La Petite Corbeau

- Подвинься, голодранка! Вынуждена признаться, что просыпаться на камнях под навесом швейного ателье на улице Риволи - удовольствие сомнительное. Когда же источник пробуждения - наглый громогласный посыльный, еле видный из-за бесконечных тюков с шелками и лентами, удовольствие становится сомнительным вдвойне. Однако циррозная Джиджи не привыкла позволять другим портить себе чудесное, прохладное и солнечное Парижское утро. Я восстаю с брусчатки. Лениво потягиваюсь, как изнеженная, утопающая в взбитых подушках богатая девчонка. - И вам доброго утра, сударь. Посыльный вздрагивает. Лакеи, рожденные от каприза, существующие на подачках, живут в полной уверенности, что мы, бродяги, не умеем разговаривать, только выскребывать неумелые мольбы о помощи на старых дощечках. Что же, все иллюзии рано или поздно развеиваются. - Не знаете ли здесь поблизости места, где одна честная и зверски голодная мадемуазель может поесть за одну серебряную монету? - мило спрашиваю я. - Нет у тебя серебряной монеты, - неуверенно отвечает посыльный. - Как, сударь, вы видите сквозь карманы? Тогда вы неправильно выбрали профессию. - Если у тебя есть деньги, то почему ты не спишь в гостинице? Я наступаю. Посыльный пятится, пятится неумело, не нащупывая ногой зацепки, и в конце концов запинается о бордюр и плюхается на проезжую дорогу. Обернутые в хрустящую бумагу тюки рассыпаются по пропахшим сеном и застоялой водой камням. - Дело в том, сударь, - воркую я, протягивая посыльному руку, - что очень сложно найти гостиницу той, кого выпустили с каторги в первом часу ночи. В тюрьмах, знаете ли, сидит слишком много людей, и у этих людей слишком много собственности. Пока твои вещи найдут, пройдет полночи. За часами моего жениха охотилась вся жандармерия. Хорошо еще, что никто их не присвоил и искали не зря. Но потом мне пришлось ночевать на улице. По ночам постоялые дворы никого не пускают, потому что хозяева боятся вампиров и призраков. Посыльный, не ослепленный более своими тюками, наконец-то смотрит мне в глаза. Его покрытый темной щетиной подбородок чуть заметно дрожит, и в юноше обнаруживается поразительное сходство с припавшим к полу, напакостившим щенком. - А где теперь твой жених? - тихо спрашивает он, и у меня возникает невольное ощущение, что он уже знает правду. Имя возлюбленного царапают иглой под левой титькой. Имя убитого выжигают неведомыми буквами на лбу, как у Каина. Ну и черт с ним, пусть знает. - Умер мой жених, - плоско отвечаю я. - Войдите наконец в мое положение, сударь. Я овдовела до первой брачной ночи, я ночевала на камнях из-за того, что Париж суеверен, и в желудке у меня пусто, как в Нотр-Даме по будням. Так где здесь можно поесть за одну серебряную монету? Посыльный наконец цапает меня за благосклонно протянутые пальцы, вскакивает, выдергивает руку, словно от меня веет чумой, и принимается оголтело собирать рассыпанный товар. Последний, самый маленький сверток, я выуживаю у себя из-под ног и любовно прижимаю к груди. Просто так - я давно не держала в руках хоть мало-мальски красивых вещей, если, конечно, не считать Тин-Тина. - За углом есть таверна, там тебя накормят за су. - Посыльный успел снова забаррикадироваться тюками и обрести дар речи. - Если ты откроешь мне дверь, я тебя провожу. - Да хоть сто дверей за простую яичницу из, скажем, четырех яиц и луковую похлебку. Где ты прячешь ключи, в штанах, я надеюсь? Посыльный ржет. - Да нет никаких ключей. Поверни ручку, дверь откроется. - Да ну? - Я ошалело пялюсь на выставленные в витрине зеленую тафту и драгоценное шитье, словно умоляющие о том, чтобы их слямзили. Пинаю дверь, и меня окутывает сладостью дорогой ткани. - У вас что, всем заправляет сумасшедшая? - Я тоже сначала так