Кукла

Кофе с утра, горький, без сахара и молока. Душ, горячий, до покраснения кожи. Вечный недосып, синяки под глазами. Помада. Тени. Пудра. Привычное утро Талии Грейс заиграло новыми красками — она опоздала домой. Дон Стилл прождал девушку под ее окном пятнадцать минут. Его портфель где только ни побывал, пару раз психолог даже кинул камень в окно Талии, как какой-нибудь неопытный школьник, ждущий девушку на свидание. Но потом мужчина решил, что девушка в кои-то веки осталась ночевать дома, и с портфелем подмышку пошел на работу. Грейс с куклой приплелась только через десять минут после его ухода. Она еще за два квартала понимала, что опаздывала, и прекрасно знала, что может подумать мистер Стилл, как и то, что он почти наверняка сразу пошел на работу. Поэтому еще те два квартала назад она сбавила скорость и пошла как обычно, медленно, озираясь по сторонам, при отблеске красного по привычке прячась в ближайший переулок. Оказавшись под домом, Талия села на вторую ступеньку и посадила рядом с собой куклу. Панель над соседним магазином гласила «5.25 a.m.», красные цифры ярко выделялись во всей этой уныло серой обстановке. Район частных домов был как-то странно вбит в лабиринт многоэтажек. Около двадцати одно-двухэтажных домов были расположены ровным квадратом, и дом семьи Теннеров стоял на «окраине» этого квадрата. Дальше начинались супермаркеты, Старбаксы, частные ларьки и бесконечный лабиринт девятиэтажных зданий, из-за которых не было видно солнца. Талия еще помнила время, когда вместо этих дылд стояли ровные, аккуратные двухэтажные дома, когда ты знал всех, кто жил на твоей стороне улицы, а детские площадки не были заключены в бетонные тюрьмы, а были на заднем дворе у каждой семьи. Она помнила время, когда до этого довольно маленького городка не добрался, так называемый, прогресс. Талия с грустью оглядела унылые дома, которые маляры пытались исправить яркими цветами, но получились лишь высоченные размалеванные пустышки. Перевела взгляд на открытое окно. Пытаться залезть самостоятельно не имело смысла, потому что в памяти была еще свежа попытка двух летней давности это сделать. Тогда Талия отделалась переломом руки и ей пришлось выставить себя лунатиком, якобы она выпала из окна и так удачно приземлилась на руку, а не сломала себе шею, как и должно было быть. Поэтому девушка со вздохом встала и спустилась со ступеней, потом засунула руку в совершенно неприметную маленькую дырочку под лестницей и нащупала ключик. Софи всегда оставляла в этом тайнике запасной, так как имела привычку оставлять свои ключи в рабочем фартуке. Через пару минут замок щелкнул, и дверь бесшумно отворилась. В доме было темно и тихо, а еще до сих пор пахло ужином — запеченной курицей. «Видимо, у Софи не сработал будильник,» — подумала Грейс, когда аккуратно проходила мимо кухни и поднималась по лестнице на второй этаж. Пятая ступенька иногда скрипела, и Талия успела ее перешагнуть от греха подальше. Она знала, что у мистера Теннера часто была бессонница. Он порой вставал среди ночи, запирался в своем кабинете и не выходил оттуда, пока наконец его жена не замечала пропажи и не находила его, спавшим на стопке, очевидно, важных бумаг. Прокрадываясь мимо дверей на втором этаже, Грейс скользила свободной рукой по стене, чтобы случайно не врезаться в нее и не разбить куклу. Отрывая дверь в свою комнату, она еще раз прокляла скрипучие петли и скрылась в маленькой комнатке с заклеенными чем только можно обоями. Талия успела стянуть красную клетчатую рубашку, платье с блестящими пайетками под ней и высокие черные сапоги, когда в дверь постучали. «Кого-то разбудила,» — подумала Грейс и быстро подбежала к столу, нарыла там влажные салфетки и, вытащив одну, начала лихорадочно стирать макияж с глаз. Потом бросила салфетку с только что снятой одеждой под стол и надела через голову голубую ночную рубашку, которая специально была приготовлена на такой случай и висела на стуле. Все это сопровождалось тихим шуршанием и беззвучными матами Талии. Когда щелкнул замок и дверь приоткрылась, в коридоре показалась заспанная голова с черной шевелюрой. По другую сторону стояла Софи в джинсах и заправленной в них рубашке какого-то светлого цвета: то ли белой, то ли голубой. — Доброе… — Талия показушно глянула через плечо на часы на прикроватной тумбочке. — Утро. — Доброе. Я слышала ты уже проснулась, — как всегда вежливо произнесла мачеха. — Поможешь мне сделать уборку до работы? — девушка неопределенно дернула плечами. Убираться в полшестого утра было довольно странно. — Отлично. Переодевайся, жду тебя внизу. Потом Софи развернулась и пошла вперед по коридору. Она была такого же невысокого роста, как и Талия, но не выглядела со спины ребенком, не то что Грейс. Скорее напоминала молодую девушку, в свои почти сорок лет, с твердой походкой, расправленными плечами и уверенностью в себе и своем месте в этом мире. Жаль того же нельзя было сказать о Талии Грейс. Талия закрыла дверь и, облокотившись на нее, сползла в низ. Так просчитаться. Как она могла так просчитаться? Не маленькая ведь уже, а все еще совершала такие глупые ошибки. Причина появления Софи на ее пороге была очевидна даже ребенку. Она услышала, как Талия пробиралась рано утром по дому, и очевидно смогла сложить два и два, понять, что дома та не ночевала. Прикрыв глаза, она так и просидела с куклой между ног около пяти минут, потом вдохнула и встала. Еще через пять она уже спускалась вниз в джинсах с одной дыркой на коленке и в серой кофте с длинными рукавами. На руках неизменно сидела Мэри, а отросшие волосы были заплетены в косу. Последний раз так опрятно Талия выглядела два года назад, когда семья Теннеров только принимала брата и сестру в свои ряды. Тогда Адад попросил Грейс вести себя прилично для ее же блага, ведь если попадется хорошая семья, которой ты понравишься, то кроме относительной свободы можно еще и получить надежду оставить Систему в прошлом, как страшный сон. На кухне теперь горел свет, а Софи доставала из коморки за лестницей тряпки для пыли и моющие средства для окон. Талия усадила куклу среди подушек на диван, а сама пошла набирать воду для мытья полов. Начали работу они в тишине: Софи принялась мыть окна, а Грейс стирать с полок, телевизора и тумбочек на кухонной части пыль. — Знаешь, Талия, я пыталась делать все, чтобы тебе было хорошо здесь, — Софи старательно вытирала газетой окно. — Я не ограничивала тебя ни в чем и, если честно, не хочу этого делать. Ты девушка свободолюбивая, самостоятельная, и я это понимаю и с какой-то стороны даже поощряю. Но в последнее время на тебя слишком часто жалуются учителя, ты ссоришься в школе с учениками, а сегодня тебя оставили на отработку и за что? За драку с одноклассницей, — Софи остановилась и уперлась локтем в только что вымытую прозрачную поверхность. Талия поджала губы, продолжая вытирать пыль. Это даже дракой нельзя было назвать. Дэр попыталась оттолкнуть ее в сторону, проходя в класс, но вместо этого сама полетела на пол прямо под ноги учителю английской литературы. — Я понимаю, что ты не привыкла жить в семье, что тебя много швыряли из школы в школу, из семьи в семью, и я ни в коем случае не прошу тебя звать меня «мамой», просто… — женщина провела рукой по волосам и тихо засмеялась. Она неожиданно поняла, что натирала этот кусочек окна уже намного дольше, чем того требовалось. — Я не знаю. Я не знаю, что с тобой делать. С