Раздели Меня Напополам

      Наутро Эда ослепило яркое солнце. Спросонья он увидел на кухне силуэт, сидящий за столом.       — Ал? — еле слышно пробормотал сонный Элрик.       Растворившийся в комнате свет никак не давал открыть глаза, и в эти минуты умиротворения парень пытался снова заснуть. Родной сердцу облик светловолосого юноши заставил Эда на мгновение забыть о происходящем. Но тут он очнулся, как ошпаренный, вскочив с дивана. Тотчас он понял, что это никакой не Ал.       Незнакомец сидел за столом. На нём были тёмно-серые прямые брюки, кожаный ремень с металлической пряжкой и чёрный пуловер. Волосы были коротко выстрижены на затылке и висках с удлинёнными прядями на макушке, уложенными на правую сторону. Он запустил пальцы в мягкие пряди, убирая их от лица. За длинными ресницами вдруг показался цвет прозрачного янтаря. Эдвард так и застыл с широко открытыми глазами, растрёпанный и с приоткрытым ртом.       — Что, челюсть отпала? — сказал незнакомец, не обращая на Элрика никакого внимания.       — Ты совсем страх потерял?! Будешь тут как ни в чём не бывало сидеть, Энви?! — Эд стремительно направился к нему.       После полуминутного молчания прозвучал ответ.       — И что тебя опять не устраивает? — сквозь зубы проговорил тот, повысив тон.       — Да то, что ты мерзкая тварь! — взорвался Эд. — Не знаю, во что ты там опять играешь. Но меня ты не проведёшь!       — А ты не думал... — перебил его юноша, но, взглянув на дверь в комнату, замолчал, затем вздохнул и стал говорить тише. — Неважно. Всё изменилось. Я теперь не тот, кем ты меня считаешь, говнюк.       — Новое обличье не избавит тебя от гнили внутри! Змеи меняют свою кожу, но не свою ядовитую природу. Это лицемерие ничего не изменит. Не изменит того, кем ты являешься, и что совершил, Энви.       — Я объясню только один раз, — медленно и твёрдо сказал он, поднимаясь из-за стола высокой фигурой. — Так что заткнись и слушай внимательно. Я — Озрик ван Хоэнхайм. Нравится тебе это или нет. Мне плевать, что ты там обо мне думаешь. И, на твоё счастье, у меня нет причин тебя трогать. Поэтому в твоих же интересах не мешать мне и использовать эту чудесную возможность узнать, каким был твой кровный бра…       Не дослушав этой наглой речи, Эд со всей силы ударил его под дых, вложив в этот удар всю свою ненависть.       — Мой единственный брат сейчас в Ксинге. Даже не заикайся об этом. Ты никогда не станешь частью моей семьи и не сможешь обмануть меня, надев чужую личину. Я знаю, ты навсегда останешься бессердечным ублюдком, не способным вести себя по-человечески! Я никогда тебя не приму, слышишь?! Ты — зло, и я сделаю всё, чтобы остановить тебя!       Озрик не ожидал подобной выходки и, лишившись воздуха, согнулся пополам. Задыхаясь, он грубо схватил Эда за затылок, вцепившись пальцами в его волосы, и рывком притянул его к себе. Из-под прядей волос, выпавших из-за уха, в самую душу Эда вонзился прожигающий взгляд ярких золотых глаз. Его острый, озлобленный взгляд обрамляли усталые веки, тая за собой отчаянную борьбу прошлых лет. За всем его угрожающим, отталкивающим видом Эду вдруг открылось что-то настоящее, какая-то искренняя естественность.       — Ещё раз тронешь меня, и останешься без своей драгоценной руки снова, — оттолкнув Эда, он выпрямился и отошёл в сторону.       Уже приготовившись к ожесточённой драке, Эд никак не ожидал, что тот просто стерпит и уйдёт, ведь Энви всегда отвечал насилием на насилие. Этот неожиданный поворот лишь усилил его замешательство и подозрения.              Озрик, собравшись постучать в дверь комнаты Анны, замер, не успев поднять руку. Дверь с тихим скрипом отворилась, и в проеме появилась она. Девушка, словно тень, вышла в гостиную, опираясь на дверной косяк, её рука машинально придерживала область рёбер, словно пытаясь унять неясную боль. На ней были простые светлые джинсы и чёрная кофта на замке, слегка распахнутая у горла. Но взгляд Эдварда приковало не это. Её волосы… Длинные локоны ниспадали по плечам, образуя золотистый поток, устремляющийся к самой талии. В лучах утреннего солнца, пробивающихся сквозь окно, они словно светились изнутри. Эд застыл не в силах оторваться. Этот хорошо знакомый цвет глаз и волос на солнце поблёскивал янтарём, словно яркий огонь. В этот момент Эд забыл обо всём остальном.       Озрик, заметив её состояние, взял девушку под руку и помог дойти до ближайшего стула. Усадив её, он опустился на одно колено, обеспокоенно всматриваясь в её лицо.       — Что случилось? — взволнованно спрашивал он, осторожно ощупывая её живот. — Где болит?       — Я… я не знаю, — прошептала Анна, сжимая зубы. — Боль появилась внезапно… просто… пронзила меня.       Заметив Эда, Анна заметно занервничала. Она то и дело пыталась пригладить волосы, её взгляд беспокойно метался по сторонам.       — Не смотри на меня так, — почти умоляюще произнесла она, обращаясь к Элрику, чувствуя на себе его пристальный взгляд.       — Почему ты… — растерянно пробормотал он, не в силах подобрать слова, чтобы выразить свои вопросы.       Внезапно тишину нарушил короткий, болезненный вскрик. Озрик, сидевший рядом, удивлённо посмотрел на неё. В его глазах читалось непонимание. Секундой раньше юноша нечаянно надавил на своё солнечное сплетение, которое всё ещё болело от удара.       — Что ты почувствовала? — встревоженно спросил он, наблюдая за её реакцией.       Анна замялась, не зная, что ответить. Тогда Озрик, решив проверить свою догадку, показательно и очень легонько надавил на свои рёбра. В тот же миг лицо девушки сморщилось.       — Что это такое? — в её голосе звучал испуг.       Анна, поддавшись внезапному порыву, протянула руку к юноше и сама надавила в том же месте, где только что надавливал он. Затем ещё раз, и ещё… В конце концов, она надавила с силой, отчего боль стала невыносимой, заставив её рефлекторно отдёрнуть руку.       — Не понимаю, — взволнованно произнёс Озрик, глядя на неё с растерянностью. — Так не должно быть. В природе нет такого феномена. Это… невозможно.       Нахмурив брови, он озадаченно потёр подбородок. Затем резко поднялся, словно приняв какое-то решение.       — Ладно, разберёмся с этим позже. И куда это ты собралась? Тебе нужно отлежаться.       — Мне намного лучше, — возразила Анна, стараясь говорить твёрдо. — Не хочу весь день провести в постели.       — Рана серьёзная. Это не та вещь, с которой можно шутить. Побереги себя.       Всё это время Эд стоял в стороне и наблюдал за происходящим с потерянным, ничего не понимающим взглядом. Пока Озрик и Анна беспечно спорили, он тонул в пучине собственных вопросов и сомнений.       — Объясните мне, наконец, что произошло вчера?       Анна подняла глаза на Эда, готовая ответить, но не успела произнести ни слова.       — Это тебя не касается, — процедил Озрик сквозь зубы, обжигая Элрика презрительным взглядом. Он снова взял Анну под руку, чтобы помочь ей подняться.       — Да что ты заладил! — раздражённо выкрикнул Эд.       