La Petite Corbeau

На улицах разбушевалась необычайно холодная для нашего слякотного Парижа зима, и тщательно обогреваемый Театр Вампиров забит до отказа. Гардеробная ломится от шуб и плащей, немногочисленные швейцары навеселе от глинтвейна, который им было велено раздавать дрожащим гостям. Парижане давятся монпансье и табачной слюной, глядя на то, как Арман бесшумно скользит в луче прожектора, наклоняясь над кушеткой, где почивает в роли современного Адониса полуобнаженный и краснощекий от возбуждения Дэннис. За кулисами массовка капает слюнями и потирает бледные ладошки, предвкушая неизменно трагическую развязку. Однако настоящая драма разыгрывается этажом выше, в покоях Сантьяго. Бессмертный любовничек снова взялся чудить; но в этот раз его авантюра зашла слишком далеко даже для моего стального терпения. Внутри меня все кипит, переполняется едким отчаянием, и я обрушиваю на премьера шквал давно сдерживаемых эмоций, стоит ему только перекинуть ногу через подоконник. - Как ты посмел, мерзавец! Как это вообще могло прийти тебе в голову? - Ба, да ты сегодня не в духе, Джиджи? Скучала без меня? Или моя крошка боится совсем одна в пустой комнате? Подумаешь, старина Сантьяго отлучился с визитом. В следующий раз оставлю тебе конфет и плюшевого медведя. - Ты прекрасно знаешь, о чем я говорю! - Отнюдь, - Сантьяго ухмыляется и снимает с себя запорошенный снегом плащ. - Не имею ни малейшего понятия. - Как ты посмел забраться в дом к моей сестре?! - Я в сердцах запускаю в Сантьяго чернильницей, тот лениво уворачивается, и по обоям протягивает неровные щупы чёрная каракатица. - А, так ты про это… И что тут такого? Просто дольше, чем тебя, в театре ещё ни одной актрисы не держали. Вот я и решил разведать, откуда ты такая взялась на мою голову. - Единственное, что должно тебя интересовать - это то, выполняю ли я свою работу. - Я приближаюсь к Сантьяго, сжимая кулаки. Того явно умиляет моя ярость, что неудивительно, если учесть, что я не достаю ему до плеча. - У Армана нет ко мне никаких претензий. Зрители текут по мне, как неисправные трубы. Требуют выхода даже тогда, когда выступает Дэннис. - У тебя от успеха скисла кровь, Джиджи. - Сантьяго манит меня пальцем и голодно облизывается. - Подойди-ка поближе, я попробую. - Пока я честно работаю, тебе должно быть наплевать, откуда я! - Я хочу казаться непреклонной и грозной, но голос становится неровным от слез, как у гимназистки. - И учти одно, говнюк. Если ты хотя бы ещё раз приблизишься к Ноэль, то я убью тебя, хоть и не знаю, как. - Ой-ой-ой, какие мы грозные! - Сантьяго хохочет. - Брала бы пример с крошки Ноэль. Сидит себе тихонечко, не высовывается. И глаз радует. Попадись мне такая пышечка, я бы ее из рук не выпускал. - Замолчи. - При одной мысли о моей стыдливой Ноэль в лапищах искушённого Сантьяго мне становится дурно. - Замолчи, или… - Брось, Джиджи. - Сантьяго треплет меня по щеке и, легко отстраняя меня в сторону, плюхается на кровать. - Разумеется, ты мне нравишься больше. К тому же, трогать женщину на сносях - не в моих правилах. - Что ты сказал?... - Я замираю, как вкопанная. - Твоя сестра ждёт ребёнка, - лениво повторяет Сантьяго. - С мужем она меня не познакомила, но подозреваю, что он в наличии есть. Я опускаюсь на краешек кровати подальше от Сантьяго. Новость о беременности Ноэль обожгла меня, словно оплеуха. Но что, я собственно, себе надумала? Пока я гнила на каторге и училась вселять в окружающих предвзятый страх, Ноэль продолжала жить обычной жизнью хорошей Парижской девочки. За спиной у Ноэль три года школы, хозяйство она вести умеет, при ней хорошенькая мордашка и титьки в два раза больше моих. Большего жениху из рабочих вроде бы и не надо. - Она здорова? - тихо спрашиваю я. - Цветет, как роза, стыдится, как фиалка, - рапортует Сантьяго. - Не кудахтай, Джиджи. Твоя сестра явно не разделяет твоей склонности к приключениям. - А бабушка? Ты видел бабушку? - Бабушки не видел, и дома больше никого не было. - Я