сцена, черно-белая, словно шахматная доска. - Тебе хорошо видно? - Сантьяго подталкивает меня к краю площадки, силой нагибает через перила. От черно-белых квадратов у меня рябит в глазах, я задыхаюсь от пыльного бархата. - Здесь помещается четыреста зрителей. Завтра их всех лишит покоя твоя юность, твоя свежесть. Он натягивает мою косу на кулак, силой привлекает к себе. Я чувствую, как его рука ложится мне на грудь, издевательски медленно расстегивает пуговицы на жакете. - А сегодня я проверю, оправдаешь ли ты их ожидания. Как я могу знать, произведешь ли ты фурор, когда на тебе столько одежды? Я чувствую, как мою щеку рассекает горячая дорожка непрошеной слезы. Капля срывается, летит вниз, исчезает в мешанине черно-белых плит. Я дрожу, словно побитая дождем, и отчаянно жмурюсь, подавляя плач. - Ау, ворона! Может, оскорбишь меня еще разок? А может, плюнешь? Я уже успел соскучиться по твоей жестокости, она так умиляет. - Сантьяго стаскивает у меня с плеч жакет, и озноб прошибает меня, как ледяная волна. Голос премьера доносится до меня, словно сквозь подушку. - Постой-ка… Да ты никак плачешь! Я жмурюсь крепче. Перед глазами что-то взрывается, и теплый мрак опущенных век заливает ослепительный голубой цвет. Ледяной кафель под щекой. Хриплое, сбивающееся дыхание, жгущее мне шею. Меня прижимает к земле свинцовый мужской вес, и все, что я вижу - это чьи-то идеально начищенные сапоги, отбивающие ленивый такт на кафеле ненавистной, безупречной голубизны. И внезапно я понимаю что все, что могло случиться - случилось. Кровь из моего разбитого рта, из моей порванной плоти давно отмыла с голубого кафеля равнодушная служанка. Я не дам отнять у себя заново выбранное имя, не стану забывать того, что, пока я живу, пока хоть капля крови осталась на донышке жил, я Джиджи Этьеван, гроза каторги, а не зареванная жертва. За исключением тех случаев, конечно, когда слезы - самое действенное оружие. Сантьяго всего лишь мужчина, пусть и с парой волчьих клыков. Страсть любого мужчины можно выстрадать, а когда к мужчине приходит страсть - власть утекает в руки женщины. Снова взрыв - и я всплываю. - Что это с тобой, Джиджи, крошка? Ну-ну-ну. - Сантьяго тащит меня вдоль крытого перехода, прижимает к стене. Он приникает к моей щеке, почти что нежно проводит языком по нижнему веку, слизывая слёзы. - Полно, гляди веселей. У нас впереди целая ночь! Поглаживая левой рукой мою грудь под взмокшей блузой, Сантьяго легонько тянет завязки на юбке. Я ощущаю, как в предательскую влажность один за другим вторгаются костлявые, ледяные пальцы. Я начинаю собственный спектакль. - Мсье… Погоди! Не надо, пожалуйста! - Та-та-та! Удивительно, насколько мокрой может быть плачущая женщина. - Сантьяго усмехается, подносит серебрящиеся пальцы к моему лицу. - Да ведь тебе втайне всегда хотелось узнать, каково иметь бессмертного любовника, правда, Джиджи? Ты умеешь читать, я знаю. Неужели ты не видела этих глупых модных книг? Неужели никогда не мечтала, что на твоих простынях хоть разочек потешится Лорд Рутвен? Он подхватывает меня, сажает к себе на бедро, зарываясь лицом в мою шею, жадно целуя. Надо мной каменный потолок. Вокруг, кроме его порывистого звериного дыхания и треска равнодушных факелов - мертвая тишина. Мне не приходится играть. Сантьяго выжимает из меня слезы, слабость, покорность, как сок из плода. … Ему никогда не понять. Мы, женщины, чужды насилия и крови. Лорд Рутвен - это наша мечта о иностранце, уместно