La Petite Corbeau

Рекомендуется к прослушиванию: Tori Amos - Raspberry Swirl Dan Auerbach - The Prowl Nouvelle Vague - The Killing Moon Лазорево брезжит ранний майский вечер. Театр Вампиров окутала сонная тишина, и лишь мы с Сантьяго встаем спозаранку. Любовничек ловко орудует бритвой, я впопыхах натягиваю чулки. Мне вспоминается давно забытое стыдливое ощущение несделанной домашней работы и неизбежного опоздания к первому уроку. - Зачем мы так торопимся, Санти? На моей памяти ты никогда не поднимался раньше семи, а сейчас пробило четверть шестого. - Этот щепетильный янки встаёт с первыми петухами. Если мы выйдем с небольшим опозданием - например, как сейчас - у него будет самый разгар охоты. И тогда никто не помешает мне порезвиться в его красивых комнатках. Я застегиваю жемчужные пуговицы на блузке и быстро провожу щёткой по волосам, напоследок бросая взгляд в тусклое зеркало. Собравшийся за пять минут Сантьяго раздраженно щёлкает пальцами и я выскальзываю за ним в темный коридор. - Можно вопрос? - Можно, но ответов я не обещаю. - Зачем тебе я? Не притворяйся, что хочешь показать мне что-то новенькое. Молчание, ненавистное, скрытное молчание. Мы выходим из театра через чёрный ход. Карета уже дожидается нас, и холёные кони нетерпеливо вгрызаются в тугие узды. Сантьяго распахивает передо мной резную дверцу. Я мешкаю, за что получаю звонкий ободряющий шлепок по заду. - Шевелись, Джиджи. Время не ждёт. Я ёрзаю на пыльном сиденьи. Слева от меня бархатная обивка попрана подозрительными темными пятнами, и я в приступе брезгливости жмусь к стенке. - Неужели ты сама не догадалась? Ты пришла с каторги, малыш.- Сантьяго говорит с такой нежностью только тогда, когда вспоминает о моем уголовном прошлом. - Ты как никто умеешь стоять на стреме. Он подмигивает мне из полумрака. Кучер звонко щелкает бичом, сипло кашляя, и карета трогается. - Твоя задача проста. Подежурь немного у входа в гостиницу, пока я буду на разведке. Зачем тебе подмога? Ты что, сам не справишься с янки? - Еще чего. - Сантьяго скалится в предвкушении хорошей драки. - Была бы моя воля, я бы сломал этого американца пополам, как сухую ветку. Но, видишь ли, Арман хочет поиграть во взрослого дядю. Велел быть скрытным и дипломатичным. Мимо плывут ювелирные витрины, проносятся косяки разодетых аристократов. Мы направляемся в самое утопающее в роскоши сердце Парижа. - А может, сделаем наоборот? Ты постой на стреме, а я проверю комнаты. - Мне совершенно не улыбается красоваться у входа в роскошные апартаменты на виду у жандармов. Мало ли кому из них взбредет в голову поинтересоваться, как живется на свободе Циррозной Джиджи. Сантьяго достает из рукава нож, любовно поигрывает им, безмолвно восхищается игрой вечернего света на хищном лезвии. Я достаточно хорошо знаю премьера, чтобы определить, что он в отличном настроении. - Я ведь даже не знаю, как он выглядит, - напираю я. - У него же на лбу не написано, что он янки. - Не написано. - Сантьяго ловко подбрасывает нож и сразу же ловит. - Но я полагаю, что твоих мозгов хватит на то, чтобы опознать вампира среди человеческого стада. Я чувствую, как мои щеки заливает густая краска, стыд невысказанного секрета. - Боишься, Джиджи? Или хочешь сбежать? Я медленно качаю головой. - И правильно. Потому что пока вся труппа пьёт от тебя три раза в неделю, далеко ты не уйдешь. Я найду тебя быстро, Джиджи. И буду очень-очень зол. Я смотрю в покрытый истершимся ковром пол и понимаю, что надо сдаваться. Навряд ли Сантьяго будет копаться