Озрик резко развернулся, застыв вполоборота, испепеляя Эда гневным взглядом. Его суровое лицо не предвещало ничего хорошего. В глазах плескалась неприкрытая враждебность, пробирающая до самых костей. Рядом с ним, словно испуганный зверёк, стояла Анна, в её глазах отражалось смятение и растерянность. Эд, до этого поглощённый своим гневом и непониманием, вдруг обратил внимание на их лица. Озлобленный взгляд Озрика и встревоженный вид Анны — на одном и том же лице.       — Не лезь, куда не следует, — прорычал Озрик.       — Анна, ответь мне! Что вообще происходит? Что это всё значит?       — Эд… всё это сложно… — нехотя пробормотала она, опуская глаза. Её слова звучали нерешительно, словно она боялась сказать лишнее.       — И что же тебе не ясно? — вспылил Озрик, разворачиваясь корпусом к Эду.       — Мне не ясно, какого чёрта ты творишь! Почему ты скопировал её внешность, которую ты, кстати, скрывала, и никого, кроме меня, это не смущает?       Озрик на мгновение приподнял брови в притворном удивлении, затем закатил глаза и расплылся в ироничной улыбке.       — Мы — клоны Хоэнхайма, выращенные в пробирке для… — начал он, явно намереваясь съязвить.       — Что ты несёшь? — резко оборвала его Анна.       — Если для тебя это не так очевидно, — усмехнулся Озрик, продолжая говорить с Эдом, — такое иногда случается, если дети формируются из одной зиготы. Понимаешь, о чём речь?       — Чего? Какая чушь! — на лице Эда читалось явное недовольство. — Ты чёртов гомункул, и…       — Заткнись. Закрой рот, — прошипел Озрик, перебивая его.       — Да почему вы ругаетесь?! — не выдержала Анна. — Неужели нельзя поговорить нормально?       В воздухе повисло напряжённое молчание. Парни не хотели расстраивать Анну рассказом о старой вражде и тайнах, которые лежали между ними. Никто из них не хотел причинять ей боль, но правда, казалось, неизбежно должна была вырваться наружу.       — Слишком много воды утекло с тех пор, — наконец, ответил Озрик. — И назад ничего не вернуть. Иди в комнату, тебе нужно отдохнуть. Я сам поговорю с ним.       — Нет, Анна, останься, — возразил Эд. — Я не поверю ни единому его слову. Хочу услышать правду от тебя.       Девушка лишь опустила голову и замерла, не зная, что ответить. Эдвард был удивлён. Он никогда не видел её такой подавленной и печальной.       Поняв, что Эд не отвяжется, и что разговора не избежать, они все вместе сели за кухонный стол. Озрик скрестил руки на груди и откинулся на спинку стула. Он вёл себя сдержанно и отстранённо, хотя всё, что касалось Эда, раздражало его.       — Из скольких уст ты слышал мою историю? — произнёс юноша, выдавив ухмылку. — И Хоэнхайм, и Данте упоминали обо мне. О своём первенце, что отравился ртутью в расцвете лет. Как удобно. В своём положении они бы никогда не рассказали правду. Лишь бы выставить себя в лучшем свете. Хах. Так странно вдруг понять… — Озрик устремил обеспокоенный взгляд на Анну. — Все давным-давно забыли, что нас с тобой было двое.       — Двое? Так значит, ты… тоже гомункул? — настороженно спросил Эд, с опаской глядя на Анну.       — Не понимаю, о чëм ты, — удивилась девушка, переводя взгляд с одного юноши на другого.       — Она не гомункул. Анна — моя сестра, — отрезал Озрик.       — Сестра? Как Ласт… ?       — Что? — юноша не сразу понял, о чём он говорит. С удивлением он осознавал, что вовсе забыл о Ласт. — Нет. Ты слишком зациклился на гомункулах. Когда-то же я был человеком. У меня была семья. И сестра.       — Хах, ну нет. Ты никогда не был человеком, — возразил Эд, качая головой. — Человеком был твой прототип. И это было сотни лет назад. Люди столько не живут, и даже твой вброс про клонов звучал правдоподобнее. Анна, может, ты мне расскажешь, как это понимать?       — Понимать что? И что значит никогда не был человеком? Озрик — мой брат. Я не знаю, о чём вы говорите. И о чём таком тебе рассказывал наш отец. О каких сотнях лет идёт речь? Что за бред?       В моменте Озрик оцепенел, мельком взглянув на сестру. Он плавно отвёл взгляд, задумчиво сдвинув брови.       — Эээ ну… в общем… — Эд запнулся, подбирая слова. Он не знал, как преподнести эту информацию. — Наверное, стоит упомянуть… Дело в том, что Хоэнхайм — и мой отец тоже. Наш с братом.       Анна удивлённо распахнула глаза, эта новость была слишком внезапной.       — О нееет, как такое возможно?! — нарочито театрально встрял Озрик с ядовитым сарказмом.       — Вот оно что… — с досадой произнесла Анна, нахмурив брови. — Значит, у него была другая семья… А как же матушка? Что теперь с ней? Где она?       — Анна… давай как-нибудь потом об этом, — ответил Озрик, чувствуя, как ком подступает к горлу.       — Что ж, в любом случае, Эд, я рада, что ты наш братец, — широко улыбнулась Анна, отметая все мрачные мысли и переживания. — Удивительно. А я ведь и раньше думала, что есть у нас что-то общее. Оказывается, родная кровь.       Озрик непонимающе посмотрел на неё. Анна поднялась и подошла к Эду с объятиями. Юноша тоже нерешительно поднялся. Он чувствовал, как сердце наполняется трепетной радостью от того, что новая подруга оказалась сестрой, которой у него никогда не было. Они крепко обнялись и засмеялись. Анна отстранилась, держа Эда за плечи. С теплотой она смотрела на него своими пленительными золотыми глазами. Юноша почувствовал что-то настолько близкое и родное, словно его только что обняла мама. Губы его на миг задрожали и тут же разомкнулись в искренней улыбке. Они сели обратно за стол, девушка взяла Эда за руку и приободряюще сжала её:       — Я очень рада! Правда!       — И на счёт вчерашнего… — добавил Озрик, — это потолок обвалился в больнице. Ничего я с ней не делал. И не мог поступить иначе, как помочь. Так что можешь расслабиться.       — Как тут расслабишься, пока ты здесь? — недоверчиво ответил Эд. — Извини меня, Анна, но я не могу ему верить. Ты просто не знаешь, насколько он опасен.       — Вот как? — усмехнулся Озрик. — Давай, Элрик, выкладывай карты на стол. Анна, ты знаешь, что у него стальная нога? Он не рассказывал, как её потерял? Или про свою руку?       Эд разинул рот от такой бесцеремонности. Он сжал губы и откинулся на спинку стула, отвернув голову.       — Почему вы скрываете от меня то, что вас связывает? Давайте поговорим и во всём разберёмся. К чему эти бессмысленные споры?       Парни сидели напротив, сверля друг друга взглядами, полными неприязни. Никто из них не хотел рассказывать, но и скрывать правду было неудобно, когда Анна спрашивала уже несколько раз.       — Хорошо, давай поговорим, — вызывающе сказал Озрик. — Прошлой ночью Эд небезосновательно не подпускал меня к тебе. Я принёс ему много боли. Я понимаю, почему он не верит мне. Мы были врагами. Но это больше не важно.       — Это ты называешь "были" врагами? То есть сейчас между вами вражды нет?       — Всё это в прошлом. Тебе не стоит переживать из-за этого. Мне плевать, что он обо мне думает. Ты же знаешь, я не причиню тебе вреда. Ты — моя семья.       — Нет, Оз, это неправильно, — возразила Анна, качая головой. — И что значит, "принёс много боли"? Что ты сделал?       — Давай, герой, скажи ей то, что хотел, — подтолкнул он Элрика. — Расскажи, что я сделал.       Анна взглянула на Эда, ожидая рассказа. Юноша не решался ответить. Он боялся всё испортить и расстроить её.       — Просто пойми, что он не такой, каким хочет казаться. Он выдаёт себя за кого-то другого. Того, кто дорог тебе. Но на самом деле это не человек. Он волк в овечьей шкуре, который рано или поздно сделает что-то ужасное.       — Зачем ты увиливаешь? — ощетинился Озрик. — Мы ведь говорим откровенно. Разве ты не хотел предостеречь её? Думаешь, я могу навредить своей сестре?       — Знаешь что? Да, я так думаю! — выпалил Эд, не выдержав напряжения. — Потому что ты чудовище. Для тебя нет ничего святого. Тебе чуждо всё, что делает нас людьми. Поэтому я уверен, что ты рано или поздно покажешь своё истинное лицо, как бы сладко ты ни пел о родстве. Ты всегда будешь преследовать только свои гнусные цели, не щадя никого и ничего.       — Хах. Эти слова… даже смешно. Сам-то давно понял, что в сути быть человеком? Человечностью называют гуманность, сострадание. Способность поставить себя на место другого, понять его. Мне надоело, что ты считаешь себя лучше других. Будто ты никогда не совершал подобного, — Озрик говорил быстро и с раздражением, но без открытой агрессии. — Ты такой же, как ненавистный тебе отец. Вы с братом решили, что умнее остальных, преступили запрет, но, совершив этот грех…       — Заткнись! Не смей касаться этой темы! — резко перебил его Эд.       — Нет, Эд, ты не понял. Я не пытаюсь упрекнуть тебя в том, что ты потянулся к запретному плоду. Но ответь, что ты сделал потом? Ты увидел, что покалечил брата, и решил всё исправить, забыть всё, как ужасный кошмар. Отказался от своих ошибок. Выкинул из головы мысль о том, что создал живое существо и бросил её на произвол судьбы.       — Хватит! Заткнись!       — Обрёк на мучительную смерть. И теперь всю жизнь трясёшься от страха. Ты хоть раз задумался о том, что она чувствовала? Пытался понять каково это? Ты считаешь это гуманным? Это человечность? Ну же, ответь мне. Я знаю, что люди ошибаются. Причиняют боль, ранят друг друга по глупости и даже намеренно. Так это делает их людьми? В какой момент ты понял, что означает человечность?       — Я был ребёнком, — произнёс надломленный голос. — Ребёнком, который потерял мать.       — Не оправдывайся, — отрезал Озрик, не смягчаясь. — Я не пытаюсь выставить тебя чудовищем. Меня бесит твоё самодовольство и то, как ты пытаешься читать мне мораль. Ты возомнил себя судьёй? Думаешь, у тебя есть право осуждать меня? Не выношу таких людей. Такие лицемеры, как ты, жаждали нашей смерти. И я говорю не о смерти гомункулов. Они хотели убить нас, — юноша указал на сестру. — Стадо глупцов, которые не видят дальше своей никчёмной возни. Ослеплённые бессмысленным страхом. Это человечество, но не человечность. А ты всё тот же ребёнок, с узким взглядом на мир, не понимающий даже собственных убеждений, о которых так громко кричишь…       — Оз, зачем ты так говоришь? — вмешалась Анна.       — Вот что я о тебе думаю. Можешь вылить на меня всю свою желчь в ответ. Хочешь — оправдывайся, пытайся меня переубедить. Расскажи, каким дерьмом я был и как не должен был поступать, ты же у нас такой правильный. Я слышал это от тебя сотню раз. А сейчас ты заткнулся. Теперь ты не хочешь спорить?       Эдвард был раздавлен. Он не мог ничего возразить, ничего сделать. Он не ожидал такого потока сознания, который хлынул из Озрика, потока, который топил его в собственных грехах, жестокого, но чертовски правдивого. Эд молча смотрел на него разочарованными глазами.       — Что касается меня, — продолжил Озрик, повернувшись к Анне, его голос стал мягче, словно он касался хрупкого стекла. — Да, я знаю, тебе трудно в это поверить, но я больше не тот человек, которого ты знала. Я давно перестал быть собой. Во мне поселилось другое сознание, а тело стало сосудом, где хранится сила мощнейшего алхимического артефакта. Я научился подчинять её себе, контролировать её, использовать по своему усмотрению. И тогда всё перевернулось с ног на голову.       Он замолчал на мгновение, словно перебирая в памяти обрывки чудовищных воспоминаний.       — Мне больше нечего было терять. Не было ничего, что имело бы значение. Я не боялся ни боли, ни смерти. Я превратился в оружие, в безжалостного воина — такого, от чьих шагов содрогалась земля. Мой взгляд стал звериным, голодным, а руки — вечно обагрёнными чужой кровью. Я был безумно силён… и безумно жесток. Под моим натиском рушились стены и летели головы. Я видел, как в огне погибают целые города… Но если говорить об Элриках, я избил мальчишек, похищал, вынуждал переступить через моральные принципы. Не стану отрицать: я причинил Эду много боли, заставил страдать. Поэтому я прекрасно понимаю, почему он не может поверить, что я снова стал… тем, кем был когда-то.       Лицо Анны исказилось от ужаса и непонимания.       — Но… п-почему…? Когда это произошло? Когда ты стал таким… жестоким? Ты… ты ведь не такой. Ты всегда помогал людям…       — Я же пытаюсь тебе объяснить, — ответил Озрик, в его голосе звучала усталость. — Я перестал быть собой. Я был… брошенным, озлобленным, чувствовал себя непонятым, никому не нужным. Не знал, в чём вообще смысл моего существования, поэтому просто решил стать верным… той, что дала мне цель. А эта сила… сила философского камня… она развращает, сводит с ума. Вот я какой. Но оказалось, что это ещё не всё. Ещё я твой брат. Мы разделяли одну плоть и кровь. Мы вместе прожили ту… потерянную жизнь.       Анна задрожала. Она судорожно прижала ладонь к глазам, пытаясь остановить поток слёз.       — Прошлого не изменишь. Всё это было. И это — жестокая правда… Но я не хочу, чтобы прошлое определяло меня. Мы вольны выбирать, кем можем стать. И я сделал выбор в тот самый миг, когда вспомнил тебя.       Его голос затих, и в кухне воцарилась оглушительная тишина. Эдвард продолжал пристально смотреть на Озрика. Анна молча поднялась со стула, её движения были медленными и неуверенными. Она направилась в свою комнату.       — Я буду ждать тебя внизу, — тихо сказал юноша ей в след. Затем он поднялся и вышел из кухни, оставив Элрика наедине с сомнениями и неясными ответами.       Эд исступлённо сидел на месте, пытаясь уложить в голове произошедшее. Ярость вскипала в нём от одной только мысли, что Энви собирается просто притвориться кем-то другим, и делать вид будто это в порядке вещей. Эта ситуация заставляла искать истинные мотивы гомункула, что привели его сюда. Элрик помнил, что прототип Энви — погибший сын Хоэнхайма. Но этот облик… Слащавая, почти приторная внешность сразу бросалась в глаза. Выразительные, крупные черты лица: вытянутый подбородок, длинный, слегка заостренный нос, острые скулы, обрамлённые мягкими волнами волос. А взгляд… взгляд словно принадлежал совершенно другому человеку, не соответствовал этой изящной оболочке. Широкие, низко посаженные брови с резким изломом, обрамляли глаза, подчеркнутые потемневшими веками. Сами же глаза, золотистые, с янтарным отливом, казались совершенно лишёнными жизни, потерявшими всякий блеск. Мёртвые глаза и суровый взгляд того, кто понял жизнь. На это было неприятно смотреть. Этот облик разительно отличался от того, что гомункул демонстрировал Эду ранее. Озрик лишь отдалённо напоминал молодого Хоэнхайма, и только цвет глаз и волос выдавал их общую кровь.       