молчаливом, умеющем удивить, разбавить галиматью Парижского быта. Одним только мужчинам кажется, что мы и в самом деле грезим о холодном и склизком мертвеце. Сексуальная власть - это нечто, подразумевающее абсолютную любовь и доверие. Никто по-настоящему не мечтает о изнасиловании. Но разве Сантьяго есть до этого дело? В его мире женские желания удовлетворить проще, чем съесть яблочную дольку, а затем утверждать, что яблоко создано быть съеденным и укоряюще смотреть на гниющий огрызок. - Я счастлив быть твоим первым вампиром, Джиджи, - жарко шепчет Сантьяго в изгиб моей слабеющей шеи. Я вырываюсь, пытаюсь отвернуться к стене, скрывая заплаканное лицо. Он тянет меня за руку, чутко ведет все глубже и глубже по сырым коридорам, вверх по лиловой лестнице, целуя настолько часто, что я не могу дышать, дразняще касаясь моих плеч и бедер, добиваясь, чтобы я приникала к нему, ласкалась в ответ. - Я порву тебя, как никто другой. Как там бишь твоего жениха? Тин-Тин? Бездарность, он, кажется, все скрежетал вокруг тебя зубами, ни разу по-настоящему не попробовав. Ни одного синяка! Он все самое вкусное оставил старине Сантьяго, этот славный малый Тин-Тин. Сейчас броситься бы на него с кулаками, раздробить скулу, выцарапать глаза. Он не имеет права говорить так о моем Валентине, он, жестокий и склизкий циник, не любящий никого и ничего, кроме пьянящего вкуса власти. Но я должна терпеть. Если только мне удастся прожить эту ночь, я выторгую себе свободу и уйду в тусклый Парижский восход, прихватив на память серебряные запонки и драгоценные эполеты с чьего-нибудь траурного платья. Подожди только. Да, сейчас я, вспышками всплывая из тягучей истомы, глотая слезы, неумело уклоняюсь от губ Сантьяго, на вкус напоминающих золу. Но еще не вечер. Пусть мучит меня, но уже через неделю он начнет искренне откликаться, когда я буду звать его Санти. Я знаю, как легко удовлетворенная мужская гордость преобразуется в привязанность и пыл, а потому рыдаю, и еще, и горче, и отчаяннее, пока под влажной блузкой мучительно четко не проступают сердце, ключицы, и моя юная грудь. Сантьяго локтем отпирает массивную дубовую дверь. Внутри дрожат медные язычки свечей, на открытом настежь окне неуклюже ворочаются темные гардины. На полу и на старом резном письменном столе вперемешку лежат кипы либретто, цветастые сюртуки, сорочки черного шелка, книги. У самой входной двери валяется крохотная, на полудетскую ножку подвязка для чулка. Я таращусь на нее сквозь поцелуй - и заметив это, Сантьяго небрежно отпихивает ее туфлей и волочет меня к роскошной, но неестественно чистой, изящно застеленной кровати. Он явно не спит в ней - я знаю это, потому что вижу и его настоящее ложе, черный с золотом гроб, стоящий у письменного стола. - Ты спишь в гробу? - Я упираюсь, сопротивляясь усилиям Сантьяго уложить меня на кровать. Подвязка девочки-подростка, забитая в угол под дверным косяком, жжет мне зрачки. - Да, маленькая ворона. И ты будешь спать там со мной. Как-никак, сегодня ты моя невеста. Сантьяго наступает, выламывает мне руки, обжигает лицо дыханием, колким, как перец. Я в конце концов повинуюсь и сажусь на расшитое покрывало. Сантьяго не церемонится. Он грубо расстегивает мою бедную сорочку, стягивает ее с моих плечей, отбрасывает в сторону смятым комком. - Я могу понять гроб. Но ты же убиваешь там же, где спишь. Неужели тебе не противно? Сантьяго зло щурится. - У тебя болтливый рот. Жаль, что я больше не человек, а то