в комнатах янки часами. А помаяться пятнадцать минут - не смертельно. - Не куксись, Джиджи. - Сантьяго жизнеутверждающе хлопает меня по коленке. - Мы, бессмертные, склочный народ. Если чужак вернётся раньше времени и наткнётся на прохлаждающегося у входа вампира, будет драка. А ты там будешь как рыба в воде. Знаменитая актриса, ждущая свидания у театра, не удивит ни портье, ни прохожих, ни его самого. Меня разбирает смех. - Знаменитая актриса! Да меня ещё осенью выгнала взашей хозяйка гостиницы, где клопов больше, чем посетителей! - Времена меняются, Джиджи. Этот город часто молится на тех, кто вчера сносил плевки. Теперь ты не воровка, а деятель эмансипированного искусства. Сантьяго ловко поднимается и подсаживается ко мне, берет мое смеющееся лицо в алебастровые ладони. - Но для меня ты навсегда останешься маленькой мокрой вороной, прилетевшей ночевать в мое гнездо. Он трется щекой о мою щеку. У меня внутри все замирает от внезапной и долгожданной ласки. - А ты - навсегда мой бродяга Сантьяго. Мы приникаем друг к другу в укромном, почти протестантском, но необыкновенно протяжённом и ласковом поцелуе. Он необыкновенно нежен, настолько нежен, что я почти не чувствую прикосновения его клыков к своим губам. Холод его уст беспокоит меня не больше, чем шуршащий по мостовой крупный дождь. - Ты сделаешь это для меня, Джиджи, любимая? - Сантьяго целует меня в закрытые от блаженства веки. - Сыграешь одну-единственную роль? - Конечно, Санти. - Я горько вздыхаю и обнимаю его за плечи. Поганый испанец вычислил, насколько легко можно манипулировать мной. - Только прошу тебя, постарайся побыстрее. - Я справлюсь до того, как ты успеешь по мне соскучиться. Обещаю. - Сантьяго довольно ухмыляется и откидывается назад на сиденьи, закидывая ногу на ногу. Он распахивает пыльную занавесь на окне кареты. Мы приближаемся к самому блистающему сердцу Парижа, гулко бьющемуся в пьяном экстазе. Здесь строятся самые роскошные гостиницы и продаются ожерелья и браслеты, стоящие целое состояние. Тут кладут записки в глубокое декольте самые желанные женщины, в то время как у их ног истекают слюной самые влиятельные мужчины. Здесь труппа Театра Вампиров отлавливает самых лакомых жертв, и здесь незваный янки пробует на вкус наш город любви. - Джиджи Этьеван и Сантьяго! Смотрите! Актеры из Театра Вампиров! - Несколько молодых людей, курящих сигары на сверкающем бульваре, машут мне. Я равнодушно перемещаюсь вглубь кареты. - Ты прячешься. - Сантьяго салютует из окна белоснежной рукой, вызывая восторженный рёв и всплеск женского визга. - Привыкай к своей новой власти, маленькая ворона. Смотри, что произойдёт с ними от одной твоей улыбки. Я робко пересаживаюсь к окну, отодвигаю занавеску, медленно, словно крышку гроба. Бульвар взрывается от свиста и криков экстаза. В воздух летят шляпы и фуражки. Кажется, что карета вот-вот слетит с колёс от грохота аплодисментов. - Мадемуазель Джиджи! Взгляните на меня, один разок! - Я готов отдать жизнь за твой танец, Саломея! Viva Gigi! - Да здравствует куртизанка смерти! Я словно пьянею, меня кружит в калейдоскопе их счастливых и бесхитростных розовых лиц, качает на волне их обожания. Я улыбаюсь, открыто и искренне, потому что знаю, что они любят даже щель между моими передними зубами. Я машу им рукой, потому что им наплевать, что мои ладони огрубели после трёх лет каторги. Пусть уже неисчислимый Бонапарт пухнет от важности в своих президентских апартаментах. Ведь сейчас все эти парижане знают, кто их настоящая принцесса. Я во всю глотку хохочу над собственным тщеславием и, задернув занавеску обратно, усаживаюсь к Сантьяго на колени, обвиваю его шею руками. - Ты прав, Санти. Что мне сделает этот янки? Если будет надо, эти люди порвут его на части, прежде чем он успеет приблизиться ко мне. Но учти, за это сегодня вечером ты должен быть со мною особенно ласков. Сантьяго зарывается лицом в ложбинку между моими грудьми и урчит от нетерпения. - Будет сделано, guapa.