La Petite Corbeau

За кулисами душно от лавандового масла, которым умащивается Селеста, а за ней и весь женский коллектив Театра Вампиров. Публика возбужденно гудит за занавесом, и темнота вокруг меня то и дело оживает шепотом множества голосов. То, что я сейчас чувствую - это ощущение страшной, но все-таки сказки. Несколько актеров тихо переговариваются в бархатной полутьме, но большинство молчит, и словно дремлет на ходу, облокотившись о холодные стены. Сантьяго сидит рядом на каком-то ящике, натачивая лезвие небольшой изящной косы и охраняя меня от Селесты. Та изнемогает от жажды общения. - Тебе ничего не нужно, детка? - Она гладит меня по коленке. - Может, глоточек виски для храбрости? А хочешь, я причешу тебе волосы? Это очень успокаивает. - Успокаивает, как же! - фыркает Сантьяго. - Особенно когда во время расчесывания ты снимешь с нее скальп. Театральный мрак шелестит от тихого смеха. - Какой ты вульгарный, Сантьяго, - обижается Селеста, и тут же забывает об этом, продолжая самозабвенно мучить мою коленку. - Не обращай на него внимания, детка. Я просто хочу узнать тебя получше. - Во мне нечего узнавать, мадам, - негромко отвечаю я. - Я очень простая. Сантьяго одобрительно пожимает мою ладонь. Скребок поет, натачивая косу. Селеста хмыкает и отстраняется. - Простой человек так никогда о себе не скажет. - Все готовы? - Арман выходит из гримерки, надушенный и разодетый. - Сегодня полный зал. - У нас всегда полный зал… - Готовы, готовы, - успокаивает начальника Сантьяго и я чувствую, как лезвие косы скользит по моей шее. - Еще бы нам не быть готовыми. - Тогда начинаем. Отпусти Джиджи, Сантьяго. Ее выход позже. Сантьяго поднимается с ящика, бережно балансируя косу в руках, словно музыкант - скрипку. Отбрасывает с лица непослушные кудри и, сделав шаг в темноту, сливается со стволами бутафорских деревьев. Лишь лезвие косы поблескивает в душном театральном мраке. - Пора, - бросает Арман, и в ту же минуту из недр оркестровой ямы доносится утробная дробь тамбурина, бьющаяся точно в такт моему сердцу. Арман кладет руку мне на плечо и я жмурюсь от злости. Сейчас все, чего мне хочется - это чтобы хоть на секунду никто не нарушал моего личного пространства. Вампиры распускают руки хуже жандармов, словно один вид оголенной человеческой кожи доводит их до исступления. В уханье тамбурина вплетается надрывный плач флейты. Занавес медленно разъезжается в стороны, обнажая шахматную сцену и напряженные, возбужденные лица охочих до крови парижан. Арман подталкивает ящик, на котором я сижу, дальше в закулисную темноту. Неподалеку от нас перешептываются двое вампиров. Предмет их весьма нелестной беседы - я. - Я соскучился по свеженькому. Что за дурацкие идеи у Армана - держать людей в театре неделями? Это все равно что пить вино из бутылки, откупоренной месяц назад. - Кормимся, как голодранцы… Я видел эту девчонку еще в сумерках. Тощая, как вобла, глаза дикие, шныряла по театру, как полицейская шавка. Не нравится мне она. От нее обязательно будет какая-то беда, помяни мое слово. - Да не все ли равно, какая она? Будь она хоть юной маркизой, Сантьяго уже всю ее измусолил. Какая радость пить от нее? - И не говори, мон ами… Пойдем-ка, вечером прошвырнемся по Елисейским полям? Там рядом есть пансион благородных девиц. Институточки все свеженькие, чистенькие - пальчики оближешь. Я стискиваю края ящика до того, что костяшки пальцев наливаются белизной. Мне отвратительны их слова, ненавистна их будничная похоть. И самое ужасное - мое выступление будет совершенно бессмысленным. Глоток-другой крови, которую я чуть ли не насильно заливаю им в глотки, не помешает богемным мерзавцам отправиться в пансион и защипнуть жестокими пальцами доверчивые огоньки молоденьких девочек, до сих пор хранящих то, что потеряла я. До меня доносятся обрывки богохульственных стихов. Сантьяго