La Petite Corbeau

Днем бульвар Тампль кажется серым и загроможденным, но вечером он звенит и сверкает, как золотая шкатулка. Разноперая толпа спешит вдоль тротуаров, ворочается у входа в театры, хрустит жареными каштанами и улитками из закопченных чанов. Проснувшись, я долго лежу, вслушиваясь в жизнерадостный гомон где-то далеко за белой атласной обшивкой. Сантьяго недовольно шевелится у меня за спиной, притягивает ближе к себе. Он сонный и жаждет тепла, совсем как обычный человек. В гробу нечем дышать, и я осторожно приподнимаюсь на локте, отодвигаю крышку. - Куда собралась? - Мне нужно в уборную. - Безукоризненная отмазка на любой случай жизни. - Чтоб я помнил, где она находится… В фойе точно должно быть что-то для наших дорогих зрителей. Шастай туда и быстро назад. Я хочу поспать еще часок. - Думаешь, соскучишься? - Гроб остынет. - Сантьяго зевает и переворачивается на другой бок. - И смотри, чтобы тебя случайно кто-нибудь не сожрал. - Могу отвечать только за себя. - Я ёжусь, вспоминая вчерашнюю рыжую мадам, чуть не утащившую меня в тёмный пролет лестницы, как чудовище из страшной сказки. Остаётся надеяться, что она тоже любит поспать подольше. Я аккуратно приподнимаю крышку. Комната купается в густой сумрачной синеве, фонари бросают на разворошенную кровать и захламленную столешницу золотые пятна. Для меня эта промежуточная темнота ничем не примечательнее настоящей, ночной; но Сантьяго недовольно морщится и прикрывает глаза рукой. - Захлопни крышку. Я аккуратно выбираюсь, мягко закрываю за собой крышку. Мои ноги все в подсохших укусах, и я решаю не искать в лазоревых потёмках туфель. Я и так не мёрзну - на полу лежит персидский ковёр, про какие я раньше читала только в сказках. Удивительно насыщенная ночь. И в гробу вздремнула, и персидское шитьё увидела своими глазами. Запахнувшись потуже в курительный халат, я выскальзываю в знакомый с вечера сырой коридор. Пахнет глиной. Трещат факелы. Вокруг - никого. Бессмертная богема дрыхнет без задних ног. Я, крадучись, миную извилистые, увешанные зловещими гравюрами коридоры, спускаюсь вниз по крутой лестнице прямо в глубокий земляной тоннель. В тоннеле темнее, чем в бочке с виски, но мои глаза успели привыкнуть ко мраку, и я легко различаю поворот, уходящий далеко в подвальные недры, и глухую железную дверь. Из поворота тянет могильным холодом, и воровское чутье подсказывает, что оттуда лучше держаться подальше. Я напираю на дверь плечом, и, к моему облегчению, та поддается. Еще не зажгли ни свечей, ни ламп, и вчерашнее мраморное фойе оделось в сумеречную синеву. Главный вход заперт на тяжелую цепь. Цель моих поисков быстро обнаруживается. Я поспешно оправляюсь и умываюсь, промываю вчерашнего укусы ледяной водой. Соблазн задержаться дольше положенного велик. Тут тебе и позолоченные краны в виде лебединых голов, и расписные биде, которых я до этого в жизни не видела и смысла которых не понимаю, и флакончики с нашатырем. Но время исследовать то, в каких условиях гадят парижские театралы, у меня нет. Мне пора отправляться обратно под бок Сантьяго. Унижаться. Умасливать. Выживать. Бросив прощальный взгляд на искрящиеся вечерние окна, я скрываюсь под лестницей, заново распахиваю железную дверь - и тут же за ней распахивается вторая, настолько искусно скрытая в земляной стене, что я не заметила ее во время первого обыска. От неожиданности мне кажется, что Арман, ласково ведущий под руку растрепанного смуглого юношу, соткался прямо из окружающего нас мрака. Юноша подслеповато моргает, пугливо озирается. Завидев меня, он испуганно поднимает к горлу припухлую, изнеженную руку богача. Я