твоим братом проще. Ему говоришь, объясняешь — и он делает, а ты только делаешь вид, что услышала, а на самом деле остаешься сама себе на уме, — миссис Теннер замолчала, догадываясь, что перегнула, сравнивая ее с братом, а Талия к тому моменту уже вытерла всю пыль и остановилась. — Знаете, Софи, — Грейс отряхнула рукава кофты, а мачеха начала еще больше корить себя за неосторожность. Такие разговоры были у них не часто, но и тогда Талия всегда молчала, изредка кивая и вежливо улыбаясь, чтобы от нее побыстрее отстали. — Меня много раз приглашали на точно такие же разговоры, — правда, слово-в-слово, — и все они заканчивались одним и тем же: мне сообщали, что завтра за мной приедут и заберут обратно в приют. Поэтому если вы меня решили сдать, то лучше прямо так и сказать, — девушка прошлась языком по зубам. «Голос не дрожит, совсем нет. Или ты очень качественно пытаешься себя в этом убедить.» — Нет, Талия, все не так, — еле заметный вздох еле заметного облегчения. — Я просто хочу, чтобы ты поняла, что я пытаюсь до тебя донести, — Софи развернулась к приемной дочери, но та продолжала стоять к ней вполоборота напротив кухонных шкафов. Женщина заметила, как дернулись ее губы в усмешке, и громко вздохнула, но уже отнюдь не от облегчения. — Впредь прошу не закрывать дверь в комнату, поскольку мне не хочется искать дубликат ключа, заряжать телефон и после девяти вечера и до шести утра быть дома. А еще ходить в школу в соответствующей форме, — Талия поджала губы, но все же развернулась к мачехе с коротким кивком. Та ответила ей тем же и бросила смятую газету, которой мыла окно, в кучку точно таких же, лежавших на полу возле телевизора. — Вот и отлично. Закончишь уборку? А я тогда пошла на работу. — Хорошо, — вновь кивнула Грейс. — Пока, — бросила Софи, захлопывая входную дверь, а Талия пошла в чулан под лестницей за половой тряпкой. Потом она притащила из ванной ведро с водой, окунула в него бывшую футболку мистера Теннера и, начиная с кухни, начала мыть полы. На улице раза три просигналили — этот маленький городок медленно просыпался. В окна пару раз пытался залететь голубь, принести какую-то весть, но девушка, так старательно пытавшаяся оттереть старое пятно от чего-то черного, не замечала ничего вокруг, кроме этого пятна. И наконец стеклянную тишину дома разбил гневный возглас. — К черту! — Талия поднялась с колен и бросила тряпку в ведро, немного мутной жидкости выплеснулось на паркет. — К черту, — повторила она чуть тише. Последние несколько минут внутри нее проходила… не война, скорее дискуссия. Одна часть понимала, как выглядели со стороны возвращения неизвестно откуда в полшестого утра, драка в школе и споры с учителями. Эта маленькая девочка внутри не хотела ссоры с новой и самой долгопродержавшейся семьей. Но вторая ее часть — Системная девчонка с двенадцатью татуировками на шее, — отказывалась подчиняться. Кто эти люди ей такие, что ради них она должна изменятся? Чем они отличаются от двенадцати других? Тем, что долго терпят ее? Нет, скорее это не милосердие, а глупость. Тем, что взяли с братом? Да он бы без нее и не ушел, так что с их стороны это отнюдь не стремление сохранить «целостность семьи». Это просто прихоть. Они захотели хорошенького белобрысого мальчишку, который хорошо учился в школе, вежливо общался со старшими и вообще подавал надежды на успешное будущее — они решили проблему по его получению. Она, Талия Грейс, была всего лишь самым быстрым путем решения этой проблемы, не более. Через полчаса проснулись мистер Теннер и Джейсон. Талия разогрела им завтрак, оставленный Софи и распределенный по контейнерам, на каждом из которых было написано имя члена семьи. Старший Грейс быстро справился со своим и, попрощавшись с отчимом, шепнул Талии, что загружала посудомоечную машину: — Что за хрень опять случилась? В обеденный перерыв позвони, — и ушел в колледж дальше изучать права и обязанности граждан Соединенных Штатов Америки. Джаред попросил падчерицу зайти на почту и забрать подарок для жены — у той скоро был день рождения, — и ушел на работу. Захлопнув за ним дверь, Талия, перепрыгивая ступеньки, вбежала по лестнице на второй этаж. Она катастрофически опаздывала в школу. В комнате ее в то утро поселился бардак, и девушка чуть не застонала. Из-за этой импровизированной уборки-лекции-наказания она не успела нормально убрать комнату, единственное место, где она чувствовала себя более-менее как дома, и ее это ужасно злило. Это помещение было обустроено ею точь-в-точь детской Талии и Джейсона в их старом доме, в их родном доме. Хотя Грейс и старалась жить настоящим, но прошлое яро держалось за нее, и его было не отцепить. И чего таить, порой она сама протягивала ему руку и приводила в свое настоящее. Наконец Талия переоделась в обычное приталенное черное платье без рукавов, заканчивавшееся на ладонь ниже кружева чулок, сверху накинула белое болеро с длинными рукавами, дабы скрыть свои шрамы, и в этот раз повесила на шею лишь три цепочки, одну из них с кулоном-пентаграммой. На ноги, как обычно, натянула сапоги, коих она в свое время в сэконд-хэнде накупила просто кучу, — сегодня выбор пал на черные, немного выше щиколоток, с цепочками, покрашенными в разные цвета краской из баллончика. Покрашены они были еще во времена прошлой семьи, поэтому во многих местах краска уже заметно слезла. Талия пулей вылетела из дома, едва не забыв закрыть его, и побежала к остановке, которая находилась на другой стороне «квадрата» частных домов. На улице было уже не так жарко, как в самом начале учебного года, тем более в тот день передавали дождь, поэтому большинство людей были одеты в джинсы, разноцветные футболки и олимпийки. Видимо не всем везло также учиться шесть дней в неделю и иметь всего один выходной от этого ада. Хотя в субботу ставили только выбранные дополнительные факультативы, из-за нехватки преподавателей и часов в неделе, так что, по сути, сама Грейс и была виновата в этом аду. Прибежала Талия вовремя, автобус еще стоял на остановке, но светофор сломался и плотный поток машин не давал девушке перейти дорогу. А когда одна легковушка заметила бедную, уже выходившую из себя брюнетку и остановилась, автобус уже двинулся дальше. — Стой! Стой, сукин сын! — Грейс перебежала дорогу и остановилась возле сломанного светофора, крича автобусу в след. — Стой! — она нагнулась подобрала камень и кинула его в автобус, отъехавший от нее на десяток метров, и, конечно, не попала. — Ну и поцелуй меня в зад! Грейс села на лавочку на остановке и уткнулась кукле в волосы. Ждать следующий автобус было уже бесполезно — он прибыл бы только через полчаса, ровно по расписанию. Путь пушком составлял около сорока минут, а урок у Талии начинался через пятнадцать. Размяв шею, она поднялась и пошла вдоль дороги. Мало кто знал, что кроется за стенами средней школы маленького городка штата Монтана. В эту школу редко принимают других учеников, кроме тех, кто учился с самого начала. Это никакая не государственная организация. Школу эту основали в середине прошлого века на месте старого металлургического завода. Принимали в основном детей архитекторов, адвокатов, но заведение не было таким престижным и в нем редко учились дети спортсменов или местных знаменитостей. Школа для детей среднего класса — не заоблачно богатых, но и не бедных. Что же касается содержимого — там все сложно. Дети делятся на группки, воюют между собой, занимаются