читает хорошо, его голос без труда заполняет вместительный зал. Если бы строчки не были бульварной бессмыслицей - мне бы, пожалуй, понравилось. - Монах, что плоть свою смиряет, не спит и молится с заката до рассвета, без покаянья мир сей покидает… Молитвы, видимо, остались без ответа! Пухлый вампир с чрезмерно нарумяненными щеками, в монашеской рясе, не скрывающей буржуазного брюшка, искажает лицо в гримасе добродетели и неубедительно оступается о подножку Сантьяго. Парижане гогочут, как гуси по весне. Белое лицо премьера выражает невыносимую скуку, но публика прощает ему отрешенность за чарующий голос, за угрожающую красоту. - Скоро твой выход, - шепчет мне Арман в самое ухо. - Сумеешь притвориться, что плачешь? - Может, ударить тебя? - насмешливо спрашивает любитель благородных девиц. Я резко поднимаю на него глаза. Он смотрит будто сквозь меня - так королевские лакеи смотрят на лошадиный навоз под ботинками. И все же рот его весь почернел от невольной влаги. Сердце колотится все быстрее, мне становится страшно. Да, Сантьяго был извращенно жесток; но все же говорил и слышал меня, убедительно играл в человека. А для них, для этих голодных, шепчущихся теней, я всего лишь откупоренная чужаком бутылка сладкого вина, которую можно забыть на полке, отдать другу, разбить в припадке нетерпения. Но никакой страх не подавит во мне желания жить всем назло. - Не стоит, мсье. Я всегда считала, что женщин бьют только те, у кого не хватает таланта на остальное. А вы, я уверена, прекрасный актёр. Что, впрочем, не объясняет того, что вы тухнете за кулисами, пока мой маленький приятель Санти играет главную роль. На лице любителя благородных девиц происходят трудно поддающиеся цензурному описанию изменения. Его друг громко фыркает. - А тебе бы не помешал пансион, девочка. Может быть, там тебя бы научили хорошим манерам. - К черту пансион, - любитель девиц скалит клыки, в одно мгновение делаясь безобразным. - Я сам преподам этой мерзавке урок. - Он тычет в меня пальцем. - Не жди, что Сантьяго защитит тебя. Он будет кудахтать над тобой только до тех пор, пока не будет обязан с нами делиться. А как только ты разденешься, он порвёт тебя заодно с нами всеми. - Не забывайтесь, месье. Сегодня рвать меня нельзя. Согласно контракту, меня должно хватить еще на две недели. - Пресловутый контракт был час назад зачитан мне нудным голосом из-за дверцы шкафа, пока я переодевалась в пожертвованный мне охотничий трофей с рюшами и талией фасона ампир. Любитель девиц отпускает в мой адрес что-то нелестное, но я не вслушиваюсь в его слова. У меня есть план, и в него не входят перепалки с бессмертным хамом. Я затягиваю тесемки на платье - оно ощутимо велико мне. Грудь словно начинили горящими углями, тело поет от возбужденной дрожи. Сейчас я затеваю значительную даже для Театра Вампиров шалость и до сих пор сомневаюсь, прокатит ли она или нет; и это именно тот случай, когда моя авантюра просто не может не прокатить. Если сегодня мне не удастся влюбить в себя окончательно и бесповоротно, то меня попросту разорвут на части, и уже завтра мое тело выловят из Сены похмельные рыбаки. Что ж, каким бы ни был исход, мое имя еще долго не сойдет с уст беспокойных и ненасытных парижан. - Вы ждете вывода? Он прост. - Сантьяго припадает на одно колено, держа косу на вытянутых руках, отточенное лезвие дрожит в сантиметре от раскрасневшихся лиц первого ряда. - Пусть каждый припадет к моей руке холодной, и лоб подставит мне для поцелуя. Его голос - интимный шепот, огрубленный страстью. Сейчас любая женщина из зала готова отдаться на власть его жестоких чужестранных губ, его зловещей острой игрушки; он знает это и упивается этим. - Ты помнишь, когда выходить? - Занавес медленно ползет за спиной Сантьяго, темнота проглатывает закулисное пространство, не жуя. Я встаю с ящика, и Арман мягко