неловко улыбаюсь и убираю за ухо прядь выбившихся волос. Бедолага! Я бы, пожалуй, тоже испугалась, если бы, прохлаждаясь под руку с вампиром в мрачном подземном тоннеле, налетела на окровавленную девицу в халате с чужого плеча. Да и что-то мне подсказывает, что привычка закрывать горло у мальчишки развилась не от хорошей жизни. - Не бойся, малыш, - воркует Арман. Он мягко, но настырно берет руку юноши в свою, зарывается лицом в его шею, бессовестно целует в кадык. Тот жмурится от внезапно понятной мне смеси страха и удовольствия. - Это всего лишь наша ранняя пташка Джиджи. Она будет выступать в спектаклях с премьером и заменять тебя, если моя любовь чрезмерно тебя утомит. Юноша доверчиво кивает и протягивает мне руку. - Деннис. - Джиджи. - Я пожимаю его теплые пальцы, всматриваюсь в наивные шоколадные глаза, теперь спокойные и чуть затуманенные обожанием к нашему общему знакомому. - Счастлив знакомству, мадемуазель… Ой! Что это? - Деннис совсем по-детски тычет пальцем на бурый след зубов Сантьяго, зловещий полумесяц на моей руке. - Mon dieu! Какая неаккуратность. - Арман цокает языком и, мягко отстранив готового впасть в истерику Денниса, берет мою руку в ладонь. - Не смотри, малыш, а не то у тебя сложится неправильное мнение о нашей работе. Деннис мужается и высовывается из-за спины Армана. Краска на глазах уходит с круглощекого лица. Что-то мне подсказывает, что для работы в театре он чересчур впечатлительный. - Чтобы пусто было этому Сантьяго! - разглагольствует Арман. - Сколько раз говорил ему не мучить актеров. Так нет… Ну ничего, дитя, лучше меня целителя не найти во всем Париже. - Это премьер тебя так? - Деннис спрашивает меня беззвучно, умело и четко шевеля губами, смакуя каждый слог так, что я понимаю его, не слыша даже тени голоса. Я утвердительно моргаю. Похоже, мальчик не так уж прост, если обстоятельства научили его шептать так, чтобы точно не дознали лишние уши. Стоит познакомиться с ним поближе. Но, увы, на Армане этот трюк не работает. Не отпуская моей руки, он медленно разворачивается к Деннису, гладит его по щеке кончиком бледного пальца. - Не бери себе в голову, малыш. Ты и так слишком перевозбудился за ночь, а перед завтрашним спектаклем тебе надо набраться сил. Пойдем лучше в спальню, и ты немного отдохнешь. На мгновение нижняя губа Денниса упрямо дрожит; но почти сразу же его глаза затуманиваются, и он устало зевает в кулак. - Так-то лучше. - Арман берет нас обоих под руки и уверенно направляется вверх по темной лестнице. Когда он улыбается мне, в темноте ослепительно просвечивает серебристый серпик зубов. - И ты права, Джиджи. Не стоит недооценивать Денниса. Я лично выкупил его из борделя. А там, поверь мне, живется несладко… Он настоящий герой. Настоящий герой трет кулаками глаза и спотыкается чуть ли ни на каждой ступеньке. Если бы не цепкая хватка Армана, Деннис явно бы провалился в тяжелый сон прямо на земле. Интересно, что предпочла бы я, будь у меня выбор? Сдаваться ли жестокой прямоте Сантьяго или погрузиться в свинцовую дрему, прежде чем на моей шее сомкнутся клыки? Пожалуй, все-таки первое. Я предпочитаю четко видеть все препятствия, все несчастливые карты, которые подкидывает мне насмешница-жизнь, и которые, к сожалению, бессмысленно прятать под зеленым сукном. - Ну вот и все. - Арман распахивает дверь и жестом указывает мне на кожаное кресло. Внутри мягко горят лампы, вкусно пахнет книгами и потрескивают в камине толстые поленья. Если бы не человеческий череп, корчащий на столешнице свою отвратительную рожу, комнату вполне можно было бы назвать уютной. - Присядь, Джиджи. Ты не возражаешь, если мы с