жмурюсь, сдерживая слезы. Почему раньше осознание, что время не остановилось, не приходило ко мне? - Надо бы намекнуть мужу твоей Ноэль, что такой красивой женщине следует запрещать открывать дверь незнакомцам. - Дурочка, - сокрушенно шепчу я. - Дурочка, - соглашается Сантьяго. - А без дурочек на свете жить было бы невесело! Если бы мне не открывали двери, что я бы, по-твоему, кушал? Одних голодранок вроде тебя. Он расслабленно подкладывает скрещенные руки под голову, в голосе сквозит неожиданная мягкость. Я изумляюсь, насколько быстро мы привыкли друг к другу, несмотря на нескончаемые взаимные оскорбления. - И тебе не стыдно? - тихо спрашиваю я. - Сколько девушек ты убил за свою жизнь? Сто, триста, тысячу? - Сейчас посчитаю. - Сантьяго начинает издевательски загибать костлявые пальцы. - Иветта, Лизетта, Жанетта, Мариэтта… - Премьер делает драматическую паузу. - Джорджетта! - Он ловко валит меня на кровать, притягивая к себе на грудь. - Я Джорджина, идиот. - И как Джорджина превратилась в Джиджи? Ты никогда не используешь полного имени. - Не твое дело. - А вот мне кажется, что очень даже мое. - Сантьяго поднимает мое лицо за подбородок, заставляет смотреть в глаза. - Как-никак, мы с тобой уже три месяца гроб делим. Пора бы узнать друг друга поближе. - Мое прошлое ничего не даст тебе. К тому же, Арман выгонит меня рано или поздно. Я не смогу так долго переносить постоянные потери крови. - Не выгонит, - Сантьяго прыскает. В его темных глазах скачут бесенята, и нетрудно догадаться, что он что-то задумал. - Не выгонит, если… - Он глубокомысленно замолкает, явно ожидая, что я задам встречный вопрос. Я опускаю голову на грудь Сантьяго, вдыхаю его странный бергамотовый запах, неестественный, непохожий на пикантную вонь смертных мужчин, но ставший почти что родным. Я смотрю в потолок. Ноэль вышла замуж. Ноэль скоро родит ребенка. Ноэль будет слушать супружеское нытье, отправлять заказы, и менять пеленки. Ноэль будет жить респектабельной жизнью. А я… Что я? После недолгой карьеры в Театре Вампиров я окажусь на улице и скорее всего, подхвачу туберкулез, как Тео. Буду рыскать по Елисейским полям и просить у богачей милостыню, пока не умру, захлебнувшись в собственной крови. Вот и вся жизнь, без фантазий и прикрас. Одного-то и стоило, чтобы навсегда изменить мою скучную и теперь такую желанную судьбу грошовой работы и расчетного замужества - клеветы, равнодушия и жестокости мужчин. - Джиджи? Я поднимаю голову. - Подойди к столу. - Зачем? - Надо. Я нехотя поднимаюсь с постели и подхожу к захламленному столу, за которым Сантьяго строчит свои дневники и вносит изменения в понравившиеся либретто. - Ну и что теперь? Мне на нем станцевать? - Открой правый ящик и возьми писчую бумагу. Я повинуюсь. - Садись и пиши. - Что писать? - Я продиктую. - Сантьяго переворачивается набок и подпирает впалую щеку кулаком. Вид у него богемный. Я зажимаю перо в дрожащей руке, нетвердо окунаю его в остатки чернил, выжившие после того, как я использовала чернильницу в качестве метательного снаряда. - Бонжур, Ноэль, - начинает Сантьяго. - Пишет твоя сестра Джорджина. Я давно пыталась тебя найти, и наконец-то у меня это получилось… Перо скрипит по бумаге будто против моей воли, как будто Сантьяго незримо водит моей рукой. Я, словно загипнотизированная, вывожу родному человеку чужие слова. - Мне известно про твою беременность и замужество. Не уверена, что из этого пришло первым, но в любом случае, мои поздравления. Я пишу, чтобы сказать, что я хорошо живу, в тепле и безопасности. Я начинаю понимать, что задумал Сантьяго. Непрошеная слеза срывается с ресниц и тут же впитывается в плотную бумагу. - Я прошу тебя не поднимать шума и искать меня. Я работаю в театре, и мои выступления весьма востребованы. В деньгах у меня нет нужды. С любыми непредвиденными обстоятельствами справится премьер, за которого я вышла замуж. Перо сбивается и по бумаге расплывается огромная клякса. - Всего наилучшего, твоя Джиджи. Перо