Но, как две капли воды, он был похож на Анну, лицом, но не взглядом. Взгляд Анны полон тепла и принятия, она смотрит на мир с искренней добротой. Девушка всегда излучала особое, приподнятое настроение. Казалось, она наслаждается каждым моментом жизни, ища повод для улыбки в любой мелочи. Это не могло не радовать глаз. Однако, как бы ни была широка её улыбка, как бы ни был весел и звонок смех, в глубине её печальных глаз скрывалась неведомая история. Была ли та история той самой, четырехсотлетней давности? Вся эта ситуация казалась нереальной. Эдвард никак не мог прогнать дурные мысли, несмотря на видимое доверие Анны к Озрику. Он не собирался терять бдительность и принимать его присутствие здесь как данность.       Погруженный в размышления, Эд не заметил, сколько времени прошло. Внезапно он осознал, что Анна до сих пор не вышла из комнаты. Он подошёл к двери и постучал, стараясь придать своему голосу спокойствие:       — Ты в порядке? Можно войти?       — Входи.       Юноша открыл дверь и вошёл в комнату. Анна сидела на кровати с небольшим зеркалом в руке, тщательно прокрашивая губы тёмной помадой. Волосы скрывал чёрный парик, а брови и ресницы густо накрашены чёрным пигментом. После того, как Эд увидел её натуральную внешность, этот привычный образ казался теперь вычурным маскарадом.       — Ты всё же пойдешь с ним?       — Да… Мы ведь давно не виделись.       — Насколько давно? — насторожился Элрик.       — Ох, честно говоря, точно не помню. Много лет… Целая вечность.       — Анна… я не в праве указывать тебе, как поступить, но послушай… — Эдвард хотел снова высказать свои подозрения, сказать, что всё это тщательно спланированная ложь, что гомункул лишь притворяется, чтобы манипулировать ею. Он хотел просить Анну поверить ему, потому что лишь пытался её защитить. Но внезапно юноша испугался, что она не поверит, что она разозлится, и он потеряет её доверие навсегда, поэтому замолчал, подбирая слова. — Просто… будь осторожна. Не надо слепо верить ему, даже если когда-то ты знала его другим...       — Эд, не беспокойся. Я же вижу, что это правда он, мой брат. Когда-то мы потеряли друг друга, но у него больше никого нет, кроме меня. Всё будет нормально.       Юноша хмуро подошёл к окну и взглянул вниз. Озрик сидел на лавке у входа и неспешно курил, дожидаясь сестру. В его позе чувствовалась уверенность и спокойствие, что лишь усиливало тревогу Эда.       — Так он всегда был таким?       — Каким? — удивленно переспросила Анна.       — Ну, как бы это сказать… Невыносимым, что ли.       — Ха, вовсе нет. Я знаю, иногда он режет по живому. Слова ранят, я понимаю. Мне жаль, что он был так резок с тобой. У вас много всего произошло... Но я бы не хотела, чтобы вашиотношения были такими натянутыми. Если честно, мне больно это видеть. Пойми, у него ведь никогда не было брата. Постарайся хотя бы немного присмотреться к нему, и тогда ты сам всё поймёшь. Дай ему шанс.

***

      Городские огни мерцали, как тысячи зажжённых свечей, отражаясь в лужах, оставшихся после дождя. Озрик и Анна шли по узким улочкам, их шаги синхронны, как будто их тела помнили ритм, который когда-то был общим. Время пролетало незаметно. Юноша говорил о пустяках, но каждое его слово было наполнено невысказанным. Девушка смеялась, и этот звук, как колокольчик, звенел в его душе, пробуждая что-то давно забытое. Было приятно просто быть рядом. Озрик смотрел на неё украдкой, впитывая каждую деталь её лица, каждый вздох, каждый жест. Она была такой же, как в его воспоминаниях, и одновременно другой — более зрелой, более загадочной. Солнце уже склонялось к горизонту. Они никак не могли расстаться.       Анна расслабленно положила голову на плечо брата и подхватила его под руку, замедляя шаг:       — Так непривычно снова гулять с тобой. Но ты как будто остался прежним. И всё, как раньше.       — Да. С тобой так легко на душе. Совсем как тогда. Когда мы были ещё так юны.       Они остановились на площади, где играла живая музыка.       — Ты помнишь, как мы танцевали? — воодушевлённо спросил Озрик, протягивая ей руку, и Анна, не раздумывая, приняла её.       Юноша чуть согнул колени, Анна на секунду растерялась, но сделала то же самое. И он потянул её за собой. В припрыжку они унеслись сначала вправо на несколько шагов, затем влево. Анна рассмеялась.       — Тело само всё помнит, да? — улыбался Озрик.       Интенсивные движения уносили их от края до края по аллее. Крепко держась пальцами, они отходили друг от друга, вытягивая руки, после чего шагали навстречу. Близнецы закружились под мелодию, которая казалась написанной специально для них. Его рука легла на её талию, и Озрик почувствовал, как Анна напряглась, но не отстранилась. Она была так близко, что он мог чувствовать её дыхание, слышать, как бьётся её сердце. Он не мог оторвать взгляда от её глаз, в которых читалось что-то давно потерянное, но такое родное. Огни мерцали, как россыпь звёзд, когда он притянул сестру ближе. Их тени слились в одну — две половинки, наконец нашедшие друг друга. Озрик обхватил её талию, Анна оперлась на его руки и подпрыгнула, он поднял её и переставил на противоположную сторону. Глаза его горели, а сердце трепетало внутри. Девушка отошла, раскинув руки, и он притянул её. Три разворота. Она устремилась к нему и рухнула в его заботливые объятия, оберегающие от падения.       Озрик придерживал её спину. Анна пыталась отдышаться. Он поднял её, не выпуская из рук. Юноша стоял сзади, всё крепче обнимая её плечи, и нежно прижался к её щеке, вдыхая аромат цветочных духов и чего-то неуловимо-родного.       — Я скучал по тебе, — тяжёлым дыханием произнёс он.       В этот момент он внезапно опустил голову и уткнулся в её шею. Анна вздрогнула, но не отстранилась. Она прикрыла глаза, ощущая горячее дыхание на своей коже. Он провел кончиком носа от шеи к челюсти и щеке, и Анна повернула к нему лицо и подняла взгляд. Озрик ощущал учащенное биение её сердца, их дыхание смешивалось, становясь сладким и тёплым. Его пальцы, дрожа, мягко коснулись её плеча, чувствуя, как горит её кожа под его прикосновением. Он смотрел на неё с тоской и желанием, но сдерживался, осознавая, что переступает черту. Он боялся, что она оттолкнёт его, что этот момент — лишь мираж.       