Деннисом уединимся на пять минут? Не дождавшись моего ответа, Арман легко, словно куклу, бросает Денниса на взбитую кровать и задергивает за собой тюлевый балдахин. Я передвигаю кресло поближе к огню, сажусь, подобрав под себя озябшие ступни. Мне страшно хочется закурить, но папиросы остались в кармане порванной Сантьяго юбки. Интересно, успел ли премьер проснуться и обнаружить мое отсутствие? Ищет ли меня? Чем займётся, когда наконец найдёт? - Возьми сигареты из ящика стола, - доносится услужливый голос из-за балдахина. - Поклонники дарят, а мне они незачем… Не вертись, малыш, а не то сделаю больно. Возня за балдахином становится громче. Я лезу в ящик красного дерева, стараясь не смотреть в пустые глазницы черепа. Поклонники дарят Арману отличные сигареты, с вишневой набивкой, в черном с золотом бумажном портсигаре, который я чуть ли не рву, пытаясь открыть его дрожащими пальцами. Я прикуриваю от головешки, пускаю ароматный дым, задыхаюсь чересчур глубокой затяжкой, лишь бы не прислушиваться к тому, что происходит за балдахином. - Арман… Я не хочу… - Вот тебе и раз, не хочешь. Я, значит, кормил тебя фазаном и артишоками, поил белым вином, а ты не хочешь дать мне ничего взамен? Расслабься. Усни, и ничего не почувствуешь. Сигарета предательски быстро догорает, и я лезу за второй. В ушах стучит кровь. Нарастает ощущение, что я в гостях на скотобойне. - Джиджи! - Деннис высовывается из-за балдахина, его кудри растрепались, рубашка расстегнута. - Джиджи, помоги! Я не выдерживаю и вскакиваю, опрокинув пепельницу на ковер. - Да прекратите же вы! Не мучайте его! - Разумно, - одобряют из-за балдахина и в ту же секунду Деннис обмякает и повисает над полом, лишившись чувств от смачного тумака в висок. Я пускаю длинную струю дыма. Бесчувственное тело медленно уползает за тюлевую завесу, и почти сразу же оттуда раздается отвратительное, жадное чмокание. Звук высасываемой крови напоминает нечто среднее между тем, что издает собака, лакая из миски, и неумело делаемым минетом. Я ворошу угли кочергой, подставляю согревшиеся ноги к огню. Сигареты Армана непривычные для меня, слишком крепкие и сладкие, и на меня находит легкий дурман. Время становится тягучим и медленным, как смола. Словно нет ни Сантьяго, ни театра, ни публичного унижения, которое ждет меня через пару часов. Лишь я, горящий огонь, приторный дым, и жуткое чмоканье за тюлевым балдахином. - Ну вот и все! - Арман, разрумянившийся и довольный, словно сытый кот, показывается на свет божий. - Упрямый мальчишка. Даже я такого не ожидал… - Вам раньше не попадались люди, которые не хотят умирать? Или вы специализируетесь на самоубийцах? Арман смеется и шутливо грозит мне пальцем. - Нахалка! Я развожу руками. Терять мне нечего, а потому я не собираюсь изменять своей привычке дерзить всем и вся. - Веселенький же будет сегодня спектакль, если ты будешь разговаривать с Сантьяго так же, как со мной. Или ты уже успела ему нагрубить? Я киваю. - Не поверите, мсье. Я на него еще и плюнула. - Неудивительно, что он так над тобой поработал… Удивительно, что ты вообще осталась жива. Сантьяго, знаешь ли, ужасно ранимый. - Сама чувствительность. - Полно, полно, моя розочка, убери свои шипы. Здесь я твой единственный друг. - Арман подмигивает и опускается передо мной на колени. - Ну-ка, покажи ручку. Я протягиваю ему ладонь. Арман ослабляет кружевную манжету, оголяя белое запястье. Будничным жестом, словно не чувствуя боли, он вгрызается в собственную плоть - я не успеваю даже вскрикнуть от удивления. По алому бархату камзола течет густая кровь, но Арман не обращает на нее внимания и подносит влажную рану