* Карета едет дальше по направлению к Гран-Бульвару, и до того, как вороные скакуны замедляются у белокаменного входа в роскошную гостиницу, испарившийся у меня под юбкой Сантьяго ухитряется довести меня до очередного оргазма; и даже не вытирает блестящей от мускуса руки, прежде чем затянуть ее в так хорошо знакомую мне чёрную воровскую перчатку. *** Сантьяго выходит из кареты первым и подаёт мне руку. Я подбираю юбки и аккуратно ступаю на мокрую брусчатку. В воздухе блуждают майские ароматы, мое тело звенит от недавней любви. Встреча с бессмертным янки больше не пугает, а кажется изысканным приключением. - Видишь темные окна? - Сантьяго указывает наверх пальцем. Действительно, в ряде ярко освещённых балконов, где лениво курят несколько господ, зияет прореха. - Он ушёл, как мы с тобой и предполагали. - В последнее время он начал говорить о нас от первого лица, как будто мы автоматически думали об одном и том же. - Ты поднимешься к нему по пожарной лестнице? - Ещё чего! Буду я марать свою прекрасную сорочку сажей. - Сантьяго легко запрыгивает на подмостки кареты, а с них - на крышу. Низко присев и сосредоточенно сузив чёрные глаза, он взмывает вверх, ловко цепляясь за балкон второго этажа, искусно прячась в тени резных барельефов. Темные апартаменты янки прямо над ним - можно легко подтянуться на руках. - Вот как это делается, Джиджи. Я смеюсь, восторженно задрав голову. Сколько не живи с бессмертным в одной комнате, а подобные выкрутасы никогда не перестают впечатлять. - Мне бы такие навыки пару месяцев назад. - Ещё не вечер. - Сантьяго подмигивает мне и легко перелезает через балкон янки. - Может, когда-нибудь буду в хорошем настроении, тогда и научу тебя всему, что умею сам. А пока стой на стреме, Джиджи. - А вдруг он меня похитит? - Я развязно облокачиваюсь на карету и хлопаю ресницами. Мне нравится чувствовать себя заправской кокеткой. - Тогда бродяга Сантьяго придёт и покажет плохому мальчику, что бывает с теми, кто ворует чужие конфеты. - Премьер ловко вскрывает балконную дверь лезвием ножа. - Не дрейфь, Джиджи, стой у входа. Тебя ждут поклонники. Сантьяго бесшумно распахивает дверь и сливается с мраком, исчезая в чужих покоях. Я остаюсь стоять одна у кареты. Незапертая, не сжигаемая заживо дюжиной жадных глаз. Абсолютно свободная впервые за долгие месяцы. Сейчас у меня по-настоящему появился шанс драпануть - но я понимаю, что не смогу. Слишком сильно малокровие разъело мои жилы; я не смогу пробежать и пары кварталов, прежде чем свалиться в обморок. Но малокровие - не главная причина. В нем себе легко признаться; я не виновата в том, что для Армана естественно замучить смертную актрису до смерти. Но я понимаю, что в первую очередь я не могу покинуть Сантьяго. Я не могу без любви, без неё я засыхаю и гнию, как роза, затоптанная солдатским сапогом. А Сантьяго любит меня. По-своему, но любит. Любит странно, путаясь в собственных пылких страстях, не понимая, хочет ли он жениться на мне или же разорвать меня на части - но любит. Я все-таки добилась своего, но вместо