сексом в подсобке, как и в любой другой школе. Но можно ли в любой другой школе увидеть подвал, соединенный почти с каждым кабинетом, толстые стены, в которых может поместиться человек, или кабинеты, от которых нет ключей? Эта школа была самой обыкновенной школой со своими скелетами в шкафах, и вряд ли сюда примут чужака или выпустят своего человека… — Простите за опоздание, можно войти? — рассказ на французском был прерван влетевшей в кабинет девушкой. Весь класс обернулся на дверь, в проеме которой стояла Талия Грейс. Когда она вбегала на ступени перед школой, то представляла, как извинялась за опоздание перед мистером Соньером, учителем французского языка. «Excusez-moi, monsieur Sauniere. J'étais fasciné par la lecture de la «Notre-Dame de Paris». Et j’ai raté mon arrêt.». Мистер Соньер улыбнулся бы, поправил ее произношение, возможно, перестроил фразу и пропустил в класс. Но вместо доброго учителя, переехавшего в США десять лет назад из Франции и все еще с акцентом разговаривавшего на английском, ее ждала старуха Доддз. Эта старая женщина с крючковатым носом работала библиотекаршей и отвечала за наказания детей, но, если отсутствовал какой-либо учитель, ее просили его подменить, потому что все учителя знали, что при старухе Доддз, так ее в тайне звали не только ученики, но и преподаватели, все сидели как шелковые. И вот Талия стояла под взглядом этих прищуренных глаз, окруженных глубокими морщинами. — Так-с, мисс Грейс, вы опоздали на двадцать минут, — «старуха» что-то записала на первом попавшемся листке. Девушка скривила губы. Ей сегодня не удалось поспать положенных два часа, еще и пришлось шесть километров протопать пешком, чтобы нарваться на это вечно недовольное морщинистое лицо и дополнительные часы отработки. Это день был официально худшим за месяц. — Значит прибавляем на сегодня сто минут отработки. — Хорошо, миссис Доддз, — вздохнула Талия и, только произнеся эти слова, поняла свою ошибку. Эта библиотечная фурия ни разу не была замужем, и если ты хотел ее позлить и добавить себе наказания, то просто назови ее не «мисс», а «миссис», напомни еще раз о ее «потраченной на вас неблагодарных отроков» молодости. Слова извинения и мольбы о пощаде едва не сорвались с губ, но Грейс вовремя прикусила язык. Уже было поздно, глаза старухи мгновенно прищурились. — Я думаю еще пятьдесят дополнительных минут пойдут тебе на пользу, — проскрипела библиотекарша. Талия мысленно простонала, но на лице ее не дернулся ни один мускул. — Садись на место.

***

После французского Талия отправилась на химию. Учитель по химии, мистер Стоулл любил прикалываться как над учениками, так и над своими коллегами. Его сыновья, похожие друг на друга как две капли воды, не отставали от отца и в свои пятнадцать выделывали такие финты, что сотрясался весь городок. Началось все со звонка в полицию: «Капитан, мы взяли в заложники вашего любовника, если вы не отмените уроки, то мы расскажем вашей жене, как вы кричите под ним каждую ночь» и писклявый голос на фоне «О нет, Джордж, прости, я не хотел говорить». Талия тогда сидела в участке из-за неудачно украденного в магазине батончика, и вся эта сцена разворачивалась на ее глазах. По голосу она сразу узнала близнецов, но по номеру их вычислить так и не смогли. А в конце прошлого учебного года, на прощание средней школе, они каким-то образом заставили своего нелюбимого учителя бегать в одних трусах по самой высокой многоэтажке с криком «Я петух, я ПЕТУХ!». В итоге учителя уволили, а он так и не смог доказать, что это с ним сделали Коннор и Тревис (что именно «это» он не уточнил). А мистер Стоулл-старший часто совмещал физику с химией, поскольку у физички был слабый желудок, и устраивал то мастер-класс по созданию самодельной бомбы из подручных материалов, то создание пахучей подушки-пердушки или учил зажаривать курицу с помощью электрошокера. Многим ученикам было жаль, что таких учителей как мистер Стоулл всего трое, да и то третьего грозились уволить в конце полугодия. В три часа дня, когда закончились все ее факультативы — за весь день она так и не смогла сама себе ответить на вопрос, зачем она их столько понабрала, — Грейс вооружилась телефоном и наушниками для борьбы со старой мисс Доддз. Телефон у нее был маленький, кнопочный и вечно заряженный, хотя и пользовались им крайне редко. Но Талия взяла в привычку каждый вечер, приходя домой, ставить его на зарядку и утром, возвращаясь, снимать и класть в маленький карманчик портфеля. Да и наушники были убитыми в конец, их Грейс купила на первые карманные деньги, полученные в самой первой приемной семье. Правда, на следующий день после покупки она вернулась в приют. Ей тогда было одиннадцать. Библиотекарша вручила Талии лейку, связку ключей и тряпку и приказала пройтись по всем этажам, полить цветы в каждом кабинете и протереть пыль на каждом подоконнике. А потом еще и помыть окна на втором этаже. — Раствор и тряпки возьмешь в подсобке, а я пошла домой. И не думай сбежать, — Доддз погрозила девушке своим морщинистым пальцем. — Кроме тебя здесь еще трое, тоже драку отрабатывают, они мне все доложат. Ключи потом отдашь охраннику. Женщина ушла, и оставив четырех подростков наедине с пылью и грязью. Работа у Талии шла быстро. Сначала она решила вымыть окна, поскольку догадывалась, что ее наказание длилось дольше всех, и встречаться с другими такими же обреченными не хотелось, а к тому времени как она закончит с окнами, все должны были уже свалить. И она смогла бы спокойно обойти всю школу, заглянуть в каждый кабинет и полить каждый цветок. С музыкой дело шло быстрее. На южном крыле она слушала голос Брайана Джонсона, на восточном — Билли Армстронга, на западный выпал Честер Беннингтон. Столько стилей, столько голосов, Талия вновь почувствовала себя на собрании местных рок-групп, а рядом будто стояли Крис и Джо, со своими татуировками и кучей идей для песен и каверов. Вскоре Грейс уже обходила кабинеты. На первом оказалось всего восемь цветков, на втором — тридцать девять и огромный слой пыли в библиотеке. Третий этаж. Здесь было больше всего грязи, беспорядка и растений, поскольку все крутилось вокруг этого этажа. Здесь проходило большинство уроков, здесь на диванах в южной рекреации любили сидеть ученики, и здесь же чаще всего устраивались столпотворения, драки и публичные эксперименты мистера Стоулла, после которых его едва не выгоняли из школы, но ученики всегда заступались за него и однажды даже объявили байкот. Целый месяц ученики десятых классов не ходили на занятия, и каждый день один из них пробирался в школу и писал на двери кабинета директора «Верните Стоулла!». Все же учителя химии вернули, а разговоры об увольнении так и оставались пустыми угрозами. После библиотеки руки Талии отказывались действовать, да и мозг настолько расплавился от одной и той же картины, что запоминать, в каком кабинете Грейс уже была, а какие остались грязными, стало невыносимо сложно. И вот, попав в очередную похожую на другие комнату, она не сразу различила какого-то человека, склонившегося над одной из задних парт. Пока она вынимала одной рукой наушники, протирала слезившиеся от пыли и напряжения глаза большим и указательным пальцами, человек этот успел пересечь полкабинета, что-то быстро спрятав в карман брюк, и оказаться перед ней, буквально в метрах двух. — Как же это Рейчел не отмазала свою собачку от отработки? — усмехнулась Грейс, перекинув