Анна робко вздохнула и чуть приблизилась. Её губы приоткрылись, словно в поисках воздуха, ставшего слишком густым. Озрик понимал: стоит ему наклониться, и их губы встретятся. Но он застыл, как преступник перед казнью, боясь разрушить эту хрупкую и драгоценную близость. Анна смотрела на него, её взгляд был таким глубоким, что он чувствовал, как тонет в нём. Их губы легонько соприкоснулись, и мир вокруг перестал существовать. С каждой секундой они погружались в забытые, но желанные и сокровенные ощущения, заставляющие всё естество плавиться.       Озрик отстранился на мгновение, прерывая поцелуй, и частое дыхание заполнило тишину между ними. Их лбы соприкоснулись, и Анна почувствовала, как румянец жара разлился по её щекам.       — Скажи мне остановиться, — слова вырвались сдавленно, словно он боролся с самим собой.       Она не ответила, но её глаза, загадочные пучины яркого пламени, говорили сами за себя. В них читалось всё: и боль, и тоска, и та самая искра, которая когда-то зажгла между ними огонь. Он знал, что этот огонь всё ещё тлеет, прячась под пеплом прошлых ошибок.       Их губы встретились снова — уже без нерешительности, с голодом, который копился годами. Не разрывая поцелуй, Анна прильнула к нему, обвивая его шею руками, притягивая ближе. Мягкие, уверенные движения дурманили рассудок. Каждый нерв в её теле кричал, требуя его прикосновений. Её пальцы впились в его плечи, сердце разрывалось от волнения, а горло горело так, словно каждое касание было долгожданным ответом на вопрос, который она боялась задать. Озрик нежно обхватил её затылок, чувствуя, как в животе пробежал почти болезненный трепет. В этом влечении возродившемся между ними, была какая-то неподвластная сила. Его пальцы скользнули по её шее, ощущая пульс, бьющийся в унисон с его собственным. Поцелуй становился глубже и страстнее, словно он пытался выпить из неё всю боль, все сомнения, всё, что стояло между ними. Они всё больше растворялись друг в друге, пока минуты незаметно ускользали от них.       Наконец, они прервали поцелуй, чтобы перевести дух. Руки Анны скользнули по его груди вниз и впились в бока, словно боясь, что он снова исчезнет. Пальцы страстно скользили по его талии и сжимали ткань. Кровь стучала в висках, заглушая все остальные звуки. Озрик сдавленно сглотнул и посмотрел на Анну.       — Хочешь пройтись до моей квартиры? — прошептал он.       Анна почувствовала, как её тело наполняется теплом, а жаркий румянец разлился на щеках.       — Да… — выдохнула она в ответ, не отводя взгляда от его глаз.       Озрик взял Анну за руку и повел её за собой. Словно в бреду, они шли по вечерним улицам, не замечая времени, мелькающих деревьев и зданий, которые сливались в фоновый шум. Вскоре они оказались у подъезда. Поднимаясь по лестнице, они нежно переплетали пальцы, и в следующее мгновение Озрик открыл дверь квартиры. Вдали тёмного коридора виднелся алый свет, заходящего солнца.       — Может, чаю? — предложил он, поворачиваясь к ней.       — Давай, — согласилась Анна с улыбкой.       Озрик прошёл на кухню, налил воду в чайник и поставил его на плиту. Анна прошла за ним. Она обняла его сзади и прильнула всем телом. Он накрыл её руки своими, прижал к груди и прикрыл глаза, наслаждаясь теплом. Затем Озрик повернулся, и они поцеловались. Лёгким движением он развернул сестру и прислонил её поясницей к столу. Он прижал руку к шкафчику над её головой, второй рукой обхватил талию и приподнял, усаживая на столешницу. Её затылок мягко коснулся тыльной стороны его ладони. Их губы слились в энергичном поцелуе. Вдруг Анна нахмурилась и отстранилась, почувствовав необычное ощущение на языке.       — Что это? У тебя во рту, — сказала она, отрываясь от поцелуя.       — Не знаю. Там ничего нет.       — Там что-то плотное. Покажи.       Юноша раскрыл рот и высунул язык, следя за её реакцией. Брови Анны приподнялись, уголки сдвинулись к переносице, а нижние веки напряглись. Она обхватила его язык пальцами и выдвинула ещё чуть вперёд, разглядывая с тревогой.       — Откусан?       Глаза Озрика округлились. Он прикоснулся пальцами к языку и нащупал вогнутую форму слева, а поверхность — плотную от рубцовой ткани. Рука его на миг дрогнула, он сунул язык обратно в рот, вдруг осознав, что не чувствует левую сторону зубного ряда.       — Это проблема? — спросил он, поднимая взгляд на сестру. Анна не ответила словами. Вместо этого она прильнула к его губам, обняла широкие плечи и прижалась к телу. Озрик повернул тумблер, включив плиту.       Они не спешили, наслаждаясь каждым мгновением опьяняющих чувств. Губы скользнули к её уху, и он прошептал её имя — простое, но такое родное, как молитва. Пальцы Озрика прошлись по миниатюрной спине, спускаясь по тонким рёбрам, вдоль позвоночника, а затем по бокам, к брючным швам. Ощущение крепкого стана сменилось упругими бёдрами и жилистыми коленями. Он притянул Анну ближе и влажно поцеловал в шею, заставив её вздрогнуть. Томный вздох оглушил его слух. Озрик чувствовал, как её тело отвечает — лёгкая дрожь, прерывистое дыхание, едва уловимый аромат духов, смешанный с чем-то более острым, живым. Мурашки пробежали по телу мощной волной. Он утопал в мучительной жажде впиться в неё со всей страстью, что была внутри. Он впивался губами в мягкую шею, дыхание становилось тяжелее, но он сдерживался, оставаясь нежным и чутким. Томный взгляд устремился в глаза, он обхватил руками её лицо, изнывая от переполняющих чувств. Анна прищурилась, её ресницы дрожали, как крылья пойманного мотылька. Она провела руками по его груди вниз, расстегнула ремень и вытащила его из брюк. Озрик невольно простонал в её губы. Пальцы Анны скользнули за пояс, вытащили подол свитера и двинулись вверх, оголяя фигуру. Под тканью открылась крепкая спина, усеянная длинными шрамами и красноватыми узорами. Озрик снял свитер. Затем он расстегнул замок на её кофте и аккуратно, оберегая рану, стянул с плеч. Руки обхватили её маленькие рёбра, он уткнулся носом в грудь и обжигающе выдохнул жар. В этот момент чайник закипел со свистом. Озрик на несколько секунд замер в прострации, после чего выключил плиту. Обхватив Анну, он поднял её и понес в спальню.       Устеленный покрывалом матрас лежал поверх поддонов. Озрик опустился на колени и посадил сестру на кровать. Вслед за поцелуем он попытался запустить пальцы в её волосы, но помешали заколки, которые держали парик.       — Сейчас, — суетливо произнесла Анна, вытаскивая шпильки.       