власти и обратного билета в человеческую жизнь получила привязанность к собственному мучителю, настолько крепкую, что прервать ее - все равно что пытаться отделить голыми руками пуповину. С берегов Сены дует сырой ветер и я зябко кутаюсь в шаль, подхожу ближе ко входу, где горячо пылают зазывающие богатых путников факелы. Почему вдруг я вспомнила Сену? Почему одна мысль о нашей широкой и красивой реке пробирает меня до костей, крепче любого ветра? Я встаю поближе к огню и прикуриваю от открытого пламени. Я не уверена, что так делать разрешено и косо вглядываюсь в охранника в парадной ливрее - но вместо того, чтобы крикнуть мне «брысь», как дворовой кошке, охранник спешит ко мне и просит расписаться на маленькой записной книжке, и футы-нуты, у мадемуазель голые плечи, не принести ли мадемуазель пальто, не желает ли она бокал вина, не угодно ли мадемуазель подождать своих друзей внутри? Знал бы ты, какие у мадемуазель друзья, думаю я, и ставлю в записную книжку замысловатый росчерк, который Сантьяго заставлял меня тренировать несколько недель кряду, и который все равно выходит кривоватым из-за трясущихся рук. Мы с охранником мило болтаем. С балкона не доносится не звука, Сантьяго работает чисто. Янки поблизости и не пахнет. Вокруг от меня одни смертные богачи, изнеженные, ленивые, легкая и вкусная добыча для вампиров - или воров. Думать, что между мной и Сантьяго не так уж много различий, одновременно противно и захватывающе. Мы оба живем за счёт других, только вот делаем это немного по-разному. Со стороны улицы раздаётся приветственный свист. К охраннику подходят двое жандармов. Один - молодой, черноволосый и курчавый. Другой - крепкий и кряжистый, с седыми висками и тяжёлыми веками, из под которых виднеются равнодушные голубые глаза. Мое сердце встаёт в горле разбухшим комом. - Салют, братишка! Чем занят? - Кряжистый дружески хлопает охранника по плечу. - Мадемуазель, - молодой учтиво касается края фуражки кончиками пальцев. Мой взгляд мечется с одного лица на другое. Черты сливаются в одно. Я не могу понять, старые ли это знакомые, или просто двое случайных жандармов, не виноватых ни в чем, кроме того, что однажды надели форменные кители и дали клятву мучить и унижать нас, бедняков. - Мадемуазель, добрый вечер. - Кряжистый целует мне руку, губы у него мокрые, как у слюнявого пса. Его голос долетает до меня как сквозь вату, я не могу различить, тот ли же прокуренный баритон напряжённо пыхтел мне в ухо, навалившись всем весом на мое невинное тело. - А вы ведь актриса, да? - Можно и так сказать. - Я чудом сохраняю спокойствие. - Да, точно, я видел вас в театре на бульваре Тампль. - Кряжистый восхищённо смотрит мне в лицо, молодой равнодушно облокачивается о колонну. - Все думал, откуда мне знакомо ваше лицо? Я вымученно улыбаюсь и пытаюсь наскоро придумать отмазку, чтобы вернуться в карету и продолжить наблюдение оттуда. - Должно быть, вы очень известны. - Молодой закуривает и приближается. - Я не хожу в театр. А вас все равно где-то видел. - Может, вы обознались. - В голове истошно вопит сирена, ноги напрягаются, готовясь к погоне. - И голос ваш мне знаком. - Молодой встаёт почти вплотную ко мне, пытливо смотрит в глаза. - Скажите ещё что-нибудь. - Довольно, сержант. - Кряжистый качает головой. - Не беспокой мадемуазель своими расспросами. - Как скажете, полковник. - Я была бы рада поболтать ещё, господа. Но меня ждут в «Красной Мельнице», - выпаливаю я первое, что приходит в голову. Мое обычное остроумие отмерло. - Если