к моей руке, выдавливая капли на прокус. На моих вылезших на лоб глазах рана затягивается, и мутные капли срываются на ковер, обнажая девственно чистую кожу. - Это как у вас вышло? - Древняя магия из далеких земель, - улыбается Арман и ласково пожимает мою руку. - Больше не больно? - Ничуть… - Вот и славно. Сними с себя эту тряпку, и я займусь остальным. Я выскальзываю из халата. Кресло нагрелось у огня, и нагота не тяготит меня. Арман подносит кровоточащую руку поочередно к ступням, к коленкам, к бедрам, к груди. Тупая боль затихает, и я блаженно затягиваюсь вишневым дымом. - Готово. - Арман усаживается в соседнее кресло и лениво проводит бледным языком по ране, исчезающей на глазах. - На премьере ты снова будешь свежа. Мне стоит огромных усилий не ощупать себя, не ткнуть себя пальцем в еще недавно кровоточащее место, словно новый Неверующий Фома. Вместо этого я симулирую равнодушие и запахиваюсь обратно в халат. - Спасибо. - Не за что. - Арман перекидывает ноги через подлокотник и поднимает со столешницы раскрытую книгу, становясь похожим на капризного школьника, бдеющим над единственным интересным ему предметом. - Приходи ко мне после спектакля. Посидим, поболтаем. Я залечу твои раны, и может, даже угощу тебя отменным вином. А сейчас - беги к своему Сантьяго, пока он не осерчал. Я встаю, бросая вороватый взгляд в сторону кровати. В крошечной щелочке между занавесями балдахина я вижу Денниса, полуобнаженного, небрежно прикрытого одеялом. На его щеках бередит лихорадочный румянец, на шее алеет рваная рана, которую Арман отчего-то не поспешил зализать. - С чего такая доброта? - Quid pro quo, - таинственно отвечает Арман. - Что?.. - Одно за другое. Я совсем забыл, что ты необразованная и не знаешь простейшей латыни, Джиджи. Но, полагаю, у тебя хватит ума и терпения сохранить мой маленький секрет. Я молчу. Если спрашивать напрямик - никогда не добьешься честного ответа. Правду не отвечают, в ней признаются. - Мой безмозглый малыш Деннис забудет все наутро, за него я не беспокоюсь. А вот тебя настоятельно попрошу держать язычок за зубами насчет моей маленькой потайной дверки. Внутреннее чутье подсказывает, что мне лучше не спрашивать, что за чудеса находятся за маленькой дверкой, и что там навряд ли спрятана волшебная страна. Но любопытство рвется наружу. - А зачем такая конспирация? Арман подносит палец к губам. - Всему свое время, Джиджи. Будь хорошей девочкой, и, может, я посвящу тебя в таинство. Позже, когда тебе придет время уходить из театра. Я тщетно вглядываюсь в лицо Армана в поисках подсказок, но его лицо не выражает ничего, кроме елейной насмешки. Его глаза словно залиты черным мертвым стеклом, и от этих глаз мое тело покрывается гусиной кожей. - Иди, - бархатно повторяет Арман. - Готовься к премьере, долгожданная Джиджи. У нас с тобой еще будет время поговорить. Я киваю и медленно поднимаюсь из кресла, туже запахиваясь в халат. Арман следит за мной из-за книжных страниц обманчиво сонными глазами. Череп насмешливо скалится со столешницы, словно уже давно знает страшную тайну, неизвестную мне. - И кстати. Сантьяго всегда оставляет трофеи от бывших жертв. Попроси его дать тебе из-закромов какое-нибудь простенькое платье. Если ты сразу начнешь скакать по сцене голой, публику хватит массовый удар. Я натужно улыбаюсь и, повернувшись к Арману спиной, неспешно направляюсь к двери. Вслед мне трещит огонь и с неестественной быстротой пролистываются страницы книги. Когда я нажимаю на медную ручку, из глубины комнаты доносится одинокий стон и знакомое воркование. - Ну-ну, малыш… Больно? Иди ко мне, я тебя пожалею. Снова отвратительное