подумал. - Посыльный ловко вальсирует в дверной проем и с непринужденным драматизмом бросает тюки перед мраморной стойкой кассы. Последний он от души отфутболивает в дальний угол. - Сама все разберет, мое дело донести… Ах, да. Хозяйка говорит, что воры не ожидают такой глупости, и пробуют любую уловку, только не толкнуть дверь. Нас и вправду ни разу не грабили. Хитро, правда? Я бы сам никогда не додумался до такого. - Конечно, не додумался бы. Ты же мужчина. Мужчине не нужно быть хитрым, чтобы выжить. Только злым. - Злым, говоришь? - неожиданно вдумчиво отзывается посыльный. - Толково. Я скромно развожу руками. Чем богаты. Хоть титек почти нет, мозги на месте. - Наверное, потому-то я и умираю. Злым быть не научился. - Умираешь? Я думаю, что ослышалась, но внезапно посыльный сгибается надвое. Гнилой кашель рвет его изнутри. Он опирается рукой о пыльную витрину, надрывается, хватает ртом воздух, горло у него пульсирует, как лепесток под давлением пальца, словно он пытается что-то исторгнуть. Я оказалась права. Кашель тает. Посыльный выпрямляется и, спокойно приоткрыв рот, позволяет плотному кровяному сгустку шлепнуться в ладонь. Румянец на его щеках жарит, как страшное, раскаленное августовское солнце, как шиповник, изъеденный гусеницами. Повезло же юноше, что он свободен. Таких, как посыльный, у нас заставляли работать днями и ночами, пока не умрут, чтобы больше не заразился никто. - Прости. - Посыльный привычным жестом вытирает багровую ладонь о черную куртку. - Я просто подумал, раз ты рассказала мне о женихе, то чего уж мне стесняться. Он тоже был чахоточник, да? Мне жаль, очень жаль, что тебе пришлось это видеть. Я киваю, сглатываю горькое лекарство белой лжи. - Дрянная смерть. Ты подыхаешь так долго, что успеваешь насмотреться на все. На вечерние огни, на Елисейские поля, на - он выдерживает эффектную паузу - попки девушек с Монмартра! Я смеюсь. Больным посыльный кажется мне куда приятнее. Извращенное тюремное доверие к тем, кто слишком слаб, чтобы тебя зарезать. - Да, успеваешь насмотреться, и понять, как сильно тебе будет этого не хватать. Я хотел умереть быстро, но они мне не дали… - Посыльный утирает губы ладонью, убеждается, что та блестит только от прозрачной слюны, и манит меня наружу. Я не успеваю толком поинтересоваться у него, что это за “они”, которых он только что упомянул. - Ну что? Пошли пожрем? - Пошли, мсье. - Да какой я тебе мсье. Зови меня Тео, - посыльный правдоподобно изображает возню с невидимым ключом, подозрительно зыркает по сторонам, и, убедившись, что вокруг не шныряют охочие до женского платья негодяйчики, пафосно подставляет мне локоть. Я беру его под руку и мы шагаем через оживившийся перекресток. Парижане, оттрапезничав, спешат по своим бесполезным делам. - А ты у нас, кстати, кто? - Джиджи Этьеван. - Ну что же, мадемуазель Джиджи, позвольте покорному слуге угостить вас изысканной похлебкой в лучшей забегаловке нашей улицы! Если бы убивать собственных женихов не вошло у меня в привычку, я бы точно в него влюбилась. *** В плошке лукового супа отстраненно плавает половина сваренного вкрутую яйца. Я с непривычным хлюпаньем хлебаю горячий навар, припав губами к глиняным бортикам, водрузив на стол локти в протертых рукавах. Тео интеллигентно орудует ложкой, щепетильно дует на пряную жижу. - Ты бы ела помедленнее. Красивая женщина, а жрешь, как сапожник. - Иди в жопу, - благодушно отзываюсь я и заглатываю крутое яйцо целиком, почти не жуя. До чего же вкусно. - С другой стороны, - философствует Тео, - я слышал, что если женщина ест с аппетитом, то она раскована в постели. Правда, а? - Тебе что, дорогу показать? - Тео ржет и сердобольно протягивает мне свой ломоть хлеба. Я сладострастно жую, смакую вязкость