захотите продолжать разговор - приходите туда. Я позорно сбегаю вниз по ступенькам и, настолько быстро, насколько позволяет мое новое достоинство, спешу мимо входа, мимо кареты, в раскрытый зев подворотни, вдыхаю запах табака и пота, словно аромат родного дома. - Куртизанка. Причём такая, что нам всем троим не по карману, - доносятся мне вслед обрывки разговора. - Ну тогда ясно, откуда Сержант ее знает. Он очень ответственно подошёл к заданию уменьшить проституцию и со всеми путанами познакомился лично. Мне уже спокойнее. Здесь, в приюте бродяг, я знаю, как защищаться. В светских кругах же я беспомощна. Мне становится жалко богатых девушек, которым ежедневно приходится терпеть то, как отцы и мужья выставляют их напоказ, словно чистокровных лошадей, притворяться, что они не замечают похоти в льстивых голосах. Меня, по крайней мере, социальные нормы ни к чему не обязывают. В случае чего я всегда могу как следует поколотить. Или могла когда-то, до того, как позволила бессмертной богеме сделать из себя левретку. Боже, Джиджи, во что ты превратилась?.. Жгучие слёзы наступают на глаза, и я не пытаюсь их сдерживать. Я тихо плачу, прислонившись щекой к плесневелой стене, изредка утирая лицо шалью, чтобы не ослепнуть от рыданий. Меня немного отпускает, и я нашариваю в кармане папиросы, чтобы едким дымом вытравить из души горечь. - Мисс? Я замираю. Очередной всхлип умирает, толком не сорвавшись с губ. - Excusse-moi… мадемуазель. Вы в порядке? Хорошо одетый господин заглядывает в подворотню со стороны улицы. Нестриженые русые волосы струятся по его плечам, на его губах ещё осталась трогательная детская припухлость. Я не могу определить, сколько ему лет, как ни стараюсь. - Да. - Я вдыхаю дым и хлюпаю носом настолько жизнеутверждающе, насколько это возможно. - Но вы плачете, - подмечает франт. - Ерунда. - Я затягиваюсь и нагловато смотрю в глаза незнакомца. Что-то в его осанке, в выражении его мальчишеских губ выбивается из общей, внушающей доверие картины. Женщины часто плачут. - Я тоже иногда плачу, - простодушно подхватывает незнакомец. - Но я ведь не женщина. Я усмехаюсь. Детская непосредственность франта пленяет. - Я плачу потому, что я несчастен. Вы, наверное, тоже несчастливы, ми… мадемуазель. - Нет, мсье. - Я тепло улыбаюсь франту и он подходит ближе, встаёт рядом со мной, словно греясь огоньком моей сигареты. - Я просто глупая девчонка, плачущая по пустякам. - Не надо так про себя. Уважайте своё горе. - Незнакомец кладёт на мою руку затянутую в белую перчатку ладонь. - Не надо учить меня жить, мсье. - Я выдыхаю дым в лицо франту, и он послушно открывает навстречу губы, глотая лиловый туман. - Лучше попытайтесь меня отвлечь. - Вы ведь парижанка? - Я утвердительно киваю. - Я приезжий. Покажите мне город. - Начнем с низов. - Я стряхиваю пепел с сигареты и делаю широкий жест рукой, предлагая франту оценить царящий вокруг смрад. - Это типичная парижская подворотня с типичной блядью, которая курит типичные папиросы, а рядом с нами не менее типичный, но страшно дорогой Гран-Бульвар… Пальцы франта крепче смыкаются на моей руке. В его зрачках на секунду мелькает старый зелёный сполох, и, внезапно осознав просачивающийся через шёлк перчатки сырой холод, я понимаю, как же сильно я в этот раз лажанулась. - Вы не поняли, мадемуазель. Вам даже не придётся рассказывать и таскать меня по улицам. Я сделаю все сам. И выпью ваш город вместе с вашей кровью. Я делаю резкий рывок в сторону, пытаюсь высвободить руку из клещей франта, но тот