падает на пол. Я уже не сдерживаю рыданий и, сгорбившись над столешницей, тихо вою, словно раненая собака. - Не плачь. - Слова Сантьяго больше похожи на приказ, чем на попытку утешить. - Зачем ты это делаешь? - Боль свежует душу заживо. - Почему ты просто не оставишь меня в покое? Ты же знаешь, что после спектаклей я достанусь тебе. Не захочешь пить - свернешь мне шею. Но зачем ты издеваешься над моей сестрой? Зачем запрещаешь ей горевать? Руки Сантьяго ложатся мне на плечи. Я слабо бью его кулаком, но у него мертвая хватка. - Зачем ты напоминаешь мне про то, чего я навсегда лишилась? Неужели ты никогда не читал в моих мыслях про то, что произошло в жандармерии? Неужели не знаешь, что моя любовь была обречена с самого начала? - Рыдания полностью отнимают у меня дар речи. - Ты слишком эмоциональная, Джиджи. - Сантьяго поднимает меня, держит на весу. - По-твоему, я принципиально не способен сказать правду? Перед глазами начинают вращаться черные круги. Я чувствую приближение уже ставшего для меня привычным обморока. - Ты что, хочешь… - Хочу! - Сантьяго швыряет меня на кровать, словно куклу. Задыхаясь от слез, я в припадке инфантильности хватаю взбитую подушку и закрываюсь ей от его жгучего взгляда, как будто она может меня защитить. - Да, я хочу этого! И в этот раз мне уже никто не помешает, ни Арман, ни ты, ни Бог, ни Дьявол! - Сантьяго ударяет кулаком по столешнице и та с треском ломается пополам. Я сжимаюсь в комок, и кусаю угол подушки, чтобы не завопить на весь Париж. - Я не знаю, что ты сделала со мной. - Сантьяго приближается. На его мраморном лбу выступил кровавый пот. - Я думал, что знаю каждую женщину, как открытую книгу. А потом появилась ты. Девчонка из трущоб, еще более жестокая, чем я! Он вырывает у меня из рук подушку и отшвыривает прочь. Он стоит передо мной на коленях, но я перед ним беспомощна. - Я хотел тебя убить. Много раз, когда ты спала рядом в гробу, теплая и беззащитная, твой запах доводил меня до исступления. Но я не мог. Я понимал, что блаженство владеть тобой непозволительно, что я бы не смог остановиться и умер вместе с последним ударом твоего сердца, отравленный мертвой кровью. Он выгребает из-под кровати разорванные корсеты, подвязки, стащенные наспех чулки, сорочки, окропленные бурыми каплями. Все это время подо мной находился целый мавзолей убитых им парижанок. Он швыряет трофеи к моим ногам один за другим. - Смотри, смотри. - Я смотрю на Сантьяго сквозь мокрые от слез пальцы. - Каких только девушек я не приводил сюда, каких только бесчинств не устраивал. И с каждой из них у меня была настоящая любовь, Джиджи, до самого гроба. А после… после мне на потеху оставались одни подвязки да сорочки. Он подносит к моему лицу обрез прекрасного алого шёлка. Из такого хорошо бы шить капюшончики палачам. - Но очередная подвязка не заменит мне тебя, Джиджи. Я хочу тебя целиком, и ни одна капелька твоей крови не избежит моей власти. Сантьяго впивается мне в рот поцелуем, настойчивым, яростным. Я тихонько постанываю от боли, от унижения, от траура по моим предшественницам, от абсолютного непонимания, к чему ведут все эти мрачные монологи. От звука моего голоса Сантьяго звереет. Он забирается обратно на ледяные простыни, подминает меня под себя. Одежда, только вчера доставленная из ателье, предательски рвётся, и джентльмен-смерть чертит жгучими губами дорожку от моей шеи вниз до самого лобка. Мою щеку холодит бесхозный шёлк. - Ты будешь моей, - шепчет Сантьяго. - Только моей… Я млею от прикосновений холодного языка, приподнимаю бёдра, чтобы любовнику было сподручнее. Слезы засыхают на разгоряченном лице. Плакать я буду потом, ранним утром, когда Сантьяго уснёт и не будет видеть моих слез. Сейчас же все, что у меня осталось - это мертвая пустота в душе и изнывающее от страсти смертное тело. - Будь моей женщиной, - произносит Сантьяго, прерывисто, почти не отвлекаясь от дела. - Будь моей женой. - А если нет? - Он прикусывает меня за ляжку, жадно глотает быстро