чмоканье. - Ну что, сладко так засыпать? - Сладко… Я поворачиваю голову ровно настолько, чтобы краем глаза увидеть рядом с обессиленным Деннисом полулежащего Армана, вплотную приникшего к его крепкой шее. Он смотрит мне прямо в глаза, не отрываясь от раны, продолжая жадно сосать, и весело машет мне на прощание белой призрачной рукой. Мягко затворив за собой дверь, я пулей бегу в уборную, где меня обильно рвет желчью. Щеки пылают, прикосновение Армана жжет зажившие раны. Я утираю рот, быстро умываюсь струей из-под клюва золоченого лебедя, и направляюсь в покои Сантьяго, по которому неожиданно для себя соскучилась. *** - Смотри-ка, кто пришел! Где ты шлялась? Ты что, утонула в биде? - Я тоже рада видеть тебя, Сантьяго. Сантьяго фыркает. Окна снова растворены настежь, и в комнату струится пьянящий воздух ночного Парижа. Гроб закрыт крышкой, на столе лежит раскрытое либретто. Сантьяго стоит перед золоченым зеркалом и намыливает помазок для бритья. На поясе у него висит опасная складная бритва, а его скуластое лицо покрывает густая черная борода. Я с невинным видом усаживаюсь на кровать, болтая босыми ногами. Сантьяго со рвением намыливает щеки. Бритва проходит по бессмертной коже со странным звуком, как будто кто-то скребет ей о мрамор. Я протягиваю ногу и касаюсь его равнодушной спины кончиками пальцев. - Ты каждое утро просыпаешься с бородой? - Угадала. - Так зачем мучишься? Отпустил бы ее, да и все. - Тебе-то какое дело? - Мне кажется, она тебе идет. У тебя с ней лицо добрее. - Странные у тебя комплименты, ворона. - Сантьяго вытирает бритву о полотенце и поворачивается ко мне, такой же едкий и зловещий, как вчера. Я невольно съеживаюсь под его взглядом. Он опускается рядом со мной на кровать и красноречиво хлопает себя по бедру. Я послушно залезаю к нему на колени, ощущая под собой его каменную мертвую твердоту. - Зачем мне казаться добрым? - Так на тебя будут легче клевать твои любимые куропаточки, на которых ты снова сможешь охотиться, когда я уйду. Или умру. Женщины любят доброту, Санти. - Да ну? - Сантьяго ухмыляется. Я ерзаю, пытаясь поудобнее устроиться на острых коленях любовничка. Он кладет руку мне на ляжку. - Мой опыт говорит иначе. Все вы в тайне мечтаете, чтобы вас поставили на место. - Вовсе нет. - Вовсе нет! - передразнивает меня Сантьяго деланным тонким голоском и смеется. - На себя посмотри. Вчера на меня плюнула, а сегодня смотри, какая ласковая. - Опять ты ничего не понял. - Я опускаю голову ему на грудь, он приникает гладкой щекой к моей макушке. План работает безукоризненно. Молодец, Джиджи! - Ты мне симпатичен не из-за твоих недостатков, а вопреки им. - Глупая курица, - нежно произносит Сантьяго. - Не-а. Маленькая ворона. Гул толпы снаружи становится громче. Вокруг театра собираются возбужденные премьерой люди. Ветер приносит в комнату обрывки моего имени - Этьеван, Этьеван, Этьеван. Мое имя уже напечатано в программке. Парижане с нетерпением ждут моего бесславного конца. - Когда начинается спектакль? Сантьяго бросает взгляд на лениво качающийся маятник настенных часов. - Через два часа. - И где же текст, который я должна заучивать? - Ты держишь нас за дилетантов? - Сантьяго скалится, его дыхание обжигает мне лоб. - Твоя роль - чистая импровизация. Я киваю, но мои мысли где-то совсем далеко от раскрашенной в шахматную клетку сцены. - Не дрейфь, Джиджи. Поверь, когда Селеста пригрозит распотрошить тебя прямо за кулисами, нужные слова сами придут на ум. Публика пока ни разу не была разочарована. Имя Селесты мне доселе незнакомо, но в памяти живо воскресает вчерашняя напористая мадам, отчаянно желающая со