свободной рукой наушники через шею и заглянув в голубые глаза Луки Кастеллана со слишком суженными для плохо освещенного кабинета зрачками. Его лицо, никогда не отличавшееся наличием щек, в сравнении с первым учебным днем сильно осунулось, а сейчас еще и было бледным, как мел, будто все лето он не таскался с Рейчел под солнцем. Черты лица стали уж слишком резкими, Грейс, конечно, видела его лишь мельком за эти полторы недели, но изменения были слишком яркими, что заставило ее даже нахмуриться. Он не отвечал, просто продолжал безэмоционально на нее смотреть, что напрягало не меньше, чем его иссохший и растрепанный вид. — Ладно, Кастеллан, — Талия поставила на парту ведро с тряпкой для пыли, которое попеременно таскала то в одной, то в другой руке, и лейку, прижимаемую обыкновенно той же рукой к боку, на стол и, скрутив наушники, убрала их в задний карман к телефону, не глядя больше на одноклассника. — Мне тут нужно убраться, так что проваливай, — она зубами стянула с руки резинку и, завязав волосы, обернулась к Луке вновь. В следующий момент Талия ударилась поясницей о край парты, мгновением позже услышав звякнувший о тот же стол фарфор куклы, которую она привязала к боку еще в начале наказания. По обе стороны от нее в стол уперлись чужие руки с закатанными по локоть рукавами белой рубашки. Талия сглотнула и перевела взгляд с едва не свалившегося на пол ведра с водой на лицо, что находилось в нескольких сантиметрах от ее собственного. Что-то знакомое было в пустом взгляде, подрагивавших губах и метавшихся по ее лицу узких зрачках. Она была готова поклясться, что чувствовала неестественное нервное возбуждение, бегавшее по его телу. Мозг бы начал анализировать, и она бы вспомнила, у кого уже видела подобное состояние, если бы чужие руки не сжали ее талию. — Убрал лапы, извращенец, — скривилась Талия и ударила его обеими руками по запястьям. Чужие пальцы расслабились и скользнули вниз, остановившись на краю стола. Задумайся она над его странным поведением чуть дольше, сознание подсунуло бы ей улочки восточного района того маленького города, где она жила, а точнее парня на полу в баре того района. Парня, который умер через пару часов, не дождавшись «скорой помощи», которая никогда туда не доезжала. Но вместо этого перед глазами предстал старый парк. Тогда была ранняя осень. — Друзья навсегда? Тогда она еще была наивна и глупа, как и те двое, что стояли по бокам от нее и держались за руки. Мальчик со светлыми волосами заулыбался и повторил за ней: «Навсегда». Воспоминание промелькнуло буквально за секунду. Спустя эту же секунду повзрослевшее лицо того же мальчика оказалось непозволительно близко, а губы резко впились в ее. Талия сжала зубы и зажмурилась, упершись руками в его грудь в попытке оттолкнуть, но недостаток еды длинною в несколько лет не давал ей наработать достаточную мышечную массу, чтобы оторвать от себя занимавшегося несколько лет баскетболом парня. Отвращение к нему захлестывало волной, желудок завязался в узел, а в мозгу билась единственная мысль. Не ты, Кастеллан, кто угодно, но тебе, блять, не дам. Не было скрипа отворяющейся двери, может, потому что Талия ее не закрыла, не было удара этой же двери о стену, он зашел тихо. Драматичная часть Грейс, просыпавшаяся, когда они с Ададом устраивали марафон фильмов, сказала бы, что он вошел тихо, как сама смерть. Но удар, который чуть не задел ее челюсть, выдался в тишине пустой школы слишком громким. Он вроде сразу отключился. Талия не могла точно сказать, вырубился Лука от прямого удара в челюсть или от падения на паркет после подножки, поставленной ею, когда он с закрытыми глазами начал отклоняться в бок. Да, она не могла сказать, но тогда это было и неважно. Напряжение, что заставляло дрожать все тело резко спало, оставив лишь смертельную усталость, и она позволила себе еще несколько секунд смотреть на лежавшего у ее ног Кастеллана, прежде чем поднять голову. Рядом с ней стоял еще один баскетболист, как она успела узнать в одной из ссор, в вечной черной рубашке и джинсах. Как-то она пошутила про готский стиль и потрошение кошек на кладбище, но шутка зашла не настолько, чтобы поднимать эту тему еще раз. — Милые в ссоре? — усталость на глазах перерастала в раздражение, зудевшее под ребрами, только от одного вида Нико ди Анджело. Всю эту прошедшую неделю их ссоры продолжали набирать оборот. Порой ей казалось, что однажды они по-настоящему подерутся. Они шипели друг на друга при каждой встрече: это были как мимолетные колкие фразы, брошенные при столкновении в столовой, так и полноценные баталии, которые устраивались неважно где — на уроке или в коридоре. При одном его виде в ней начинала закипать злость. Она даже не могла назвать точную причину — то ли его фальшивый образ вызывал такое отторжение в ней, хотя фальшивых людей она повидала уже достаточно, то ли его характер и манера общения вызывали тошноту, — но суть от этого не менялась. С каждой секундой все больше ей хотелось вцепиться ему в горло в прямом и переносном смыслах. Он стоял не так далеко, буквально в метре, но смотрел совсем не в ее сторону. Он продолжал сверлить взглядом бессознательное тело у их ног, сжимая и разжимая кулаки, словно размышляя, стоило ли ударить его еще раз. Талия заметила это и громко фыркнула. Ребячество. — А ты какого хрена здесь забыла? — спросил Нико, поворачиваясь к ней. Его кулаки все еще были сжаты, и на секунду Грейс показалось, что теперь он собирался въебать ей. Но вместо закономерного страха, это лишь разожгло азарт и заставило покусанные губы растянуться в ухмылке. Словно теперь целью ее жизни было довести ди Анджело до той стадии бешенства, когда контролировать он себя больше не смог бы. — Знаешь, тот же самый вопрос, — Талия закатила глаза и, оттолкнувшись от стола, пнула ноги Кастеллана, отчего они отодвинулись подальше от нее, а сам парень с бока перевернулся на спину. — Сначала недонасильник, теперь лже-принц на черном коне. — Ты можешь, хоть раз засунуть свой сарказм в задницу и ответить нормально? — прорычал Нико, сжав пальцами переносицу и зажмурившись. Он бы с удовольствием в тот момент схватил ее за шею и приложил о стену, честно. Девчонка сидела у него в печенках с самого первого сентября. И хотя он холодным мозгом понимал, что в дерьме, которое он видел пару минут назад, виновата совсем не она, но этот ее тон, взгляд, усмешка… Перенаправляли его гнев в свою сторону. — Или хотя бы поблагодарить, как делают все остальные? — «Спасибо»? Это ты хочешь услышать? — ухмылка исказила ее возможно симпатичное лицо, если бы не намазанные черным глаза. Талия выгнула бровь и покачала головой. — Хуй тебе, а не спасибо, рыцарь, — с паузами произнесла она и повернулась к нему спиной, проверяя не разлилась ли вода из ведра и лейки, прибавляя ей работы. — Я не просила твоего дружка домогаться и не просила у тебя помощи. Сама бы справилась, — бросила она через плечо, поправляя куклу. У нее был специальный черный ремешок, который она цепляла за петли на джинсах и затягивала вокруг талии куклы. Ей его когда-то давно подарила психолог в приюте, как доверительный жест. Та женщина давно уволилась из приюта, не выдержав нагрузки, но ее подарок остался и служил верой и правдой все эти годы. С его помощью кукла держалась достаточно крепко, и со временем Грейс даже научилась подстраивать шаг так, чтобы она сильно не била по ноге. — Не обольщайся, не для тебя