пшеницы, пачкая блузку мукой. Неописуемое удовольствие - есть и знать, что можешь жевать хоть до полуночи, что тебе не надо торопиться ни на поверку, ни на нары, ни к швейной машинке. Словно услышав грязное высказывание Тео, сальная темнота, скрывшая дальние столики, становится недвусмысленной. Кто-то свистит и причмокивает мне, мерзко прищелкивает языком, словно уже представляя под ним мою тайную прозрачную плоть. Сразу видно, человек не был на каторге. Никогда, даже в тех редких случаях, когда мужской и женский барак кормятся совместно, заключённого не отвлекают от баланды. Потеря аппетита может стоить слишком дорого, когда день напролёт горбишься над ржавым “Зингером”. А вздрагивать от мокрого соприкосновения мужских губ, краткого и отвратительно сочного, как переспелая груша, невозможно разучиться. Тео разворачивается на стуле и, не вставая с места, запускает в бередящий похотью угол тупым столовым ножом. - А ну-ка, мсье, баста! Не видишь, барышня ест. Причмокивание обрывается, резко, как оркестр, когда пристрелили дирижера. Я смотрю на Тео с новым уважением. Вот уж не думала, что этот нелепый чахоточник на такое способен. - Спасибо. - Не за что. - Тео берет горячую плошку за бока, трепетно, как девственник проститутку, высасывает со дна аппетитную гущу. - Будет знать, как людям аппетит портить. Наступает молчание. Я собираю бульон огрызком хлеба. Тео приканчивает похлебку, орошает язык последними каплями ячменного пива. Тин-Тин тоже обожал ячменное пиво. Не думать больше о Тин-Тине. Тео протягивает руку, берет у меня из-под локтя столовой нож взамен потраченному на дело кабацкого рыцарства, и в приступе юношеской меланхолии начинает выцарапывать что-то на замызганной столешнице. Хлюпая гущей, я равнодушно наблюдаю, как одна за одной на мутном дереве проступают буквы моего имени - Д-Ж-И-Д-Ж-И… - Ну и что ты хотел этим сказать? Зачем казенную мебель мараешь? - Да низачем, - Тео конфузится. - Я, если ты не заметил, и сама прекрасно знаю, как меня зовут. - Тут написано много вещей гораздо неприятнее твоего имени, - Тео указывает пальцем на емкое “suse ma bite”*, робко выглядывающее из-за края моей плошки. - Я решил немножко разбавить атмосферу. - Неужели ты можешь назвать это конкретное действие неприятным, а? Ты очень странный мужчина. - Я подмигиваю. Луковая похлебка окончательно вернула мне хорошее настроение. - Да ну тебя. Ты мне только-только успела понравиться, а уже противна, - огорчается Тео и кладет в сторону опостылевший нож. Я мерзко хихикаю. - Надо думать, прежде чем делать. Что написано пером, миленький Тео, не вырубишь топором. Тео оскорбленно плюет в пивную кружку и не глядя, словно обесчещенный принц, подает мне сигарету. Я прикуриваю от свечки, блаженно затягиваюсь, любовно впитываю в себя душную внутренность забегаловки. За барной кружкой бодро стучат кружки, за кухонной занавесочкой шкворчит мясо, студенты переругиваются друг с другом из-за хрупких барьеров газет. Париж не изменился за годы моего заключения, и легко принял меня в свои широкие ворота - в отличие от живущих в нем людей, фыркающих в сторону раскаявшейся воровки, выпрашивающей постой. Ну да это ничего. Мои пальцы уверенно сжимают визитку с адресом скандального Theatres des Vampires, где сегодня ровно в одиннадцать вечера неизвестный премьер будет оценивать мою профессиональную пригодность для оплачиваемого, и, черт возьми, очень хорошо оплачиваемого унижения. Да, блудная Джиджи наконец-то вернулась домой, и ни одна холодная ночь, ни один презрительный взгляд этого не изменит. Тео в очередной раз обнаруживает способность видеть сквозь карманы. - А скажи-ка мне, если не секрет… - Я не брею лобок, возиться слишком долго. - Тьфу! Я серьезно, Джиджи! - Я уже