выступившую кровь. - Если нет - то я не буду спрашивать твоего разрешения. Давай-ка останемся в первую очередь деловыми партнёрами, Джиджи. Дай мне то, что я хочу, и любое твоё желание станет для меня законом. Мне уже не хочется думать. За окном протяжно бьют вечерние колокола, и страсть библейски распинает меня на ледяной простыне. - Поцелуй меня, как человек. Сантьяго обхватывает меня за плечи, и я вбираю в себя пряную горечь его рта. На его губах ещё чувствуется привкус моей крови и мускуса, смешанных пополам. Я провожу трепетным языком по его острым зубам, и он жадно прикусывает мою губу. Наверное, вечность похожа на его поцелуй - невероятная, пьянящая, удушающая. - Скажи, что ты любишь меня. - Te quiero, - шепчет Сантьяго. Я лениво перебираю пальцами его кудри, провожу ослабшей рукой вдоль жестоких скул и не терпящих возражения губ. Власть, за которой я так долго рвалась, не принесла мне покоя. Теперь мне страшно от одной мысли о том, на какие поступки Сантьяго пойдёт ради любви, если я уже видела, что он творит во имя чёрной ненависти. - Пей из меня, Санти. За этот вечер слишком много произошло. Я хочу спать. - Я не могу отказать тебе. Он привлекает меня к себе, почти незаметно вонзая зубы в нежную кожу на плече, баюкая меня, словно ребёнка. Я отрешенно смотрю на снег за окном, и, слушая звон колоколов, молюсь о том, чтобы где-то далеко-далеко, у Нотр-Дама, Ноэль и Тео услышали мой немой крик. *** Я удивительно быстро привыкла к жизни в Театре Вампиров. Арман выпускал меня на сцену каждые три дня, трепетно надзирая над моим питанием и режимом сна. На мое благоденствие Арману было наплевать с высокой башни; однако толстосумый зритель не простил бы моего внезапного исчезновения. Скука, от которой я изнывала первые месяцы, перестала меня волновать. Даже наоборот - меня крутило и вертело в сумрачном калейдоскопе богемы, не давая ни минуты покоя. Каждый вечер поминающий поклонников по матушке Сантьяго приносил в комнату охапки цветов, любовные письма, драгоценности. Приходили даже приглашения из соседних театров на бульваре Тампль. Одно из них предлагало мне роль Джульетты, и премьер до самых предутренних сумерек изнемогал от хохота. - Хороша Джульетта! Ромео будет до конца пьесы заикаться, а Тибальт повесится, лишь бы не жить с тобой в одном доме! - Очень неожиданное решение. Не считаешь, что люди на такое пойдут? Может, мне начать делать карьеру, а, Санти? - Фигушки. Тебе ещё зарабатывать нам на софиты и новый занавес. Арман пустился во все тяжкие от всех денег, которые эти бараны платят за удовольствие созерцать твои титьки. - Тогда не будь ослом и радуйся, что ты на них смотришь совершенно бесплатно. - И правда, - сдался Сантьяго и поспешил наслаждаться своими прерогативами к дамасскому креслу, которое я у него выпросила в первый же день, когда мы впервые вышли вдвоём в ночной Париж. Несмотря на все попытки Армана уберечь меня от симптомов малокровия, постоянные потери крови не могли на мне не сказаться. Я стала ужасно много есть и все время засыпала на ходу. Под глазами залегли тёмные тени, не пропадавшие даже ночи крепкого сна, и мне стало тяжело подниматься по бесконечным лестницам театра. Перед спектаклем Арман тайком подпаивал меня собственной кровью, от которой я мгновенно розовела и пьянела круче, чем от абсента, и выдавала публике очередной долгожданный танец. Зная Армана с лучшей его стороны, я быстро догадалась, что именно мое ослабшее здоровье и невозможность сбежать были причиной того, что меня стали выпускать в Париж. Надушенная и причесанная, с парой чулок в корсете и разодетым Сантьяго под рукой, я выскальзывала на освещённый бульвар и прятала глаза в притворном кокетстве. Люди нередко узнавали нас и часто я успевала улыбнуться и помахать затянутой в шёлковую перчатку рукой, прежде чем Сантьяго увлекал меня в узкий переулок. Иногда мы сидели в кофейнях, из которых меня раньше бы выгнали в шею. Теперь лоснящийся от гостеприимства метрдотель приносил