старался, — Нико открыл глаза и переместил руку с переносицы на волосы. — А чему тут обольщаться? — жестко ответила Грейс и слегка повернула голову в его сторону, подняв руку к своему лицу и выставив указательный палец. — Что мудак, портивший мне настроение всю эту неделю, — ее палец словно чеканил каждое слово, вырисовывая что-то в воздухе, а Нико, сжав челюсти, неотрывно следил за ним. — Вырубил другого мудака, испоганившего те остатки моих счастливых детских воспоминаний? — Талия прижала палец к губам и, выдержав паузу, фыркнула. — Смешно. — Я портил тебе настроение? — Талия повернулась к нему лицом, чтобы увидеть, как удивленно выгнулась его бровь, хотя глаз это удивление не коснулось. Она часто видела такой взгляд за эту неделю, когда заставала его в уже достаточно хреновом настроении. Видимо, сил строить из себя гения сарказма и шуток у него уже не было, и после ее реплики он с головой бросался в агрессию, пускай пока и пассивную. Так же и сейчас, он сделал шаг в ее сторону и угрожающе навис над ней, сунув руки в карманы джинсов. Талия лишь слегка отклонилась назад, чтобы опереться ягодицами о парту и так явно не запрокидывать голову, заглядывая ему в лицо. — Да ты только пришла в эту школу и начала выебываться, королева гребаной драмы, — желание придушить ее становилось все сильнее. Вспыльчивость всегда была его слабой стороной, но обычно человеку требовалось куда больше времени, чтобы вывести его из себя. От присутствия этой дуры же он заводился с пол-оборота. — С самого первого дня ты цеплялась к Рейчел и ко мне, совала свой нос в каждую ебаную дырку, лишь бы выделиться и обратить на себя внимание, — Грейс провела языком по зубам и с силой стиснула их, не отрывая от него взгляда. — Была бы моя воля, — он наклонился ниже, к ней, и закончил едва не шепотом, — я в жизни бы не заговорил с такой, как ты. — Я цеплялась к Дэр? — злость кипела в ней, буквально клокотала в горле, заставляя голос дрожать, хотя и произнесла эта Талия довольно тихо. Она оттолкнулась от парты, выпрямляясь, и едва не стукнулась лбом о чужой подбородок, но Нико вовремя заметил ее движение и обратно выпрямился. — Если бы твоя тупая сестра не искала бы, где мне перейти дорогу, — начала Грейс уже громче, разводя руки в стороны. — На нее и внимания никто бы не обращал. А если ты не замечаешь, как она только и делает, что пихает меня, оскорбляет, прячась за твоей спиной, то иди проверь слух и зрение, идиот, — к концу предложения ее голос сорвался на крик, но на лице напротив не дрогнул ни один мускул. — Хотя я сомневаюсь, что ты ничего не видишь, — процедила она сквозь зубы. — Таким как ты просто удобно считать, что сестричка — бедная-несчастная жертва какой-то сучки без денег, а ты весь такой принц, который приходиться указывать шавке ее место. — Такие, как мы? Ну и какие же мы, позволь узнать? — перебил ее Нико, склонив голову набок. Он вновь едва склонился вперед, чтобы их глаза были приблизительно на одном уровне, и прищурился. Давай, скажи мне без шуток все, что думаешь. — Зажравшиеся золотые дети, —выплюнула Талия. — Родители которых только и делают, что отстегивают вам деньги, чтобы вы заткнулись и не маячили вечно перед глазами, — Нико сглотнул, стараясь вместе со слюной проглотить и картинку вечно закрытого кабинета отца. — Вот вы и сбиваетесь в кучки, чтобы унижать других и только засчет этого чувствовать себя важными. — А твои родители наверняка пиздец как хотели тебя видеть, раз мать сбежала, а отец покончил жизнь самоубийством, — медленно проговорил ди Анджело, наблюдая, как запал после ее речи с каждым словом тух все больше и больше. Брови медленно опускались все ниже, а подбородок опускался, заставляя Грейс смотреть исподлобья. — Или ты наивно считаешь передоз случайностью? — словно разговаривая с неразумным ребенком, закончил Нико. Да, я тоже знаю, как тебе сделать больно. — Ты не имеешь права так говорить о моем отце, — прорычала Талия, хотя хотела это крикнуть во всю глотку. Нико в ответ прошелся по ней презрительным взглядом и усмехнулся. — Если мы зажравшиеся, то у нас хотя бы все есть. Мы нужны, раз на нас тратят деньги, — он наклонился еще ниже, едва не касаясь своим носом ее. — И у наших родителей еще есть время все исправить. А что у тебя? — ему бы могло даже стать ее жаль, если бы каждый день он не видел, как она наслаждалась тем, что такая особенно-жалкая. — Нет дома. Нет денег. Нет даже таких «хреновых» друзей, как у нас. И твои родители вряд ли воскреснут, чтобы погладить тебя по головке. Ему показалось, что в голубых глазах, что были так близко, что-то треснуло. Они не успевали говорить серьезно в те пятиминутные сцены, их общение хоть и было достаточно глазным и враждебным, но никогда еще не выходило за рамки пассивно-агрессивных шуток. Но после этого надлома, после этих слов, пути обратно к относительно безобидным перепалкам больше не было. — Нужен? Ты? — ее голос не дрожал. И даже не звенел, как металл. Только брови слегка подрагивали на каждом слове. — Может, поэтому ты, как собачонка, таскаешься за Рейчел, — едва не нараспев произнесла Талия. — За этой больной сукой? — неожиданно твердо отчеканила она, отчего Нико замер. — Давай скажи, что тебе просто стало скучно и ты решил так разнообразить свою жизнь, играя в рыцаря, — продолжение вновь было елейно-сладким, заигрывающим. Но в глазах горел пожар. И если бы ди Анджело знал, куда смотреть, то увидел бы, как в этом пожаре ненависти сгорала маленькая девочка с мертвым телом отца на руках. — Ты также не нужен никому, как и я, — ее рука медленно поднялась к чужому лицу, но вместо того, чтобы прикоснуться, напряженно сжалась в кулак. — Но знай, Рейчел не ценит заботы, она бросит тебя, переключившись на другого и даже не испытает зазрений совести. Замерший после слов «больной сукой», Нико наконец дернулся, словно пробуждаясь от гипноза, и схватил оба ее запястья, но не отводя ее руку от своего лица. Она же не могла знать. А если и знала, то не посмела бы бросить ему это в лицо. Он впивался в нее глаза своими, так же зло, как его пальцы сжимали ее запястья. Он пытался найти ответ на свой вопрос, но Талия лишь вывернула руки, но не сумев сбросить чужие пальцы, в ответ ногтями вцепилась в его ладони и попыталась еще сильнее вытянуться вверх. Ты знаешь, что я права. — Она бросит тебя, — ее взгляд затуманился, она уже смотрела не на него, а куда-то давно. — И ты превратишься в очередную тень у ее могилы, — воспоминание о похоронах отца с кучей лиц, но не ее, резануло по и без того возбужденному и воспаленному сознанию, а ногти сильнее впились в чужие ладони. Тогда она долго искала ту рыжую копну волос. Долго и бесполезно. Нико не дернулся, лишь сильнее стиснул пальцы. Эта легкая улыбка, что не к месту расцвела на бледных губах, не просто бесила. Это была улыбка отчаяния, разделенного знания. И понимания. Она словно видела его страх, как свой собственный. Она не бесила, но от нее хотелось на стену лезть, лишь бы не видеть и не чувствовать этого больше никогда. Мгновение они стояли в нескольких сантиметрах друг от друга, сцепившись руками, не отводя глаз. Таких полных всего и пустых глаз. Умерших когда-то давно и фальшивых. В следующее же ее поясница вновь встретилась с партой, руки были заведены назад, а губы прижаты к чужим. Талия, вывернувшись, освободила одну руку и впилась ему ногтями в шею, притягивая ближе. Хотя куда было ближе, не известно, он итак