обожаю то, как заливаются густой мальчишеской краской щеки Тео под соблазнительной вуалью щетины. - Ты можешь один раз выслушать меня, не вставляя похабщины? - Слушаю вас, мсье ханжа. - Так вот. - Тео деловито опирается локтями на стол. - Ты говоришь, что тебя только вчера отпустили с каторги. Что твой жених погиб. Что в кармане у тебя три монеты. Тебе есть, куда идти? Что ты собираешься делать? Если что, один священник… - У священника я точно долго не выдержу. Но, к счастью, у меня есть одна идейка. - Я выуживаю горячий прямоугольник визитки из кармана и протягиваю Тео. - Мне вчера повезло, ветер принес эту штучку прямо в руки. Подзаработаю там денег, а дальше, когда я стану обеспеченной женщиной - посмотрим… Тео вытирает руки о куртку, всматривается в визитку, беспечно, с будничным любопытством, совсем не так, как подозрительный Тин-Тин. И внезапно его юное и доброжелательное лицо искажается в смешанном припадке омерзения и страха, таком непонятном в этой уютной засаленной таверне. Непроизвольно сжимается его натруженный кулак, и визитка, одиноко протанцевав в воздухе, падает прямо в пустую плошку. Не беда. Адрес въелся мне в память, словно выцарапанный окунутой в чернила иглой. - Арман! - шипит мой новый приятель. - Бедняжка, на чьи россказни ты ведешься? Плохо же тебя научили жизни на нарах, если ты уже попала к нему в лапы. - Ты знаешь Армана? - Если бы я не знал его, я не был бы чахоточником, - медленно и невнятно, словно сквозь воду, произносит Тео. Он снимает с груди окровавленный платок и яростно выжимает его в кружку. Я завороженно наблюдаю, как по его натруженным пальцам течет застарелая, почерневшая кровь, как гнилыми плодами срываются темные капли. - И не работал бы посыльным на незнакомую мадам. Я, знаешь ли, когда-то учился в Сорбонне, читал английскую литературу, и был убежденным скептиком. Потому-то этот дьявол так легко завербовал меня. - Дьявол? Тео, он разодетый мальчишка! - Он мальчишка не больше, чем ты - Мария-Антуанетта. И я советую тебе как можно быстрее забыть о Театре Вампиров. Не повторяй моих ошибок. - Ну ты и трепло! Ты можешь рассказать мне, что конкретно произошло? К тебе в окно влез страшный-престрашный вампир и украл у тебя стипендию? - С тобой невозможно разговаривать, - подводит итоги Тео и тут же ударяется в россказни. - Я очень невовремя увлекся декадансом. Как раз тогда, когда театр Армана впервые начал вызывать подозрения. Я облокачиваюсь о столешницу и настраиваюсь выслушивать очередную рожденную из народа байку нашего неспокойного города любви. - Я, конечно, уже не студент, но возиться с бумажками в библиотеке умею. Я узнал, что Театр Вампиров вроде бы существует с восемнадцатого века. Тогда в общине вампиров произошел какой-то значительный кипеш, они взбеленились, повылезали из саркофагов и гробниц и сняли дорогущую недвижимость на бульваре Тампль. Соль их представлений в том, что на сцене убивают и пьют кровь человека. Публика думает, что все это великолепно сыгранная постановка, вот и бежит к ним, как Сена в половодье. Ведь ты сама подумай, на что похожи сцены смерти в обычных бульварных театриках? Красная лента, вываливающаяся из вспоротой рубахи. Один смех. Я складываю пальцы правой ладони в импровизированный пистолет и мастерски направляю Тео в висок. - Пиф-паф! - Браво. Мадемуазель Джиджи начала карьеру нынче ночью, а уже успела достигнуть уровня бульварной актрисы. Теперь я понимаю, почему Арман взял тебя с такой охотой… Так вот. До поры до времени, пока народ был неграмотный и не умел ни читать, ни думать, смертных расхватывали прямо с улиц, как горячие пирожки. А потом появились полиция и пресса, появились, наконец, театральные критики. И все трое в унисон поинтересовались у Армана, почему