Сантьяго бокал красного вина, а мне кружку шоколада, и мы долго сидели, обмениваясь редкими словами и, задумавшись, забывали пригублять дорогие напитки, отвлекаясь лишь тогда, когда очередной прохожий бочком подбирался за автографом. Больше всего Сантьяго любил новшество живых картинок - синематограф. Часто, запыхавшись, мы вбегали в переполненный зал за минуту до начала последнего полуночного сеанса. Сантьяго разыскивал свободное кресло, куда усаживался сам, я скромно пристраивалась у него на коленях. В изнывающей от жажды развлечений толпе нас никто не узнавал, и мы с восхищением смотрели, как на блеклом экране мелькают хребты величественных гор, тропические рощи, купола русских церквей и царский конвой в тяжелых кафтанах. Помимо долгожданной анонимности и возможности отдохнуть от извращённой славы, волшебство синематографа заключалось в том, что здесь Сантьяго не имел передо мной никакого преимущества. Живые картинки были ему так же в диковинку, и он так же жадно впитывал изображения чужих краев. В зале он становился практически неузнаваем - шутил, смеялся, постоянно хватал меня за руку, чтобы указать на нечто, укрывшееся от моего смертного внимания. Все напоминало премьеру о родной стране. - Солнце! Смотри, Джиджи, солнце! Так и палит. Держу пари, у них сейчас сиеста. После очередного фильма Сантьяго усаживал меня в ближайшее кафе, я маскировалась поднятой газетой и глотала новости людского мира, который теперь видела только из окна, с гораздо большей жадностью, чем горячий шоколад. Премьер же испарялся на четверть часа, после чего невинно возвращался под сень кофейни с подарком для меня в бездонном кармане. С некоторых пор он сменил специальность и теперь брал на память вместо сорочек и подвязок кольца и сережки. - Я все равно не люблю цацки, Санти. - Ненаглядная ты моя женщина! Что я ни делаю, все не так. Пойми, что в Париже сложно найти взрослую мадам с твоими миниатюрными прелестями. К тому же, я хочу, чтобы ты привыкла к такому. - К чему? Вместо ответа Сантьяго таинственно улыбался и с почти что религиозным трепетом защелкивал на моем запястье браслет или надевал на палец кольцо. Театр стал казаться почти что родным домом, несмотря на то, что многие из труппы продолжали откровенно меня недолюбливать - в частности потому, что Сантьяго наотрез отказывался мной делиться. Прерогативы Армана никто не отваживался оспорить, но собственничество премьера многим казалось откровенной наглостью. Селеста частенько подкарауливала меня в одном из переходов и, припирая меня к стенке гибкими руками, страстно предлагала мне развлечься - неужели я не скучаю в компании одного-единственного мужчины? К счастью, в театре Сантьяго побаивались, и потому атаковать меня по-настоящему не отваживалась даже бессмертная соблазнительница. К счастью, повисшая в театре едкой дымкой ненависть имела свои исключения. Арман обласкивал меня, как мог, Деннис спускался в зал на каждое мое выступление, чтобы потом, ранним утром, когда Сантьяго проваливался в мертвый сон, трогательно восхищаться моими плясками. Пухлый Жан-Жак тайком таскал мне сладости и довольно толково обучал меня театральным секретикам. - Если ты будешь смотреть поверх рядов на барельеф с египетскими богами, каждому зрителю будет казаться, что ты глядишь в глаза именно ему. Так, профессиональная тайна. Опьяненный успехом Арман с рвением вечного пубертата придумывал все новые и новые фабулы, новые и новые извращённые морали, инструментом которых было мое обнаженное тело. В репертуар вошли сказочки о палаче, влюбленном в преступницу, которую обдирали до нитки и утаскивали в мрачные глубины чистилища жуткие чёрные тени убиенных ей людей, и о развратной куртизанке, охочей до извращённых удовольствий и редких лакомств, которая в конце концов превратилась в главное блюдо на собственном столе. Но самым большим успехом пользовались наша с Сантьяго нехитрая история про девушку, влюблённую в смерть и мой отчаянный танец Саломеи. Именно