подводит меня к краю занавеса. Я повожу плечами, расслабляю спину, запускаю пятерню в распущенные в честь премьеры волосы, чтобы почувствовать на пальцах запах собственного мускуса. Это - самое верное средство возбудиться, а дальше все должно пойти само собой. - “Но слушайте”, - тихо шепчу я в такт декламирования Сантьяго. - “Никак ко мне стремится смертный!” Я вспоминаю темные лабиринты каторжных коридоров, заинтересованные взгляды и не находящие себе места руки старожилок. Вспоминаю жандармов, смущенно отводящих глаза. Вспоминаю как на меня с противоположного стола впервые взглянул Тин-Тин, и как в ответ на одну укромную улыбку пленка отрешенности почти сразу же растворилась на его таком невыносимо нежном лице. Занавес неповоротливо уезжает обратно за кулису. Кто-то пытается подтолкнуть меня в спину, но я уворачиваюсь. Я не прячусь, не гонюсь за спасительным мраком, позволяю слепящему свету театральных рамп медленно обнажить меня перед зрительным залом. Время тянется невыносимо медленно, и кажется, что мы уже целую вечность стоим друг напротив друга в уважительном молчании - мы, Девушка и Смерть. Я делаю шаг с черной клетки на белую, чуть приподнимаю голову, чтобы без усилий видеть лицо долговязого премьера. Я источаю тепло, я благоухаю мускусом, под босыми ногами плавится сцена. Я вижу себя глазами Сантьяго и понимаю, что ловушка готова. Теперь главное заговорить первой, заговорить спокойно, вкрадчиво, изуверски ломая кости его привычного сценария. - Ты звал меня? - Сантьяго поигрывает косой. Он склоняет голову в якобы насмешливом жесте; но мне хорошо видно неприкрытое желание в его глазах. - Я пришла. - Ты заставила себя ждать. - Он ступает ко мне, черная клетка, белая клетка, тихий шелест плаща. Его голос просачивается сквозь мою кожу, словно отравленный мед, и я маню его, маню обманчивой лаской женских глаз. - Я прогонял от себя нищих и старух, оборвышей и пьяниц, лишь бы одним глазком взглянуть на тебя, любимая. В его устах это слово звучит как искреннее оскорбление. Мне не хочется, чтобы Сантьяго меня любил; его любовь нужна мне больше всего на свете. - Мой ангел, я недостойна твоего прощения. Но знай - моя дорога к тебе была нелегка. - Я двигаюсь навстречу. Парижане возбужденно сморкаются и ерзают на стульях. Мы сближаемся, его ладонь скользит вдоль моей щеки, оставляя невидимый обжигающий след. Я встаю босыми ногами на носки его блестящих сапог, обхватываю руками за шею, ни на секунды не прерывая раскаленной цепи наших объединенных взглядов. Я чувствую, как он меня хочет; чувствую настолько, что мне почти больно. - На пути к тебе меня оскорбляли и оскверняли. Своего первого жениха я сбросила в Сену, а того, кто мог быть стать вторым, оставила умирать от чахотки. И все ради того, чтобы посмотреть в глаза Смерти, в глаза единственного, кто может выдержать мою любовь. - И что теперь? - Хриплый стон поверженного, умоляющего о последнем взмахе ножа. - Я назовусь твоей. - Сантьяго тяжело дышит. Я лукаво улыбаюсь. - Только вот спляшу на прощанье. Я резко размыкаю руки. Сантьяго подхватывает нетерпеливой рукой остывающий воздух; а я приземляюсь на холодную сцену ровно в такт резким ударам медных тарелок. … Мало что я умею делать по-настоящему хорошо. В школу меня посылали лишь до четырнадцати лет; потом надо было помогать матери с заказами. От неё я научилась шитью, ставшему ненавистным и рабским ремеслом каторги. Училась я неплохо, но блистала недостаточно, чтобы учителя упрашивали меня остаться. Петь меня не просили даже в воскресном хоре; и при всём желании я не могу нарисовать даже простого натюрморта, не измарав бумаги и не затупив карандаша. Но в танцах мне всегда не было равных. Монахини в школе всегда качали безмозглыми головами в сторону моих плясок. Дьявольское ремесло, говорили они. Танцы - дело великой грешницы Саломеи. А твоё дело - жмурить глаза, чтобы не видеть царящей вокруг нищеты, и молиться, молиться, пока не онемеет язык. Но молитва ещё ни разу не спасла меня. Может, меня спасёт танец. Слышите, слышите, Парижане? Под колдовское сердцебиение барабанов Саломея начинает свой танец, пусть на пути сквозь время и пространство она растеряла все свои покрывала, и теперь у неё нет ничего кроме старого платья и бесконечного, безрассудного желания жить дольше, чем отпустил ей жестокий бог. Я медленно изгибаюсь в свете рамп, воздеваю руки над головой, словно подстреленная птица, тщетно пытающаяся удержаться за воздух. В такт барабану выставляю вперёд бёдра; и пускаюсь в пляс. Сцена горит под моими ногами. Приутихший зал, обезумевший в чувственной импровизации оркестр, застывший, как истукан, Сантьяго - все смешалось в один калейдоскоп. Я взмываю и падаю, насмехаюсь и умоляю, кружусь и замираю в дюйме от кончика косы. Скрипка надрывается, словно в любовном экстазе, и, перехватив косу Сантьяго, я разрезаю прямо на себе чужое платье. Я почти не чувствую, как холёное лезвие царапает кожу на груди, как по моему телу ползёт липкая струя. Платье падает на пол. Взмокшая и обнаженная, на слабых ногах я подхожу к самому краю сцены, протягиваю руку в гудящий полумрак зрительного зала. Ко мне тянутся бесконечные пятерни, воздух делается кислым от смеси пудры, духов и возбужденного пота, на втором ряду многие повскакали с кресел. Музыка из вакханалии перерастает в нечто среднее между колыбельной и траурным маршем. Я падаю на колени, но меня тут же подхватывает дюжина жадных рук. Иступленные актёры дерутся за самые вожделенные места моего тела, заламывают мне руки, разводят в стороны гудящие от экстаза танца ноги. Тело начинает жечь - в меня вонзаются чьи-то нетерпеливые зубы. Они опускают меня на пол, и стая чёрных плащей закрывают мне бесчисленные солнца рамп. ...Они отрываются от меня один за другим, довольно урча, утирая влажные рты. Я чудом не теряю сознания, приподнимаясь на локтях. Волосы липнут к открытым ранам, холод мокрым саваном обернулся вокруг тела. Массовка расползается по кулисам, и лишь Арман и Сантьяго молча и торжественно стоят надо мной. Арман смотрит на меня ласковыми глазами ангела, под ногами которого плавится Содом. Сантьяго тих и чёрен, словно последняя ночь уходящего года. Арман мягко манит Сантьяго в мою сторону, и отступает в тень занавеса. - Что бы не случилось с молодой грешницей, и кто бы ее не любил - настоящий жених у нее всегда один, - вполголоса произносит он, прежде чем раствориться во мраке. Я улыбаюсь Сантьяго из последних сил, зову его кончиками пальцев, дрожью измученного тела, взглядом, полным радости долгожданного конца. Сантьяго опускается передо мной на колени и на мгновение припадает к моей руке, целуя ладонь, делая судорожный глоток из раны на запястье. Но он не продолжает пира; не поддаётся своему древнему голоду. Он привлекает меня к себе, прикрывая наготу краем плаща, кладёт голову мне на плечо, его губы трепещут у истока яремной вены - но из-за них не показывается клыков. Баюкая меня в отчаянном объятии, он закрывает глаза, и нас медленно закрывает неспешный бархатный занавес. Лишь забытая коса остаётся одиноко лежать на краю сцены. На мгновение меня проглатывает утробная, первобытная темнота, окутывает зловещая тишина. Сантьяго крепко прижимает меня к себе, сдавливает в упрямом объятии, как ребенок кошку. Сквозь пыльный костюм я слышу, как колотится его сердце, колотится тяжело и медленно, словно обморочное. А мое, кажется, вот-вот выпрыгнет из груди, и шлепнется в зрительный зал. Внезапно тишина взрывается оглушительным грохотом. Гремит так яростно, что на мгновение мне кажется, что на улице началась редкая осенняя гроза. Но за всю свою богатую событиями жизнь я еще не разу не слышала, чтобы при грозе раскаты грома перемешивались с