мной познакомиться. - Селеста? Это, случайно, не женщина с рыжими волосами? - Так точно. Если учесть, как я вчера душевно объяснил ей, что не стоит зариться на чужое, то сегодня она точно постарается до тебя добраться. - Мне уже страшно. - Язви-язви. Только вот прежде чем Селеста родилась для тьмы, она успела насидеться в Бастилии за зверские мучения собственных слуг. По сравнению с ней я кроток, как ягненок. То, что Селеста была заключена в Бастилии, меня не пугает. Преступницы - известный мне народ, почти что сестры. И толковать с Селестой я нынче буду по-сестрински. У нее передо мной должок за жизнь загубленного таланта, несчастного Тео. - Не бойся. - Сантьяго зарывается лицом мне в шею, нежно покусывает за ухо. Я равнодушно запускаю пальцы в копну его смоляных волос, изучаю потолок, в то время как надо мной изнемогает от страсти сама Смерть. - Ничего у нее не выйдет. Тебя, ворона, я приберег для себя. А я всегда получаю то, что хочу. Сантьяго привлекает меня ближе к себе, его поцелуи становятся все настойчивее, дыхание сбивается. Я чувствую, как на шее набухает и болезненно колотится жила и изумляюсь - от всего одной ночи в объятиях вампира в моем теле развился зловещий жертвенный рефлекс. Зубы Сантьяго скребут по моей коже, но я незаметно для самой себя привыкла к этому ощущению. - Что-то ты сегодня неразговорчивая. - Нацеловавшись вдоволь, Сантьяго берет меня за подбородок и разворачивает к себе. - Что, страшно стало? Просто задумалась. - Ясно-ясно. Кстати, еще вчера хотел тебе сказать… Я смотрю в глаза Сантьяго и не вижу в них продолжения. - Когда ты вот так задумываешься, то очень мило оттопыриваешь нижнюю губу. По позвонкам проходит электрический разряд. Губы Сантьяго кривятся в улыбке Тин-Тина, его руки проводят мягкую дугу вдоль моего рта родным жестом. Ледяные, мертвые руки, своей невозразимой лаской грозящие утянуть за собой на самое дно. Я резко поднимаюсь с колен Сантьяго и встаю у распахнутого окна. Свежий ветер льнет к пылающим щекам, дыхание выравнивается, но я продолжаю стоять спиной к премьеру, вбирая в себя ночной Париж. Не нужно, чтобы он видел, как мое лицо искажает гримаса невыразимой тоски. - Если ты собралась броситься из окна, я выволоку тебя на сцену на костылях. - Я хочу курить. - Я вытаскиваю подачку Армана из кармана халата. - У тебя есть спички? Сантьяго молча подает мне коробок. Я нервно высекаю язычок пламени, тушу его под занимающимся дождем и бросаю обгоревшую спичку в толпу разодетых мещанок. Затягиваюсь так глубоко, словно хочу выкурить из себя душу. - Ты кого-то вспомнила, да? - блекло спрашивает Сантьяго из-за моей спины. Вместо ответа я пускаю дым. - Понимаю, - неожиданно мягко продолжает он. - О некоторых моих знакомых я бы тоже предпочел не вспоминать. Я усаживаюсь на подоконник и подставляю лицо дождю, позволяя ему плакать слезами, которых во мне не осталось. - Не печалься зря. Кто бы он ни был, его любовь не сравнится с тем, что ты познаешь сегодня. Весь зал будет желать одного твоего взгляда, твоего вздоха, случайного прикосновения твоего плеча. Человеческая любовь ничего рядом с этим не стоит. Уж тут-то поверь бродяге Сантьяго на слово. Дождь слепит глаза. - Раз ты честен со мной, я буду честна с тобой. Ты отвратителен, Санти. И все-таки мне бы очень хотелось быть такой, как ты. - Все может быть. Я бросаю тлеющий окурок вниз, и он падающей звездой кувыркается в уличные потемки. - Довольно на сегодня философии. Арман говорит, ты держишь трофеи от жертв. Дай сиротке Джиджи что-нибудь, что потом снять не жалко? Сантьяго ухмыляется и манит меня пальцем. - Вот такая ты мне больше нравишься.