На её спину опустилась золотистая коса. Юноша замер, с обожанием разглядывая девушку. Он зарылся пальцами в мягкие волосы и жадно поцеловал. Руки спустились к округлой груди и впились в кожу. Разминающие движения задевали её душу хаотичными импульсами, девушка вздыхала им в такт. Озрик неспеша провёл пальцами вдоль края декольте сначала в одну сторону, затем обратно, словно дразня. Анна истомлённо запрокинула голову, сжимая покрывало руками. Парень усыпал её ключицы поцелуями, поднимая спортивный топ. Он вскинул брови, почувствовав подушечками пальцев обнажённую грудь. До дрожи приятное ощущение её твёрдых сосков. Не в силах совладать с собой она прижала к груди его голову и чуть слышно простонала на ухо. Юноша растаял и пальцы впились в её кожу сильнее. Он расстегнул ширинку на её джинсах, схватился за пояс и стянул с ног вместе с трусами. Но вдруг промедлил, разглядывая непривычно подтянутый и крепкий живот. На белёсом бедре он увидел рельефный шрам в виде алхимического круга, в моменте почувствовав себя неловко. Девушка прильнула к его губам. Не отрываясь от поцелуев он придвинулся, опуская её торс на кровать. Когда голова опустилась на покрывало юноша спустился к соску и мягко обхватил его губами, причмокивая и поглаживая второй большим пальцем. Анна вздрогнула, её дыхание стало прерывистым, а по телу разлилась приятная теплота. Она чувствовала, как тело напрягается, реагируя на каждое его движение. Юноша переключился на другой сосок, его губы и язык скользили, накрывая девушку волной удовольствия.        Озрик приподнялся, его рука скользнула вдоль живота к лобку. Он опустился на пол. Парень мягко целовал низ живота, он протянул руки под её бёдрами и закинул одну ногу на своё плечо. Малые половые губы поблёскивали от влаги. Нежный поцелуй у основания клитора. Расслабленный язык скользнул по всей поверхности вульвы, от нижней части вверх. Девушка простонала в голос и прижала руку ко рту. «Не сдерживайся» — взмолились его мысли. Озрик неторопливо лизнул вход во влагалище, смачивая язык, затем ведя его выше. Малые половые губы симметрично обволакивали его, но он ощущал нежные складки только справа. Анна тоже чувствовала разницу ровной и рельефной поверхности его языка, что вскружило ей голову ещё сильнее. Её живот дрожал, то и дело судорожно напрягаясь. Грудь вздымалась всё чаще, а рёбра колыхались, как крылья взлетающей птицы. Юноша исследовал уплотнённый клитор слева-направо, затем по кругу, с усердием присасываясь губами. Нежная податливая кожа и пленительный вкус сводили его с ума. Вокруг витал одурманивающий аромат женского тела. Всё его естество желало утонуть в нежнейших розовых складках. Пальцы чуть поглаживали трепещущий живот девушки, вторая рука впивалась в упругое дрожащее бедро. Анна чувствовала, как её тело плавилось под его прикосновениями, она не могла сдержать молящих вздохов, которые вырывались из горла сами собой. Она была растрогана тем, как Озрик искренен и ласков с ней, а от физических стимулов её бросало в нестерпимый жар. Пальцы мягко зарылись в его волосы, боясь, что он остановится. Девушка изгибалась, ëрзая по покрывалу, и не знала куда себя деть. Его плавные, впивающиеся движения становились интенсивнее. Юноша не мог от неё оторваться, смакуя текстуру нежных тканей, никак не в силах насытиться. Его губы и руки исследовали девушку, оставляя за собой влажные следы. Анна чувствовала, как её тело готово взорваться от напряжения, каждая клетка кричала о том, что она хочет большего. Спустя ещё пару минут ласки показались невыносимо чувствительными и она приподнялась, протянув к нему руку. Озрик протёр подбородок, влюблённо разглядывая Анну. Её румяные щёки и взволнованный взгляд. Розоватые губы, пышную грудь, вздымающуюся от тяжёлого дыхания, тонкие пальцы, протянутые к его лицу.       — Ты восхитительна...       — Иди ко мне, — с придыханием шептала она.       Юноша сделал шаг в сторону и достал из тумбочки презерватив. Озрик снял с себя оставшуюся одежду и девушка смутилась, увидев его эрекцию. Его пенис навязчиво фокусировал на себе восприятие. Парень надел презерватив и лёг рядом. Анна повернулась на бок и прижалась к нему, заключая в объятиях. Озрик впился в нежную шею, заставляя девушку вздрогнуть от его горячего дыхания. Он ввёл средний палец во влагалище, ощупывая круговыми движениями натяжение стенок. Затем ввёл безымянный палец и толкнул их глубже. Сладостное постанывание раздалось у его уха. Он свёл брови от наслаждения, ощущая насколько она мягкая и влажная внутри. Толчок. Будоражащий вздох. Её нежные руки, обвивающие тело. Горячие губы впивались в его шею, слегка вонзились зубы, приятно стягивая кожу. Хлюпающий звук. Жалобные постанывания. Кровь закипала в жилах. Анна закрыла глаза, полностью отдаваясь ощущениям. Она чувствовала, как её сознание медленно ускользает, оставляя только её тело и его прикосновения. Она была готова к тому, что будет дальше, её тело дрожало в ожидании, дыхание стало ещё глубже, а сердце билось так сильно, что казалось, вот-вот раздробит грудь.       Озрик опустил девушку на спину и приподнялся над ней. Он поводил пенисом по вульве и очень медленно ввёл внутрь на пару сантиметров. Её истомлённый стон заставил его сердце сжаться. Анна обвила руками его шею и потянулась к нему. Горячий развязный поцелуй. Пальцы скользнули по крепкой груди, впиваясь ногтями в татуировку, затем спустились вдоль по бокам и сжались на тазовых костях. Юноша ввёл пенис до середины, ощущая сдавливание слизистыми стенками, что возбуждало его ещё больше. Он запустил руку под её спину и крепко обхватил, склонившись над грудью. Бёдра двигались равномерными толчками, вводя пенис внутрь. Анна постанывала и прикрывала глаза, выгибая спину. Пальцы судорожно сжимали покрывало. Она растворялась в этой близости, словно не ощущая своего тела, только их связь. Ни одна мысль больше не могла проникнуть в разум, бушующий чувствами.       Темп его движений снизился. Озрик поменял опорную руку и второй слегка сжал чувствительный сосок. Другой сосок ласкал напряжённым языком. Он плавно отодвинул бёдра назад, затем придвинул вплотную к её ягодицам. Лоно внутри заполнилось до конца. Глаза округлились, стон донёсся глубоко из груди. Озрик вытащил руку из-под миниатюрной спины, выпрямил торс и обхватил талию. Ритмичные толчки наращивали темп. Девушка прижала к губам тыльную сторону ладони, изнывая от жара внутри. Она чувствовала набухшие вены на его пенисе, которые натирали слизистую ткань. Озрик прикрыл глаза и запрокинул голову. Ещё несколько движений бёдрами. Эякулят растёкся внутри презерватива. Юноша опёрся руками на кровать и глубоко вздохнул.              Умалишённые глаза устремились на сестру. Он вынул пенис, переступил через её ноги и присел сбоку, склонившись к ней. Озрик обхватил её лицо, расцеловывая горячие щёки и губы, спускаясь вниз прерывистой дорожкой по груди, вдоль живота, к бедру, затем игриво прикусил ягодицу и поднялся. Юноша взялся за край покрывала и взмахнул, укрывая девушку. После чего удалился в ванную. Анна наконец отдышалась, она подняла руки и довольно потянулась. Давно она не чувствовала себя так расслабленно.       Спустя пару минут Озрик вышел из ванной. Сердце его всё ещё грохотало в груди. Он надел трусы, достал пачку сигарет из кармана брюк, прикурил и лёг на простынь.       За окном стемнело, в комнату пробивался тусклый лунный свет. Девушка откинула покрывало, опустила на грудь спортивный топ и поднялась. Смазка густым потоком потекла по внутренней стороне бёдер. Озрик опустил взгляд на её округлые ягодицы и закусил губу. Анна ушла в ванную. Юноша лежал на кровати, затягиваясь дымом и небрежно стряхивая пепел на пол. Улыбка сама расползлась до ушей, он приложил руку к глазам. «Да как же я жил без неё».       