я нашел бы ему более достойное применение. Но, учитывая обстоятельства, стараться этой ночью придется только мне. - А я думала, у покойников всегда стоит. - Я усмехаюсь, хотя от слез у меня горько во рту. - Ты что, мсье, исключение? Сантьяго улыбается, сверкнув клыками, и внезапно сжимает мне горло до хрипа. - Убери лапки, Джиджи. Я хочу поскорее поцеловать тебя. - Почему ты не выбросишь подвязку? - Я не могу не думать о ее хозяйке, которую, может, еще вчера точно так же укладывали на обледеневшие простыни, ласкали и лелеяли лишь для того, чтобы в возбужденных жилах слаще казалась кровь. Таких тоненьких ног не бывает у женщин, ей было самое большее четырнадцать. Сантьяго сладострастно облизывается, и, ослабляя хватку, издевательски щекочет меня под подбородком. - О, Джиджи, я страшно сентиментален. Когда лежишь один-одинешенек в неуютном гробу, поневоле всплакнешь о девичьем тепле, и тогда всегда приятно прижать к лицу чулок той, кого выпил накануне. Жаль, у тебя брать нечего… Голодранка! Сантьяго отпускает мое горло и одним движением разрывает мой новый бюстгальтер. Грудь мгновенно напрягается от студеного воздуха, и его беспардонных ласк. Он удовлетворенно взвешивает ее в ладонях, не брезгуя ущипнуть за мгновенно порозовевший сосок. Я дрожу от гула крови в озябшем теле, мечтая, чтобы Сантьяго дал мне прикрыться - но тот, словно догадавшись, рвет мою сорочку в ворох тряпья. - Да, ты голодранка, прямо как моя мать. Ты бы, наверное, тоже была бы не прочь плеснуть мне в лицо кипятком. - Теперь, под янтарным абажуром, я вижу, что левая щека у него будто бы рассечена надвое широким белым шрамом. - Что ж, раз у тебя нечего взять на память, буду смаковать тебя подольше. - Ты не имеешь права обвинять меня в бедности, мсье. - Я дрожу, ночной ветер дует мне в спину. Сантьяго насмешливо глазеет на меня со зловещей высоты своего роста. - Если бы ты не был вампиром, ты бы тоже отправился на каторгу. - Да ну? И за что же? - Потому что ты обыкновенный бытовой садист. Рано или поздно ты бы замучил кого-нибудь до смерти. А у нас, людей, это неестественно. Сантьяго опускается передо мной на корточки, приспускает держащуюся на честном слове юбку. Одобрительно хлопает меня по бедру. - А ты не настолько худая, как мне сначала показалось. Такие аппетитные ножки, и попка что надо. А я бытовой садист, так, значит? - Да. - Голос встает в горле мокрой ветошью. Сантьяго разводит мои бёдра в сторону и ласкает краешки вторых губ кончиками пальцев. Я снова распаляюсь против воли. - Что ты там шебуршишься, мсье? Хочешь кусать меня, так кусай. - О, нет. - Сантьяго говорит приглушенно, сквозь страсть, я вздрагиваю с каждым изменением ритма его речи, пока он протяжно облизывает крошечную напряженную бусину посередке лобка. - О, нет, Джиджи. Сегодня я хочу поразвлечься. Тебе придется как следует попросить меня, чтобы я добрался до шеи, ведь у тебя умопомрачительное тело, в каждой клеточке которого течёт хмельная парижская кровь. Я прогибаюсь, трепещу на чужом матрасе. Сантьяго спускается ниже, работает языком вдумчиво, как пробующая воздух гадюка, то и дело кратко касаясь набухшей бусины кончиком мизинца. Я не помню, против чего веду войну, от кого берегу себя. Я вся - цепь рваных, упоенных, втайне таких желанных вздохов. Что-то вибрирует глубоко внутри, и я против воли испускаю громкий стон. - Что, не так уж ты остроумна, когда тебя хорошенько любят? - тихо спрашивает Сантьяго, поднимаясь с корточек. Я