всем телом прижал ее к парте, а после освобождения одной из рук, подхватил ее за ногу и заставил сесть на парту. Обвив ногами чужие бедра, она выгнулась в спине, словно стремясь пройти сквозь него. Опять бороться. Заведенная за спину рука заныла от этого действия, но Грейс было все равно. Нико стиснул пальцами ее челюсть, заставляя открыть рот еще шире, но и при всем желании она бы не смогла — еще чуть-чуть и Талия готова была услышать треск расходившейся кожи. Этот ураган злости, обиды и боли внутри нее сметал все более-менее конструктивные мысли. Она хотела его. Ударить. Удавить. Заставить страдать. Она хотела сделать ему больно и до крови прикусила нижнюю губу, на что Нико лишь стиснул ее челюсть пальцами, пару секунд назад сжимавшими ее запястье, надавливая по бокам и заставляя открыть рот еще шире. Освободившейся второй рукой Грейс вцепилась ему ногтями в плечо, словно царапин на шее ему было недостаточно. Ей хотелось кричать, ей хотелось бежать. Подальше от него, подальше от всех. Но она не могла разжать пальцы, не могла перестать прижиматься к нему, кусая его губы и стараясь языком добраться до самой души, если она у него вообще была. По обыкновению, она должна была отключиться через несколько секунд, а очнуться намного позже, возможно даже через несколько часов или дней. Талия Грейс не помнила ни один свой секс, хотя каждый раз наблюдала его последствия. После травмы, перенесенной много лет назад, как говорил ее психиатр, ее сознание словно отключалось в подобные моменты, вычеркивая из памяти все воспоминания об этом. Она не контролировала себя, не осознавала себя и нихрена не помнила. Это было отвратительно, но внутри себя Талия решила, что оно и к лучшему. Наверняка секс был настолько переоценен, что и не заслуживал места в ее памяти. Но сейчас она не отключалась. Она чувствовала его руки, сжимавшие ее подбородок и оголенное бедро. Платье задралось, еще когда ее посадили на стол, и теперь она буквально сидела почти голой задницей на парте. Она чувствовала, как ее пальцы спускались к пуговицам его рубашки и начинали расстегивать. Она это чувствовала и осознавала. А значит могла контролировать. Не ты, Кастеллан, кто угодно, но тебе, блять, не дам. Эта мысль всплыла неожиданно. Меньше получаса назад она не собиралась давать Кастеллану, а тут решила раздвинуть ноги перед ди Анджело? Рука Нико, отпустив подбородок, скользнула ниже, к ее груди. Черта с два. Уперев руки в чужую грудь, Талия с силой оттолкнула парня от себя. Тот этого не ожидал и отшатнулся на два шага назад, едва не споткнувшись о все еще лежавшего в отключке на полу Кастеллана. От толчка стол тоже пошатнулся назад, и более легкая лейка скатилась с него на пол. Ди Анджело стоял напротив. С тремя расстегнутыми пуговицами, взъерошенными волосами и все еще затуманенными взглядом. Нахмурившись, он потер ладонями лицо, пытаясь прийти в себя, и поднял глаза на Грейс. А ту буквально била дрожь от ярости и ненависти. Ненависти к человеку напротив, что жалкими словами заставил ее вернуться в прошлое. Ненависти, разливавшейся по венам огнем. Ненависти, что горячее страсти и жгучее ревности. Она покрепче коньяка и острее скальпеля. И убивала она оба объекта медленно и мучительно. Грейс с силой провела тыльной стороной руки по губам, словно пыталась стереть с них все то, что происходило последние минуты, и гневно посмотрела на парня перед собой. — Да пошел ты, — выплюнула Талия и спрыгнула со стола. Быстро натянув обратно платье и подхватив едва не выпадавшую из своего ремешка на боку куклу, она вылетела за дверь.

***

Грязь. Захлопнув дверь и прижимая к себе куклу, Талия рванула вниз. Она чувствовала себя чертовски грязной, хотя по сути то, чего она ожидала не произошло. Но она все его чувствовала его сначала холодные, а в конце слишком горячие губы на своих. Она вновь провела по ним ладонью, чтобы стереть это. Но безрезультатно. Холод. Грейс взяла из шкафчика портфель и выбежала из школы. С гордо поднятой головой она сбегала по лестнице, будто стремилась дотянуться подбородком до самого неба. Она знала, что этот ублюдок наверняка наблюдал за ней из окна. Хоть она не до конца понимала, что и почему только что было, но собственная гордость не давала ей показать растерянность. Но, кроме всего, она чувствовала холод, хотя на улице и светило солнце. Он зарождался где-то в венах на запястьях и несся к сердцу, чтобы завладеть всем телом и вытеснить огонь, вновь спрятав его за коркой льда. Жалость. Талия будто чувствовала, как ею пропитано все вокруг. Люди, бросавшие на нее случайные взгляды, жалели эту потрепанную девушку, которую была крупная дрожь, а руки до судороги стискивали куклу. Они жалели ее, да, но не собирались помогать. Как ни крути, а люди всегда в первую очередь искали выгоду для себя в любой ситуации. Им нет дела до чужих проблем, им нет дела до того, что напрямую не касается их. Они получают выгоду из всего, что делают. А по Талии Грейс было видно, что за душой у нее ни гроша, да и вряд ли столь неблагополучно выглядевшее существо могло хоть что-то предложить взамен. Серые высокие дома, пластиковые оконные рамы, скучный асфальт, гонимый ветром мусор, редкие бездомные животные. Люди в цветных одеждах, домашние животные с причудливыми стрижками. В этот городок редко приезжали новые жители, а если и приезжали, то старались придать этому местечку более веселый вид. Разбавить однотонный пейзаж яркими красками. Но если эти люди вскоре не уезжали, то постепенно превращались под гнетом проблем и той унылой атмосферы, что царила здесь повсеместно, в таких же однотонных жителей однотонного городка. Это место спасали ночи. Ночи с их подпольными и незаконными барами. Ночи с их бьющей по ушам музыкой и звуконепроницаемыми стенами. Ночи, в которых хотелось раствориться, жить в них вечно, чтобы был только ты и твой маленький мирок, который ты создал сам. Но ночь сменялась утром, всегда сменялась, громкая музыка — тихим постукиванием разбросанных под барной стойкой бутылок, а люди, недавно танцевавшие под рок, попсу или хип-хоп, превращались в однотонных жителей однотонного городка. И так каждый день. Кое-что остается всегда неизменным. Талия села в почти пустой автобус. Сидевшая возле входа бабушка с бордовыми волосами и в белой футболке с молодым Киану Ривзом покосилась на нее и быстро отвела взгляд. Мужчина рядом с ней продолжал что-то искать в своей борсетке, наверное, кошелек, что выпал и лежал у него под сиденьем. Пройдя дальше, Талия, как обычно, наткнулась на взгляд серо-голубых глаз. Они встречали ее каждый раз, когда она заходила в автобус. Порой девушке казалось, что эти глаза жили здесь, в этом автобусе, что ходил каждые полчаса. Талия села в самый конец рядом с парнем лет четырнадцати-пятнадцати, рядом с этими серо-голубыми глазами. Паренек был в красных кроссовках, темных джинсах и олимпийке нараспашку, под которой была синяя футболка. Рядом с ним, на соседнем сиденье лежала черная спортивная сумка, которую тот тут же при виде Талии подвинул к себе, хотя Грейс и села с противоположной стороны. Талия смотрела в окно, а глаза смотрели на нее. Они скользили по черным волосам, еле заметным веснушкам, черному платью, сапогам, которые каждый день разные, и возвращались к лицу. Этот парень скорее всего никогда не заговорит с ней, не спросит ее имени, не попросит номера телефона. Он просто будет продолжать наблюдать за этой девушкой, каждый