это все загримированные под живых мертвецов с удовольствием кланяются, а играющие смертных никогда не выходят на бис. Тут-то наш Огаст Дарвелл** и струхнул. Раскошелился на типографию и обклеил весь Париж своими извещениями. Мол, юноши и девушки до тридцати лет, приглашаем вас пригубить запретную амврозию смерти в Театре Вампиров. Многие купились. Вот и я купился. И заплатили мне что надо - чахоткой. - Прежде чем выпустить на сцену, тебя проверяют. Ты должен понравиться ведущему в конкретном спектакле вампиру. Меня поставили с двумя актрисами. Как их бишь там… Мадемуазель Эстелла и еще одна, вроде бы Селеста. - Поначалу все было как на картинке. Женщины они красивые, хоть и грудь у обеих непомерная. Раздели меня догола, обласкали, как котенка. Утащили за собой в горячую ванну - красивая такая, выдолбленная прямо в полу, и вода вся радугой пузырится от эфирных масел. Я в жизни настоящей ванны не видел, не то что такой красоты. А когда я разомлел, они возьми да и раззявь эти свои жуткие зубы… До сих пор вздрагиваю! Представь себе, держит тебя красотка за коленку, пальчиками по ляжке топ-топ-топ, рот весь серебрится от страсти. И вдруг за этими нежными женскими губами - звериные клыки! Мне представлять не хочется. А вот Тин-Тин бы легко представил, безо всякой натуги. - Они кусали меня везде, где только можно. Сосали то быстро, то медленно, то из шеи, то из бедра. И знаешь, что самое ужасное, Джиджи? Пока все не кончилось, я был уверен, что мне это понравилось. А когда вдоволь натешились, заставили меня спать на камнях, таких же голых и мокрых, как я сам. - На камнях! - Злость клокочет у меня в грудине. Жандарма, отважившегося на такое унижение, у нас душили во внеурочные часы тем, что попадется, цепочкой от крестика ли, подвязкой ли для чулка. Бессмертные ли они или просто зажравшаяся богема - я знаю, что при встрече плюну им в лицо. - Собственно, это была даже не их идея. Полюбоваться на меня заходил Сантьяго, ему-то в голову и пришло поразвлечься. Вероятно, ему недостаточно того, что во время каждого спектакля жертва настолько боится его, что сознательно подставляет горло Арману. Сантьяго - хуже всех… Сантьяго. Не французское имя, думаю я с отстраненной ксенофобией. Если это не псевдоним, то он чужак, как и все книжные вампиры. - Кстати, ты еще не знаешь, с кем ты в паре? - Тео пытливо смотрит на меня, и я резко ощущаю, как подергивается мокрым потом его спина. Он что-то понимает, что-то чует в мимолетном преимуществе передо мной. - Арман сказал, что с премьером. У меня назначена с ним встреча. Сегодня. В одиннадцать часов. - Неровный ход тусклого маятника на стенных часах отмеряет час пополудни, и время, отпущенное до встречи, кажется неумолимо чуточным. Тревога Тео оказывается еще заразнее, чем его чахотка. - С премьером… Сантьяго! - От вопля Тео вся таверна обалдело разворачивается на стульях. Коренастая служанка завороженно льет пиво мимо кружки. Я опрокидываю плошку себе на юбку. - Извините, - бормочет Тео куда-то в угол и резко вскакивает. Сграбастывает меня под локоть, как я когда-то хватала сестру, если вслед нам свистели мужчины. - Пошли! - Куда? - Воздухом подышать. Мы с грохотом вываливаемся из таверны на пасмурный проспект. Тео самоуверенно прет вперед, как королевский кортеж. Мимо плывут витрины, балконы, пренебрежительные взгляды буржуа, явно сделавших поспешные выводы о моей основной профессии. - Ты бы помедленнее, - советую я, в очередной раз вляпавшись в лужу. - Ты больной. Нельзя так бежать. - Плевать. - Мы останавливаемся у широкого, пожухлого по осени хребта Елисейских полей. Тео часто дышит и тревожно подносит пальцы к кадыку. - Тут достаточно людей. Даже если кто-то из них и вышел на променад, то нас не