так - Саломея нового века - называли меня Парижские газеты, обвиняя в развращении множества парижан и религиозном упадничестве. Сантьяго больше не заикался о женитьбе, отчего я пришла к выводу, что тогда неугомонному премьеру просто хотелось поиздеваться. Однако что-то неуловимое в его поведении изменилось. Оставаясь едким и насмешливым, он все чаще называл меня по имени вместо своего птичьего прозвища. Он сорил золотом, без раздумий покупая что угодно, на чем задерживались мои глаза во время наших вечерних променадов. Самое главное я заметила случайно - я перестала спать к нему спиной. Теперь, опускаясь в гроб, я сворачивалась в клубок и засыпала у него на груди, в кажущейся безопасности его сильных смуглых рук. Совсем как когда-то рядом с Тин-Тином, вспомнилось мне однажды - но я уже давно запрещала себе подобные бесполезные мысли. Итак, жизнь продолжалась. Я выступала, танцуя до изнеможения, отдыхала в ледяной, не знавшей человеческой близости последней постели, гарцевала по ночным улицам под руку с бессмертным лицедеем из Андорры. Я почти не вспоминала ни о Тин-Тине, ни о Тео. Когда в почтовый ящик театра упало написанное радостной, торопливой рукой письмо Ноэль, рассказывающее о ее богатом муже и поспевающем ребеночке, и зовущее нас с «супругом» в гости, я сначала долго плакала, а потом сожгла письмо пламенем восковой свечи. В бесконечной круговерти страшных сказок и враждебной реальности я искала спасения лишь в своеобразной любви Сантьяго - хотя сама бы не бралась сказать, что именно испытывал ко мне премьер, любовь, страсть, или привязанность. Я же зависела от него крепче, чем от табака. Отвлеченная сотней бессмертных дел, я не заметила, как студёная зима превратилась в сырую и тёплую, пропитанную ароматом сирени и хризантем весну. Я радовалась теплу и долгим лиловым сумеркам, как ребёнок, и часами сидела на балконе с сигаретой, кружкой шоколада и притащенной Сантьяго книгой (современная литература была одним из наших немногих общих интересов). Вместе с прохладными ласковыми ночами ко мне вернулась надежда, что, может быть, Арман наконец-то меня отпустит и я смогу сбежать - на улицы, а если повезёт, то и в другой театр. Присылаемых мне денег и драгоценностей хватало бы с лихвой и на жизнь, и на лечение малокровия. Одним прекрасным апрельским вечером я сидела в общей комнате, в окружении светской бессмертной болтовни, планируя предстоящий разговор по душам и триумфальный уход из Театра Вампиров. По рукам ходила фляга с раздобытым деликатесом - кровью королевской фрейлины, которую раздобыл красавчик Бенедикт. Жан-Жак травил байки из адвокатской конторы, где он ишачил до того, как нарвался на необычного клиента и получил бессмертие. Арман в очередной раз нагнулся, чтобы приласкать льнущую к нему Селесту, когда дверь распахнулась и наше идиллическое суаре прервал мокрый и растрёпанный Сантьяго. - Ну что, богема, сидите? Чаевничаете? - Можно и так сказать. - Арман мягко засмеялся и взял у Бенедикта флягу. - Присоединяйся. Сантьяго не обратил на приглашение никакого внимания. - В городе чужак, дамы и господа. Я видел его вчера в центре. Он занял комнаты в самом дорогом отеле. С ним малявка, такая же древняя, как и он. И, если только бродягу Сантьяго не подвело чутьё, они приехали из Америки! Арман уронил флягу. Густая кровь потекла по персидскому ковру. - Будь я проклят, если это не… Я интуитивно напрягла уши. Я так редко видела Армана взволнованным, что к причине его страха явно стоило прислушаться. - Надо выяснить, кто это, - заявила Селеста. Она, как и я, почуяла неладное. Эта женская способность остаётся универсальной даже после остановки сердца. Сантьяго нехорошо усмехнулся. - Не занимай этим свою головку, Селеста, а не то опять впадёшь в меланхолию и нам придётся прибирать за тобой по всему городу. Я сам нанесу новичку дружеский визит. - Он щёлкнул пальцами и я послушно поднялась с кресла. - Ну что, Джиджи? Хочешь посмотреть на - ха! - почти живого американца?