день ждать ее на остановке и ходить в ее школу на дартс, хотя и получалось у него отвратно. А Талия будет продолжать сидеть и не замечать этого парня, поскольку своих проблем у нее и так хватало, чтобы еще и пытаться объяснить этому пареньку, что преследовать девушку, которая на тебя даже не смотрит глупо. Но порой, выходя из автобуса и краем глаза замечая его взгляд, в ее голове будет проскальзывать: «Перестань быть таким наивным, прошу, мир таких не любит. Но… спасибо за твою детскую любовь.» Вскоре Талия вышла на своей остановке и пошла в сторону дома, пока влюбленный по уши в нее паренек продолжал ехать на автобусе и смотреть ей вслед. Дома никого не было. Джейсон отправился на встречу со своими друзьями, Софи задерживалась в ресторане, а мистер Теннер, наверное, зашел в бар выпить перед выходными. Талия сразу же сходила в душ и поднялась в свою комнату навести порядок: разложить вещи по полочкам в шкафу, упорядочить книги в своей библиотеке, выгрести из-под кровати конспекты за прошлые года обучения, сложить их в равные стопочки и уставить ими весь стол, — это успокаивало ее и давало время попытаться стереть из памяти все происходившее, начиная от Кастеланна, прижавшего ее к парте, заканчивая моментом, когда она поправляла платье и шипела оскорбление, вырываясь из класса на третьем этаже, как из душной клетки. Затем Талия спустилась вниз, взяла в кладовке клеенку, которую используют при покраске стен, чтобы не заляпать мебель, сходила в шортах, косухе и черных тапочках с розовыми кошечками в магазин стройматериалов в двух кварталах, где купила на оставшиеся карманные за этот месяц несколько ведер желтой, голубой и фиолетовой краски и кисточки, и вернулась домой. Наверху она накрыла кровать, стол, тумбы, шкаф, полочки с книгами, в общем все, что было в комнате, клеенкой, и, открыв все банки, взяла упаковку малярных кистей. Эта привычка рисовать у нее была с самого детства, но просыпалась только когда происходило что-то из ряда вон выходящее. Вскоре комната была раскрашена в желтый цвет, а поверх расцвели голубые розы, зеленые кувшинки, разлилась фиолетовая кровь, которой пальцами она неровно выводила одно единственное слово, до чертиков ее пугавшее, но в тот момент нескончаемо бившееся в ее голове. На другом конце города рыжеволосая художница вывела на своей новой картине поверх городского пейзажа Нью-Йорка то же слово. Картина была испорчена. Но не для нее. Это слово украшало и белые обои с ракушками. Оно оказалось везде. На потолке, на стенах, на полу, на учебниках, на тетрадях, на шкафу и тумбочке, на зеркале. Девушке показалось хорошей идеей написать это слово везде. Украсить им свою жизнь. Ей подумалось, что всем понравится. Когда она дописала зеленой краской его па своей фотографии, что украшала стену, дверь в комнату открылась и вошел парень лет шестнадцати-семнадцати. Девушка подбежала к нему и вывела это слово на его ладони. Скоро. — Что это значит, Рей? — тот постарался улыбнуться и провел ладонь по черным волосам. — «Скоро». Скоро все изменится, Нико, — она поцеловала тыльную сторону его ладони и посмотрела прямо в глаза. - Я верю в это, и ты тоже верь, — а после побежала и запрыгнула прямо в тапочках на диван. Талия убрала клеенку обратно в кладовку, полупустые банки спрятала под кровать, и к дому подъехала машина мистера Теннера, из которой вышла Софи со своим мужем. — Спокойной ночи, Талия. — пожелала мачеха, когда Грейс поднималась по лестнице в свою комнату. За несколько часов активного проветривания запах краски почти пропал, поэтому Талия решила не оставаться спать в гостиной, как ее уговаривала Софи. — И вам того же. Со стен на Талию смотрели цветы, очертания глаз, что были выведены фиолетовым, чей-то силуэт возле двери. Прикрыв ее, девушка упала на кровать, отсоединила телефон от зарядки и включила музыку в наушники. У кровати стояли банки с пивом, лежал блок сигарет Portal Gold, а на тумбочке стояла баночка таблеток, прописанных психиатром. По идее врача Талия должна была их принимать каждый день, но вместо этого, она копила их, на вот такой случай, когда не будет доступа до клуба. Кукла лежала под боком, смотря своими стеклянными глазами в желтый потолок. На платье у нее появилось пару фиолетовых пятен, и Талия планировала в воскресение его постирать. Окно было открыто настежь, чтобы окончательно выветрился запах краски, но в десять ровно должна была прийти Софи и закрыть его. Так и получилось. Мачеха закрыла окно, Талия в этот момент притворилась спящей, а после села на кровати и выпила первую таблетку из баночки. В ту ночь их было еще много, точно так же как музыки в наушниках, пива и сигаретного дыма, что благодаря мокрой тряпке, заткнутой в пространство между дверью и полом, не проникал в дом. Не было той ночью только одного, а точнее одной. Талии Грейс.

Who knew the emptiness could be so cold?

***

С утра в доме Теннеров кипела деятельность. Софи собирала сумки для отъезда в гости к дальним родственникам, которые каждую неделю были новыми. Джаред ездил в магазин за подарками некой кузине Ванессе и внучатому племяннику Ноа. Для четы Теннеров воскресенье было неким подобием пятницы. В этот день они очень часто уезжали из дома на выходные и до вторника их можно было не ждать. Джейсон в это время сматывался куда-то с друзьями, а младшая Грейс оставалась в доме одна. Ну как оставалась… скорее иногда навещала. За все три дня отсутствия Софи и Джареда, девушка могла провести в доме насилу часов восемь: ровно столько надо, чтобы два раза в день переодеться, один раз в день поесть, сделать уборку и чутка поспать. Остальные пятьдесят с чем-то часов она проводила, шатаясь по городу, ища компанию или находясь в школе. Постоянными исключениями из этого распорядка были Новый год, Рождество, День благодарения и начало учебного года. Эффи проснулась перед самым отъездом приемных родителей. Она вообще-то не собиралась спать, но в районе пяти утра поняла, что могла переборщить с таблетками, если продолжила бы, поэтому, проветрив комнату от дыма, завалилась спать. А закрывая за приемными родителями дверь, и махая им на прощание ручкой, девушка уже планировала развлекательную программу на эти несколько дней, потому что ночь проведенная против обыкновения дома была для нее слишком скучна. Ей нужно было движение, ей нужны были люди, желательно не совсем адекватные и пьяные. Джейсон вряд ли станет ее контролировать, возможно, пару раз зайдет переодеться с утра пораньше в понедельник и во вторник. А вот Адад, если появится, может ей устроить скуку смертную. Он, в отличие от Джейсона, привык держать Эффи в узде, как он говорил, «не запрещая ей что-то, а сопровождая при выполнении этого». Но его сопровождении во многом было жесточайшим контролем. Он знал, на что была способна Эшворд, а еще знал, что только к нему и Рэсу она прислушивалась. Днем идти было некуда, потому что любимые увеселительные заведения Эффс открывались только в пять вечера. Мысленно составив план до этого времени, она заперла дверь на все замки, включила на полную громкость музыку на телевизоре, заказала пиццу и сварила себе кофе. Первые пункты ее плана были выполнены, оставалось дождаться разносчика пиццы и как в старые добрые времена съесть ее одной. Только не хватало лестницы, как в приюте, и неприятного запаха пищи из столовой, который еще более усиливал наслаждение от нормальной вредной еды. Через полчаса тупого