услышит. Тео коротко кашляет, в панике хватается за платок, как фанатик за четки, но приступа нет. На меня накатывает сочувствие и я ласкаю его зараженную хрипами грудь, словно пытаясь успокоить, приголубить спрятанное за кожей и мышцами сердце, неумело, непривычно целую его влажную шею под воротником. - Тише, Тео, тише… - Прости… - Тео с облегчением приглаживает нестриженые волосы. - Прости, Джиджи, но это тебе уже не шуточки и даже не бульварный роман. Когда мы я отыграл отведенную мне неделю и меня вышвырнули на улицу, я понял, что Париж живет вслепую. Здесь каждую ночь люди проваливаются сквозь землю. Ты не можешь ручаться, что за стенкой до сих пор дышит твой сосед, но не осознаешь этого, пока, скажем, не угодишь в кутузку или смертельно не заболеешь. - Конечно, не осознаешь. Иначе нам всем было бы слишком трудно жить. - Пользуйся своим знанием. - Тео перехватывает мою ласковую руку, жмет ее. - Беги отсюда, Джиджи. Беги в Гасконь или в Прованс, туда, где никто не знает кто ты. Арман ленив и не пойдет за тобой, и забудет про тебя через пару месяцев. На Елисейских полях вяло перешептываются опавшие листья. Остовы домов гудят от холода. Прохожие прячут лица в воротниках, словно им стыдно перед осенью за еще один бесполезно прожитый год. - Так нельзя решить все проблемы, Тео. Иногда недостаточно просто уйти. - Все лучше, чем оказаться у Сантьяго. Беги, Джиджи. А потом вернешься и мы с тобой обязательно придумаем что-нибудь. Я устрою тебя в наше ателье. Я высвобождаю руку из цепких пальцев Тео. И снова перед глазами ведут нестройный хоровод картины неприглядного будущего - девчушка на побегушках, объедки с барского стола, рука неуемного от подагры кучера на ягодице… По крайней мере, Театр Вампиров не претендует на мою свободу. И моя кровь преступницы для них не стоит ничуть не дешевле, чем выжатая по капельке анемичная сладость богатой девицы. - Сожалею, Тео. Я могла бы уехать, если бы знала, что меня никто нигде не ждет. Но сегодня, в одиннадцать часов, у меня назначена встреча. Тео так и стоит с растопыренной ладонью, а я разворачиваюсь и иду прямо в разливающееся золото фонарного света, в ропот занимающегося дождя, в тревожный вечерний перезвон Нотр-Дама. Днем Париж тусклый и обыденный, мой город начинает по-настоящему жить ближе к ночи, в тот острый, краткий миг между сумерками и ночной слепотой, когда ты особенно чутко ощущаешь собственную недолговечность, и влюбляешься в свою бедную бесцветную жизнь заново. Я готова на все, что угодно, лишь бы вернуть себе эту любовь. - Джиджи! - грохочет маячащий далеко позади Тео. Он складывает ладони рупором, как школьник, и взывает: - Приходи ко мне, если тебя не убьют! Я выпрошу у отца Пьера для тебя келью! Я оборачиваюсь. Ветер полощет юбку, забирается под туго застегнутый жакет, но напряжение в позвонках вызвано не холодом. Я бурлю решимостью, словно котелок с маслом. Сейчас, когда мне галантно предлагают испробовать смерть на собственной шкуре, я пойму, стоит ли жизнь того, чтобы в нее возвращаться. Я клянусь себе, что если хоть на момент гадкое равнодушие сгинет, и тусклое утреннее солнце и вчерашний, кропотливо сбереженный кофе хоть на минуту станут для меня дороже колких ласк опасности, то я сбегу, босая, прямо со сцены, прибегу в келью к отцу Пьеру и мы с Тео, укрывшись одним одеялом с головой, будем молча прижиматься друг к другу по меньшей мере неделю. - Обещаю тебе. Я вернусь. Последние слова Тео съедает гудящий в узком проспекте сквозняк. Через янтарный туннель витрин и окон я спешу к бульвару Тампль. До одиннадцати часов я еще успею наскоро смыть каторжный душок в уличной бане и засветло пройти рабочие кварталы. * suse ma bite - отсоси мне ** Огаст Дарвелл - герой-вампир лорда Байрона.