часто дышу, прогоняя томное наваждение. Он враг, он враг. - Все вы, женщины, одинаковые. От резкой оплеухи звенит воздух. Я вскрикиваю, и Сантьяго валит меня на постель, худой, но свинцово тяжелый, живая статуя командора. Тошнотворный шепот простынь. Треск разрывающейся юбки. - Не трогай меня! - Я пытаюсь лягнуть Сантьяго, но он ловко хватает меня за ноги. Вжатая в перину жестким коленом, я наблюдаю, как он неторопливо развязывает шнурки на моих туфлях, как он осторожно, сантиметр за сантиметром, стаскивает чулки. - Не трогать? Только не ври, что тебе не понравилось. Посмотри на себя. Пришла ко мне бледная, а теперь стала вся розовая и податливая, как Марсельский персик. Это так... Возбуждает. - На его клыках серебрится слюна, и мне становится дурно. Сантьяго легко садится на постель, удерживая мои ноги на своих траурных плечах. Он загораживает мне неверный трепет свечей, рыжее пятно безвкусного абажура, холодные Парижские звезды. Он целует мою правую ступню, крепко прижав ее к впалой щеке. - Это моя любимая часть, ворона. Наслаждайся. - Подонок. - От ругательств мне всегда становится легче. - Не отрицаю. Я мог бы сразу припасть к бедру, там находится самая лакомая вена. Но ведь мы не хотим, чтобы ты слишком быстро потеряла сознание от удовольствия, правда? К тому же я обожаю ножки у вас, парижанок. Грех не прокусить поочередно все эти чудесные пальчики. - Извращенец. - И этого не отрицаю. Я получаю удовольствие от жизни и всего, что стоит за ней. Ветер с Сены продувает меня насквозь, золотое шитье колет бока. Завтра новая ночь. Завтра премьера. Завтра он будет мучить меня чуть меньше - по крайней мере, его будет ограничивать время спектакля, а не бесконечная октябрьская тьма. - Не... Надо... Сантьяго прикладывает к губам костлявый палец. Мне остается только наблюдать, как показываются жемчужные острия его клыков, как он аккуратно, почти не царапая, дразня, обсасывает палец за пальцем, и как внезапно вгрызается в меня, голодно, безжалостно, как в недозрелый виноград, который горстью едят из грязной ладони. *** Перед глазами стоит липкая мгла. Боль и нега поочередно отдаются в окоченевшем теле горячим звоном, и тонкая вонь железа пропитывает мучнистый запах спальни. Небо за окном светлеет, медленно, неохотно, предвещая пасмурный день. Сантьяго непринужденно расчесывает смоляные кудри перед тусклым зеркалом. Вдоволь налюбовавшись на себя, он одергивает накрахмаленные рукава, поворачивается ко мне. Его лицо подернулось необъяснимым теплом, оливковая кожа мягко светится. Теперь, когда в уголке его рта плотно запеклась моя кровь, Сантьяго выглядит куда человечнее. - Ну что, Джиджи? Поднимается солнце, и нам, ночным птицам, пора в постельку. Я безразлично поворачиваю голову в сторону розовеющего горизонта. Где-то далеко открываются булочные, продирают глаза разносчики газет, просят грудь встревоженные светом дети. А я лежу здесь, в запертых на замок угодьях полноправной нежити, лежу здесь, и все мое тело сверху до низу цветет рваными полумесяцами ран. Прокусы на ступнях, на сосках, на запястьях, на внутренней стороне бедра. И ради чего я стараюсь, выкладывая себя на потускневшее серебряное блюдо? Как будто пара-тройка девчонок, спасенных от ненасытных объятий Сантьяго, воздадут за мое циничное убийство последнего шанса на жизнь. Где ты, Тин-Тин? Почему я не впечаталась следом за тобой в ил Сены? Почему бессмертный фигляр, а не ты, доводит меня до невольного оргазма? Теперь