оголтелыми воплями и пронзительным свистом. - Браво!!! - Они в восторге! - Арман резко ставит меня на ноги. Перед моими глазами мельтешат цветные искры, и я хватаюсь за занавес, чтобы не упасть. Сцена вибрирует от оваций. - На сцену, болваны, или они возьмут нас штурмом! Шум крови в ушах становится невыносимым, ноги отказывают, и я медленно сползаю на пол. Двое из массовки приподнимают меня на плечах, занавес открывается. Парижане стоят, ряд за рядом, их красные лица блестят от слез и пота. На полу валяются забытые программки и влажные платочки. Спертый воздух рябит от аплодисментов бесконечных рук. - Браво!!! - Жива, смотрите! - кричит кто-то с первых рядов, и толпа подхватывает торжествующий рев . - Смертная актриса! Живая! - Я знала, что вся эта галиматья про убийства - враки… - Да она еле стоит… - А ты бы стояла после таких танцев? - Да черт с ней, стоит она или не стоит! На первом ряду у всех точно встало! - Вот такая сказочка мне по душе! Упитанный вампир в монашеской рясе, пыхтя, возникает из недр бутафорского колодца и присвистывает, одобрительно улыбаясь в мою сторону. - Ай, мадемуазель, ай, молодец! Это вам не институтка! Театр Вампиров выстраивается в шеренгу вдоль черно-белых клеток. Сантьяго и Арман стоят чуть впереди и отвешивают беснующейся публике вычурные поклоны. Массовка кланяется в унисон. Я молюсь, чтобы не соскользнуть с плеч держащих меня вампиров и не разбить лицо. Никогда не падав раньше в обморок, я все равно необъяснимо чувствую его приближение. - Поклонись, - бросает Арман через плечо. Меня подталкивают к краю сцены, и я, словно в тумане крепкого абсента, смотрю на плавающие передо мной лица, пропитываюсь восторженными выкриками. Я медленно киваю головой в сторону зала - на большее измученное тело уже не способно - и шум нарастает, разбивается о сцену, как взволнованная вода о подмостки. C первого ряда ко мне тянется рука, сжимающая помятый букет пепельных роз, уже начавших увядать в духоте зала. Арман, сладко улыбаясь, принимает букет и протягивает его мне. - Прошу любить и жаловать, господа! Джиджи Этьеван, фаворитка Смерти! Я сжимаю букет влажной рукой, из последних сил выпрямляюсь и смотрю в зрительный зал. - Спасибо, - шепчу я на одном дыхании и, прижимая замусоленный букет к груди, наконец теряю сознание. *** … Я прихожу в себя от резкой нехватки воздуха. Вокруг глухой мрак, плечи сводит от тесноты. Вокруг витает пьянящий запах лакированного дерева, и внезапно до меня доходит, что я уже несколько минут прохлаждаюсь в гробу. - Дерьмо! Я резко сажусь, намереваясь пробить крышку сильной спиной, но та оказывается не заколоченной, и с грохотом падает на персидский ковер. Моим глазам предстают знакомая комната и Сантьяго, обнаженный по пояс, замерший за столом над опрокинутой чернильницей. - Это ты мне? - Кому же еще. - Я перевожу дух и, сражаясь с многочисленными одеялами и простынями, наконец выбираюсь из ящика. - Ты мог бы хотя бы не закрывать крышку? - У нас так не принято. - Сантьяго достает из ящика промокательную бумагу и начинает педантично вытирать изгвазданную столешницу. Вид у него удивительно будничный. - Спать в открытом гробу слишком опасно. Тебя может сжечь солнечный зайчик, пущенный с улицы. Или задушить коллега, который давно мечтает о твоей роли. Ты что, ворона, думаешь, нам здесь так прекрасно живется? - Уж получше, чем некоторым! - Я подхожу к умывальнику и жадно глотаю пригоршни воды. Дыхание наконец-то выравнивается. - Если хочешь - перебирайся на кровать. Только не действуй мне на нервы. Я снимаю со спинки стула курительный халат Сантьяго, кутаюсь в широкие полы. Достав из кармана пачку сигарет Армана, я сажусь на подоконник. Передо мной переливаются огни ночного Парижа. Болтовня в забегаловках потихоньку затихает, продавец каштанов сворачивает свой красочный лоток. Гаснут соблазнительные