крепко держит меня. Я отчаянно пинаю его каблуком по голени, но он словно не замечает ударов и одним толчком в грудь сшибает меня с ног. Дыхание рвёт грудь в клочья. В ушах ревут остатки крови. - Не сопротивляйся, бедное мое дитя. Бедная моя малютка, - шепчет незнакомец, опускаясь рядом со мной в грязь. - Я успокою твою печаль. Я чувствую, как земля уходит из-под ног. Незнакомец одной рукой прижимает меня к стене, ослабляя другой мой корсет, втаптывает ботинком в грязь мою соскользнувшую с плеч ангорскую шаль. - Помогите! - Я ору что есть мочи, но ладонь в белой перчатке зажимает мне рот. - Ты все равно умираешь, дитя мое. В тебе совсем мало крови. Я еле слышу, как она течет. - Незнакомец целует меня в шею, укромно, почти что робко. - Но твой удивительный запах не портит даже чахотка. Тело прошивает могильный холод и я замираю. Рука, тянущаяся вырвать у незнакомца клок волос, беспомощно повисает. Моя болезнь - никакое не малокровие, которое можно вылечить за неделю на теплых водах. Чахотка. Я смертельно больна - и ни Арман, ни Сантьяго ничего не сказали мне. - Не бойся. Я живу вечно. И твоя красота будет жить вечно вместе со мной. Может быть, это зачтется мне когда-нибудь в аду. Незнакомец вгрызается в меня, начинает самозабвенно пить, и я понимаю, что то, чем занимались актеры из Театра Вампиров - это еще цветочки. Они демонстрировали поразительную сдержанность, смаковали кровь крохотными глоточками, чтобы у меня оставались силы для поклонов и выхода на бис. У незнакомца же нет никакого стимула себя ограничивать. Он пьет от меня жадно, не отрываясь. Хребет сводит от сосущей боли, сердце мучительно колотится, и я начинаю терять сознание. - Пожалуйста… - шепчу я наконец, обращаясь то ли к склонившемуся надо мной вампиру, то ли к сонным сумеречным звездам, видным на краешке неба. Незнакомец отрывается от моей шеи, и я чувствую, как вниз по коже вьется горячая струя. Он нежно целует меня в щеку окровавленными губами, клеймит меня своим грешным ртом. Он словно пьян, он напевает незатейливую песенку на незнакомом диалекте, как будто я - испуганный ребенок, которого он пытается убаюкать. - Galine, galo, galine, galo, mon petit bebe, galine, galo, galo, tu vas dormir… ** Он снова приникает ко мне. Я крепче обхватываю его руками за шею, пачкая его рубашку кровью и слезами. Я мысленно прощаюсь со всеми, кого знала, посылаю последние поцелуи своим забытым друзьям, врагам, и зрителям. Я принимаю несущуюся ко мне на всех парусах смерть. По крайней мере, это лучше, чем истаять в изысканном рабстве Армана. Незнакомец ухитрился появиться в правильный миг, в последний миг моей свободы. - Американец? Ведь ты американец? - шепчу я ослабевшими губами. Он тихо смеётся сквозь переполненный кровью рот. - Да, я приехал из Нового Орлеана. - Я давно тебя ждала. Мы все тебя ждали, чтобы ты хоть что-нибудь изменил в нашем постылом Театре Вампиров. Я закрываю глаза и обмякаю в руках незнакомца, чувствуя, как по капле из меня вытекают моя боль, моя страсть, мои мечты и грехи. Гул крови потихоньку превращается в размеренный плеск широкой и гордой реки. Лицо Тин-Тина выныривает рядом со мной из темноты, узкое и болезненно бледное, его губы беззвучно шевелятся, как будто он говорит сквозь воду. Я пытаюсь разобрать его слова, и подаюсь ближе, и наконец бегу к нему быстрее и быстрее, несмотря на то, что каблуки увязают в иле, бегу, оставляя за собой шум и ярость, оставляя позади все. * guapa - красавица (исп.) ** слова старой креольской колыбельной.