мне действительно хочется плакать, но мои слезы утекли сквозь пальцы Сантьяго. - Ты порвал всю мою одежду. Мне холодно. - Пардон. Не подумал. - Сантьяго сладко потягивается и, сняв со стула курительный халат из красной парчи, бросает его мне. Я прикрываюсь, кутаюсь в слишком длинные рукава. Вместо табака ткань пропитывает все та же густая железная вонь. Интересно, что за люди заменяют ему сигареты. Тео говорил, Сантьяго кормится одними молоденькими девушками. Брюнетка вместо кофе, блондинка вместо кувшинчика парного молока, обе похороненные в обнимку в сестринской могиле. И бедная Джиджи, живущая до сих пор, вместо папироски и внеурочного бокала бренди - всегда так… - Возьми с собой одеяло, что ли. - Сантьяго зевает, откидывает крышку с позолоченного ящика. - Захвораешь перед премьерой и её придётся отложить, а я сатанею без дела. Еще убью ненароком. Мне трудно представить Сантьяго в осатаневшем состоянии, если учитывать, насколько хорошо я ознакомилась с его хорошим настроением. Я аккуратно снимаю с измятой постели чужое одеяло, роскошное, на гагачьем пуху, усеянное с краю алыми капельками - должно быть, к тому моменту я уже не могла сопротивляться, а Сантьяго бросил нежничать и начал трапезу. В памяти всплывает нетвердое воспоминание - он полулежит, сжав меня между коленями, ласкает, любуется моей грудью, прежде чем, по-волчьи опустив голову, прокусить правый сосок. Нетвердо ступая на изодранных ногах, я подбираюсь к гробу. Ящик источает странное молчание, как будто знает о своем предназначении, слепо пялится белой шелковой обивкой, и мне становится страшно. - Слушай, мсье… А мы поместимся? - Будем в тесноте, да не в обиде, если ляжешь на бок и подставишь бродяге Сантьяго зад вместо подушки. Над Сеной меркнет последняя звезда. Где-то пароход отдает тоскливый гудок, которому никто не отвечает. Сантьяго снимает расшитый жилет и, скользнув вслед за мной в гроб, опускает крышку. Белый атлас. Железо и эфир. И как ты только очутилась здесь, Джиджи? Все-то в твоей жизни наперекосяк. На каторге невинная, в гробу живая. Сантьяго обнимает меня сзади с почти приемлемой нежностью. Его рука медленно поглаживает мои груди, его увядающее дыхание щекочет мне шею. - Хорошо, - сонно прошептал он. - Всегда хорошо, когда рядом с тобой спит женщина… - Приятных снов, Санти. - Во рту становится горько. Но изменять плану я не собираюсь. - Санти? Уже и не припомню, когда меня в последний раз кто-нибудь так звал. - Тебе не нравится? - Ничего. - Голос Сантьяго становится тише, угасает, как церковная свеча. - Очень даже ничего… Премьер Театра Вампиров проваливается в сон. Я крепче кутаюсь в курительный халат непрошенного любовника, поджимаю под себя ноги. Дерево гроба остро чувствуется сквозь пух, смерть тела Сантьяго - сквозь его несомненную красоту. Если подумать, то сейчас, усыпленный, он ничем не отличается от обычного свежего трупа, чьи черты еще не тронула гниль. Холод, унижение, краткие объятия в качестве вознаграждения. Присохшая кровь и впитавшиеся в чужую постель слезы. Опустошенная, я отдаюсь серебристой пьянящей дремоте. Надо мной привычно накатывают и отползают, как морские волны, треснутый потолок каторги, ржавое небо Парижа, кокетливая осенняя листва за окном моего бывшего дома. Но страх, давивший на меня, словно мокрые крылья, все эти несколько долгих каторжных лет, необъяснимо исчез. Голубой пол растворяется в белизне гробовой крышки, и я спокойно засыпаю в руках мертвеца.