витрины. Любовники, взмокшие, разрумянившиеся от хмеля, плетутся вдоль бульвара Тамплиеров в неловком объятии. Юноша пытается прямо на ходу поцеловать свою пассию в шею, но попадает в ухо. Та верещит и смеется. Где-то далеко наигрывает аккордеон, и из глубин моей истерзанной души поднимается непонятная мне самой безмятежность. - О чем ты опять задумалась? - Об аккордеоне. - Я подтягиваю колени к груди. Зловещий запах железа выветрился из пол халата. Теперь от него убаюкивающе тянет сигаретами и лишь чуть-чуть - бергамотом. - Что бы не произошло с Францией, на наших улицах всегда будет звучать аккордеон. Тебе это никогда не приходило в голову? Сантьяго смеется и окунает перо в чернильницу. - А я смотрю, ты сильно ударилась, когда хлопнулась в обморок. Разумеется, не приходила. Я не здешний. - Бродяга Сантьяго из Андорры, - насмешливо повторяю я. - Тебе что, без разницы, чью кровь пить? Француженки на вкус такие же, как испанки? - Я никогда не пил крови соотечественников. - Сантьяго подпирает голову рукой, сосредоточенно строчит что-то неровным почерком. - Я стал кем, кто я есть, уже в Париже. - Почему ты ушел из своей страны? - Потому же, что и ты. - Сантьяго раздраженно делает крупный росчерк. - Оказался в ненужном месте в ненужное время, принял на себя чужой грешок. Я сочувственно киваю. - Как будто мне своих было недостаточно. - Сантьяго захлопывает толстую тетрадь с таким рвением, что стол подпрыгивает на месте. - Я так понимаю, спокойно заниматься своим делом ты мне не дашь? Я швыряю наполовину выкуренную сигарету за подоконник и смотрю на него щенячьми глазами. - А расскажи мне сказочку на ночь? Тогда я буду хорошей девочкой и не буду тебе мешать. - В другой раз. - Сантьяго надевает сорочку, аккуратно застегивает жилет, приглаживает влажные волосы. - Да и что тебе в моих рассказах? - Я нигде не была, кроме Парижа. Я хочу послушать про Андорру. Про то, как вы там танцуете и поете, кого любите. Про вашего короля. Про то, каково это - лето длиннее, чем две недели. - В другой раз, ворона. - Сантьяго облачается в плащ и шляпу. В его руке сверкает длинный кривой нож и мгновенно исчезает в рукаве. - С тех пор, как мы начали нанимать, а не похищать смертных, нам запрещено пить до дна. Все голодны, и нам пора охотиться. - А после охоты? Расскажешь мне что-нибудь? Сантьяго резко разворачивается ко мне. Газовые лампы резко мигают, и внезапно он уже стоит рядом со мной, приставив нож к моему горлу, точно к ямке, где находится устье яремной вены. У Сантьяго хватка человека, для которого нож - это продолжение руки. - С меня довольно твоих издевок. Кончай юлить и корчить из себя влюбленную дурочку, Джиджи. Я-то знаю, что ты меня ненавидишь. Я смотрю ему прямо в глаза. Кончик ножа въедается в кожу, и мне страшно глубоко вздохнуть. - Да, ненавидишь. Когда я нес тебя сюда, ты наверняка видела сон о том, как толкаешь меня в огонь. Надо было просто дать Селесте с тобой расправиться. Арман бы поорал да и успокоился, а мы бы все зажили, как раньше. - Спасибо, что не сделал этого. - Я говорю искренне. - И спасибо, что не стал пить меня тогда, на сцене. Сантьяго еле ощутимо ослабляет нож, ровно настолько, чтобы я перестала чувствовать лезвие в коже, и усмехается с плохо скрываемой горечью. - Неужели ты не понимаешь? Женщина не может ненавидеть того, кто не разрушил ее, когда она была в полной его власти. Сантьяго опускает нож, и голодное лезвие плавно исчезает в рукаве. Он облокачивается о подоконник, с неподдельным интересом изучая окна дома напротив, и внезапно я понимаю, что он избегает смотреть мне в глаза. - Это не ты была в моей власти, - тихо произносит он наконец. Он выглядит настолько непривычно безоружным и молчаливым, что мне хочется погладить его по голове. - Что ты замышляешь, Джиджи? Какая у тебя цель? Я обнимаю Сантьяго за плечи, целую в щеку, на