Девушка вернулась в спальню и начала одеваться. Озрик с интересом наблюдал. Трусы. Брюки. Кофта. Зубцы замка сошлись у горловины. Она вдруг поймала на себе его взгляд и остановилась.       — Что?       — Как же я скучал по тебе...       — Да, мне тоже этого не хватало. Целая буря эмоций. Так внезапно, — усмехнулась она, закалывая косу и надевая парик.       — Куда ты собираешься?       — Домой.       — Ты не останешься? — он растерянно приподнялся на кровати.       — Зачем? — недоумевающе спросила она.       Озрик оторопел. Он никак не улавливал ход её мыслей.       — Я думал, ты переночуешь здесь, и мы побудем вместе. Мы могли бы поговорить, вспомнить прошлое…       — Знаешь, я как-то отвыкла, хочется спать в своей постели. Да и завтра мне нужно на работу.       — Ладно, я понял, — неуверенно проронил он. — Давай хоть провожу тебя, время позднее, — с этими словами юноша затушил сигарету и начал быстро одеваться.       — Не нужно. Я могу сама дойти.       — Почему? Ты не хочешь пройтись со мной? Если я что-то сделал не так, скажи мне.       — Вовсе нет. Всё было отлично. Не понимаю, чего ты так суетишься? — удивилась Анна, поправляя чёрные пряди.       — Мы ведь так давно не виделись, провели вместе один только день, предались страсти, и теперь ты спешишь уйти, словно избегая меня. Поэтому я переживаю. Я не хочу быть для тебя мужчиной на одну ночь.       — Что? Ты воспринимаешь всё в негативном ключе, я не имела ввиду ничего подобного. Я была рада провести с тобой этот день и давно не чувствовала себя такой счастливой. Не верится, что мы снова... А ведь нам было так хорошо вместе. Даже не припомню, почему мы разошлись тогда... — размышляла девушка, выходя из квартиры.       — Что-то я тоже не помню, — Озрик вышел за ней и закрыл дверь. Анна неторопливо спускалась по ступеням:       — Сколько же нам было?       — Едва шестнадцать.       — Точно... А кажется, будто это было вчера. Вот как время утекает сквозь пальцы. Не успели мы оглянуться, как прошло десять лет...       — Что? — Озрик на секунду остановился, затем продолжил спускаться. — Почему десять?       — А сколько? Ты сам сказал, что нам было шестнадцать.       — Получается, тебе сейчас двадцать пять?       — Так говоришь, как будто мы разного возраста, — посмеялась Анна.       Близнецы вышли из тёплого подъезда в прохладный вечер. Темень окутывала всё вокруг, лишь редкие островки тусклого света от фонарей пробивались сквозь тьму. Анна, ощутив порыв ветра, скрестила руки на груди и поджала плечи, пытаясь согреться, и невольно ускорила шаг. Озрик плёлся чуть позади, с хмурым видом. Закурив сигарету, он выпустил струйку дыма в тёмное небо и нарушил молчание:       — Ты думаешь, в последний раз мы виделись в 1910 году? Что ты вообще помнишь?       — О чëм ты? — Анна слегка повернула голову, оглядываясь на него из-за плеча. — Что случилось?       — Ты помнишь, как мы жили? Что делали? Как одевались? Ладно, скажи мне хоть год нашего рождения.       — Так, получается, 1895-й.       — Ты вычла? Анна... это был 1496-й, — выдохнул Озрик, понимая, что её воспоминания сильно искажены.       — Что ты говоришь? Как же...       — Прошло четыреста лет, — тихо произнёс Озрик, глядя ей прямо в глаза.       Анна сделала несколько шагов назад, словно его слова отталкивали её. Она опустила голову, нахмурив брови:       — Да... Да. Я помню...       Анна задумалась и словно в бреду продолжила идти по аллее. Озрик пошёл рядом с ней, подав ей руку.       — Точно... Так и было. Я помню эти пиры. Тёмные залы. Тяжёлые платья. И... Ты. Весел и пьян. Всё это будто сон. Будто другая жизнь...       — Так я и думал, не могло всё пройти гладко. Потенциал разума не безграничен. Старые воспоминания исчезли за столько лет. Я ведь тоже мало что помню.       Рука Анны медленно выскользнула с предплечья брата. Она остановилась, всë её тело застыло в напряжении.        — Подожди... Так это ты. Это ведь ты... — глаза растерянно метались, разглядывая лицо брата, словно видя перед собой незнакомца.. — Что ты сделал со мной?        Озрик потерял дар речи. Он повернулся, чтобы взглянуть на неё:       — О чём ты?       — То, о чём говорил Эд, — ответила Анна, её голос стал тверже. — Люди не живут так долго. Так что ты сделал?       Озрик опустил взгляд, он не хотел ничего отвечать, зная, что правда причинит ей боль. Но упорный взгляд Анны вынуждал его дать ответ, хотя она, казалось, всё уже поняла.       — ...То, что было нужно, — неохотно произнес он.       — Кому было нужно?! Ты бросил меня!       Эти слова задели Озрика до глубины души, он почувствовал, как внутри него что-то сломалось.        — Бросил? Как ты можешь так говорить? — голос его дрожал. — Я пожертвовал всем, что у меня было. Я отдал всё, без остатка... У меня не было другого выбора.        — Ты мог оставить всё, как есть. Смириться с тем, что произошло, и жить дальше. У тебя был выбор. Но мне ты его не оставил, — челюсть свело, и в мгновенье слёзы хлынули из глаз вместе с редкими каплями начинающегося дождя. — Ты бросил меня. Оставил один на один с ненавистным мне миром, в котором тебя больше не было... — голос сорвался на рыдание.       — Анна...       Небо роняло капли всё чаще, пока они не слились в единую дождевую стену. Озрик взял девушку за локоть и попытался сдвинуть её с места:       — Нужно идти. Ты простудишься.       — Не трогай меня, — подступивший приступ плача бросал её в жар. — Ты нужен был мне! И я всё ещё злюсь на тебя. Оз, это так тяжело. Я ненавидела каждый рассвет, подаренный мне тобой. Я пыталась привыкнуть, пыталась забыть. Но как это сделать, если твоё лицо преследует меня в каждом отражении? — истерически рассказывала она, проживая вновь всё, что она схоронила глубоко внутри. — Моё сердце разрывалось! День ото дня. Ты погиб, а я прожила с тобой ещё много лет. Слишком много! Ты хоть представляешь, что я чувствовала?!        Озрик смотрел на неё, затаив дыхание:       — Я не думал об этом... — еле слышно проронили его побледневшие губы. Давящее чувство вины сковало горло. Юноша потерял самообладание, и обречённые слова с грохотом донеслись до девушки. — Я не знал, что проклял твою жизнь! Ты права. Моя слабость обрекла тебя на эту участь. Тебе не пришлось бы страдать, найди я в себе силы усмирить свою боль. Но я не смог! Не сумел поступить иначе. Мне ужасно жаль, Анна. Прости меня... Ничто на свете не стоит твоих терзаний. Ни одна моя чёртова немощная прихоть. Я так виноват перед тобой...        В его болезненно красных глазах отражался бледный свет фонарей. Тяжёлым шагом он направился к сестре и обречённо прижал к груди её горячее лицо. Пальцы, словно не слушаясь, сжимали девушку всё крепче. Он уткнулся носом в её макушку, утопая всем своим естеством в самом драгоценном, что когда-либо имел:       — Я не хотел тебя терять...       