перещелкивания каналов телевизора в дверь зазвонили, и Эффи, оставив куклу сидеть в кресле, пошла открывать ее в розовой майке на бретельках и такого же цвета трусах. — Эффи Эшворд? — за дверью стоял доставщик, по виду ее ровесник, с торчащими в разные стороны сальными волосами. Он поднял глаза от бланка на планшетке и застыл. Рядом с ним стоял велосипед с несколькими привязанными плоскими коробками. — Да, — Эффс выгнула бровь, когда его глаза наконец поднялись до ее лица. — Э… Меня зовут Мартин, — ляпнул доставщик, продолжая на нее откровенно глазеть и сжимать в руках планшетку. — Ладно, — усмехнулась она и оперлась на дверной косяк. — Да, ладно… — блуждая по ее телу, его взгляд вновь задержался на ногах, и парень сглотнул. Эффи подвела глаза к небу и, выдохнув, вновь посмотрела на него. — Может отдашь мне мою пиццу, Мартин? — подтолкнула его девушка. — Пиццу… Ах, да, пиццу, — Мартин начал лихорадочно развязывать узел и случайно уронил пару верхних коробок, под которыми лежала нужная ему пицца. Парень нагнулся за коробками, а Эффи в это время ловко вытащила свою пиццу и оставила на ее месте пять долларов. — Сдачи не надо, купи себе порножурнал, — дверь захлопнулась, и уже из-за нее донеслось: — Я быстрее всех в нашей доставке, если что, проси Мартина! — девушка прибавила пультом музыке громкости и прошла на диван в гостиную. Она бы долго еще так провалялась, жуя пиццу, запивая ее кофе и какую-то попсу на популярном музыкальном канале по TV, в общем проводила бы скучно, но при этом прекрасно время, если бы через пару часов в дверь вновь не позвонили. Эффи чудом услышала незатейливый гудок и, переставив коробку с почти доеденной вкуснятиной на журнальный столик, пошла открывать. Она не представляла, кого могло принести к ее двери сред бела дня, но решила, что все лучше, чем одной тухнуть в ожидании вечера. Нико не знал, какого черта стоял под ее дверью. Ее адрес был у него еще с начала учебного года — дядя Рейчел выдал списки адресов всех их одноклассников, чтобы Нико, случись что, смог обойти их в поисках Рейчел, — но парень и подумать не мог, что когда-нибудь он ему понадобится. Даже ища сестру, еще пару дней назад он собирался обходить этот дом за пару километров минимум. Но накануне что-то изменилось, и вот он стоял на ее пороге. Он хотел ее. Придушить, ударить пару раз головой о стену, заставить больше не открывать рта в его сторону и сторону Рейч… оттрахать. Если первые пункты были довольно привычны, то наличие последнего со вчерашнего вечера сбивало его с толку. После того, как она оставила его в кабинете одного, со стояком и лежавшим на полу в отключке Кастелланом, Нико только и думал, что об этом. Раньше ему в основном был безразличен секс. Он скорее был одним из способов снять эмоциональное напряжение, но если до него было не добраться, то у него существовал еще целый список других дел, которые ему могли с этим помочь. Поэтому, когда он лежал перед сном в своей комнате в доме Рейчел и вместо того, чтобы спать, думал о Грейс, это его сильно удивило. Но еще больше он был зол от этого. Много лет ее вид не побуждал в нем никаких желаний, кроме как унизить ее. Слишком часто он слышал о ней от Рейчел, слишком часто видел видео или фото, на которых она пьяная вытворяла хрен знает что. Ее имя, ее образ прочно ассоциировались у него с чем-то мерзким, грязным и ничего не достойным. В этом не было ничего романтичного, особенно когда он видел слезы Рейчел, периодически вспоминавшей о ней. Они пробуждали лишь неконтролируемое желание сделать Талие Грейс больно, хотя Нико никогда не был ярым фанатом насилия. Но со вчерашнего дня, когда он не хотел причинить вред, он просто хотел ее. После целого утра, проведенного в комнате за мыслями о ней и о том, что произошло накануне, он решил, что ему просто нужно было сделать это. Трахнуть ее и успокоиться. Наверняка это желание было лишь бунтом задетой гордости, которая проснулась, когда она оттолкнула его и, не дав ничего сказать, сбежала. Он старался себя убедить верил в это. — Ну и какого черта? — выгнула бровь Эффи, оглядывая парня с ног до головы. Она была уверена, что видела его впервые. Но это не значило, что собиралась видеть его в последний раз. Поэтому, когда он с порога притянул ее к себе, она не стала сопротивляться и, перехватив инициативу в свои руки, потащила его в дом, не разрывая поцелуя. Целоваться с ним было больно. Он не был нежен, он не спрашивал разрешения. Он терзал ее губы, пока они добирались до дивана под какой-то попсовый трек, а в ответ получал красные полосы от ногтей на шее. Но Эффи и не была против. Боль — это все, что она знала. Что любила и ненавидела одновременно. Все воспоминания Эшворд были заняты только ею. Физическая, моральная, от порезов, от предательства, тупая или острая, все равно ее однозначно много для когда-то маленькой девочки, что только начала жить. Раньше, очень давно, она точно не могла сказать когда, она спрашивала мистера Лэнгдона — почему столько боли, почему она помнила только боль? Он говорил, что необходимо принимать таблетки, чтобы боли стало меньше. Став старше, она усмехалась, кивала ему и принимала. Амфетамины, ЛСД, все принимала. Все таблетки, которые видела, и не только таблетки. И этого парня. Теперь она решила, что будет принимать еще и его. Да, она не знала его имени. Не знала, кто он и что здесь делал. В смутных, подкинутых чужим сознанием воспоминаниях, она видела его в школе, и этой информации ей было достаточно. Ведь он был здесь, рядом, в доступности и ненужно было бегать. Он просто появился, когда ей было скучно и разнообразил ее день. Большего от него не требовалось.

***

Куски пиццы валялись по полу, коробка от нее была скинута куда-то под стол. Кружка с кофе опрокинулась и напиток растекся по журнальному столику, медленно капая с него на колбасу от пиццы. — Прочь, — Талия, сидя на краю дивана, дрожащей рукой тыкала пальцем в сторону двери, даже не пытаясь прикрыться. — Прочь! Ее трясло. Открыв глаза, она увидела полностью голого ди Анджело, подбиравшего с пола свои джинсы, и впервые за долгое время ее на несколько секунд сковал страх. Нет, она же не могла позволить этому случиться. Оглядев гостиную, Грейс поняла, что могла. И страх сменился ненавистью. Нико на противоположном краю дивана размял шею и натянул через голову футболку. Он бы мог дать какой-нибудь остроумный ответ, но после итак загруженного всеми этими тупыми мыслями дня, да еще и секса в придачу, сил не осталось. — Прочь, — гневно повторила Грейс, все также указывая на дверь. С одной стороны, ей было страшно от своего незнания — она не помнила, как он оказался у нее дома, не помнила, почему была дома одна, да о чем говорить, ведь она не помнила даже как проснулась. Но с другой — эта амнезия была и ее спасением. Ей совершенно не хотелось знать, что могло ее заставить переспать с ди Анджело. Обойдя диван, Нико подошел к двери и остановился. Он чувствовал себя определенно лучше, хотя раздражение при взгляде на Грейс все также появлялось по команде. Она вызывала только отторжение. И, кажется, после того, как легко она дала ему сегодня, это чувство увеличилось еще раза в два. Все встало на свои места. — Не была бы ты такой невыносимой сукой, могли бы жить мирно, — саркастично протянул он на прощание. — Никогда. Дверь захлопнулась, а Талия откинулась на спинку дивана под заигравшую по телевизору новую песню.

Pain, without love