которой уже проступила тень черной щетины. - Я просто пытаюсь выжить. С кем такого не бывает? - Действительно, - туманно соглашается Сантьяго. - С кем не бывает… Некоторое время мы вместе смотрим на пустеющий бульвар, плечом к плечу, не ощущая необходимости проповедовать или оправдываться. Нашу кратковременную идиллию прерывает оглушительный стук в дверь. - Эгей, Сантьяго! Ты идешь или нет? Карета подана! - Не ломай двери, Жан-Жак! От этого тебе не станет легче в них пройти, - Сантьяго гогочет над собственной шуткой. - Заходи, у меня не заперто. Дверь приоткрывается на щелку и внутрь кокетливо просовывается плешивая голова уже знакомого мне упитанного вампира-монаха. - Слава богу, вы одеты! А то когда вы, мадемуазель, изволили плясать, я, право, чуть не ослеп… - Ври больше, Жан-Жак. Ты сидел в своём колодце до конца спектакля. - Каюсь, подглядывал, одним глазком подглядывал! - Жан-Жак просачивается в комнату, двигаясь весьма изящно для человека своей комплекции. - А я вам, мадемуазель, кое-чего принес…- Он протягивает мне зажатый в пухлом кулаке пакет с каштанами. - Одними букетами сыт не будешь. - Спасибо. - Я еле сдерживаюсь, чтобы не наброситься на каштаны, как собака на кость. Я ничего не ела со вчерашнего утра. - Иди, Санти. Слова мсье Жан-Жака и к тебе относятся. - Да, нам пора. - Сантьяго подхватывает с подставки трость и шутовски салютует мне на прощание; но его глаза остаются серьезными. - Ты не боишься темноты? Погасить лампу или оставить? - Оставь. - Доброй ночи, мадемуазель! - трубит Жан-Жак, уже оттесняемый локтем Сантьяго в сторону двери. Актеры выходят в коридор, и в замочной скважине ржаво скрипит ключ. Разумеется, пока что ко мне нет доверия. Я доедаю каштаны и смотрю, как Сантьяго и едва доходящий ему до плеча Жан-Жак с хохотом вваливаются в стоящую у входа траурную резную карету, как кучер заливисто прикрикивает на дрожащих от нетерпения молодых вороных лошадок, как те сразу трогаются в путь, легко, как осенний сквозняк. Бульвар Тампль засыпает. У меня тоже слипаются глаза - уж чересчур насыщенным выдался сегодняшний день. Я балую себя последней сигаретой и соскальзываю с подоконника. Напряженно вслушиваюсь в тишину - но во всем театре ни шороха, ни вздоха. Я бесшумно подхожу к столу и раскрываю записи Сантьяго на последней странице. Как и следовало ожидать, написано не по-французски. Щурясь, я пытаюсь разобрать незнакомое наречие, но все, на что меня хватает - это отметить, что в краткой последней записи, датируемой сегодняшним вечером, нет ровным счетом ничего интересного. А вот на предыдущей странице фактически на каждой строке встречаются одни и те же слова - “Armando”, “Puerta”, “Armando”, “Puerta”... Я довольно быстро соображаю, что puerta - эквивалент нашего французского porte*. Значит, секретный ход, который так тщательно охраняет Арман, не укрылся от внимания Сантьяго - и, если я достаточно хорошо знаю премьера, то он наверняка не побрезговал наведаться за потайную дверь. Я тщетно пытаюсь разобрать еще что-нибудь, но меня безудержно клонит в сон. Закрыв тетрадь и пристроив ее на прежнее место, я тушу лампу, и, посомневавшись немного, укладываюсь обратно в гроб. Сантьяго явно не так прост, как кажется; он подозревает, что мое дружелюбие неискренне. Но я с уверенностью могу сказать, что ни один мужчина не устоит перед той, кто ждет его в общей постели даже после ссоры. Как и ни одна женщина перед тем, кто мог бы быть с ней жесток, но не стал этого делать. Я уже засыпаю, когда снизу доносится неприятная возня, грубый хохот и отчаянный, но заглушенный дюжиной рук плач то ли двух, то ли трех девичьих голосов. А может, мне все это и приснилось. Все, что угодно, может случиться и присниться, когда над Парижем сгущается глубокая ночь, а в сонной золотой дымке сиротливо напевает далекий аккордеон. * porte - дверь (фр.)