Анна тихо плакала в его объятиях, слыша, как сердце его колотится в груди. Но её чувства были неумолимы к его раскаянию. Ей всё ещё было невыносимо обидно и больно от того, что ей пришлось пережить. Она недвижимо застыла в его руках, не могла оттолкнуть его и накричать снова, как бы ей этого ни хотелось. Силы иссякли, и она лишь стояла и мокла вместе с ним под ледяным дождём, изредка вздрагивая в его объятиях. Он поднял руки к её лицу, убирая влажные волосы за ухо. Большой палец мягко скользнул по щеке, вытирая слёзы. Девушка нарочито смотрела вниз, не желая даже взглянуть на него. Заплаканные глаза сверкнули золотом. Всем своим нутром он тянулся к ней. Его усталые веки и брови сморщились в печальной маске от сожаления:       — Я не хочу, чтобы ты заболела. Давай вернёмся. Пожалуйста...       — Нет, я иду домой. Не надо разговоров.       Девушка сделала шаг назад. Так незаметно она выскользнула из его рук, которые отчаянно потянулись за ней, а затем обречённо опустились. Анна развернулась и побрела по аллее прочь от него. В груди вспыхнула обжигающая обида и девушка сорвалась с места. Ноги несли её сквозь пелену дождя, мышцы горели, дыхание рвалось из груди. Она бежала, не оглядываясь, каждая холодная капля будто подгоняла её вперед, прочь от него. От его слов, его извинений, которые уже ничего не могли исправить.       Озрик стоял, словно вкопанный, его руки ещё ощущали тепло её тела, а на губах застыли слова, которые она не хотела слышать. Но сердце юноши рвалось за ней, а ноги сами понесли его вперёд, сначала медленно, затем быстрее, пока он не побежал с такой яростью, будто от этого зависела его жизнь. Грудь горела, дыхание было прерывистым, кровь бурлила в жилах, но он не мог остановиться. Он должен был её догнать. Должен был. Он видел, как мелькала её фигура впереди, то появляясь, то исчезая в завесе дождя. Анна бежала как ветер, её тело было машиной, отточенной годами пробежек. Она была быстрее. Она бежала с яростью, которую он не мог понять, с обидой, которую не мог исцелить. Озрик стиснул зубы, чувствуя, как расстояние между ними остаётся неизменным и становится непреодолимым. Его шаги становились тяжелее, дыхание — громче, а сердце — глуше. Он вдруг понял, что не догонит. Не сможет. Он чувствовал, как силы покидают его, как он теряет не просто её, но и себя. Осознание тяжёлым грузом легло на плечи: она ушла далеко вперёд. Она стала сильнее. Лучше. Без него.       Он остановился, дыхание сбитое, руки дрожали. Дождь продолжал лить, скрывая его лицо. Он смотрел, как она исчезает вдали, и сердце его сжалось. Он хотел крикнуть, позвать её, но слова застряли в горле. Она не обернётся. Она не вернётся.       Анна бежала, пока мир вокруг не стал размытым от дождя и слёз. Она бежала от прошлого, от боли, от него. И даже когда она остановилась, пульс продолжал биться в такт этому безумию. Она не была уверена, куда теперь идти, но одно знала точно: назад пути нет.

***

      Эдвард сидел за кухонным столом. В его глазах отражалось пламя свечи. Электричество отключили из-за грозы. Юноша сидел один, в полумраке.       Он долго не мог заснуть. Сердце его было не на месте. Анна была ему не безразлична. Она ушла ещё утром. Ушла с этим подонком. Эд всё думал о том, зачем отпустил их, и где же она сейчас. В порядке ли? Он видел, как беспрекословно она доверяет "брату". Может, и правда, не стоило волноваться. Но плохие мысли сами собой заполняли голову бесконечной вереницей.       Входная дверь распахнулась. До нитки промокшая девушка зашла в гостиную, вздрагивая от холода.       — Анна! — всполошился Эд. — Тебя так долго не было. Где ты...       — Не надо меня ни о чём спрашивать, — фыркнула она и поспешила в свою комнату.       Элрик снова остался наедине с этим досадным чувством. В тёмной кухне. Без ответов. Может, и правда, не следовало лезть не в своё дело. Но он не знал, как не думать об этом. Как не переживать. Юноша решил снова попробовать уснуть. Он потушил свечу и отправился в свою комнату.       Спустя час Эд вернулся на кухню.       За столом перед горящей свечой уже сидела Анна. Девушка выглядела особенно изящно без макияжа, с натуральным цветом волос и глаз. Такой её образ казался ангельски чистым и безупречно ей подходил. Анна уткнулась носом в предплечья, лежавшие на коленях, и безмятежно смотрела на пламя.       Эд сел за стол:       — Почему ты не спишь?       — Трудно засыпать в грозу. Да и мысли крутятся в голове. Не знаю, что делать.       — Что-то случилось?       — Не знаю, как объяснить. У тебя была заветная мечта, которая не сбылась, пока ты её всем сердцем желал? А теперь она в твоих руках, но словно больше не нужна... Потому что цена была чудовищна.       — Знаешь, бывало что-то такое. Так, речь идёт о нём?       — Угу. Мне было так тяжело без него. Я нуждалась в нём, всей душой желала встречи. Но со временем всё забылось. Я научилась жить сама по себе. И жила так очень долго. А теперь... Конечно, я рада увидеть его. Снова с ним говорить. И чувствую былую связь. Хотя мы оба уже не те. И всё не так...       — А почему вы не виделись всё это время?       — Я думала, что он погиб.       — Так почему он стал не нужен? Если бы я думал, что близкий человек погиб, а потом встретил его, я был бы, наверное, очень счастлив и хотел бы дальше с ним проводить время. Даже если оба мы изменились, никогда ведь не поздно всё наверстать, или хотя бы попробовать. Странно, что ты сомневаешься...       — Эд, расскажи мне о гомункулах...       Юноша замялся от внезапности этой просьбы, он нахмурился и минуту обдумывал слова:       — Гомункулы — это искусственно созданные люди. Их порождают алхимики в попытке вернуть умершего. Но воскресить человека невозможно. В результате создаётся новое сознание, иногда с воспоминаниями своего прототипа, но оно не является им. Это даже не копия. Скорее, неумелая подделка. Может быть, гомункул и выглядит, как твой брат, кем он и должен был стать, но это не он. Всё это притворство...       — А я гомункул?       Элрик оцепенел. Он искренне не хотел в это верить, да и не знал, может ли гомункул быть таким.       — Те гомункулы, которых я встречал, обладали сверхчеловеческими способностями. Например, Энви может менять обличье. Они очень сильны и жестоки. Ты не похожа на них. Они могут прожить намного дольше обычного человека, их тела регенерируют моментально. Да, и ещё у них появляется татуировка уробороса — змея, пожирающая собственный хвост. У тебя есть такая? — напряжённо спросил Эд.       Девушка отрицательно покачала головой.       — В той больнице я заметил, у тебя есть татуировка. Что она означает?       — Это фламель, — она вжала руку в грудь, — алхимический символ, он служил гербом нашего рода. Родители были алхимиками, поэтому выбрали его.       Анна замерла, и руки её подрагивали от напряжения. В памяти оживали моменты об этом знаке и о брате. Это были приятные воспоминания, которые отчего-то приобрели болезненный окрас. Брови её чуть нахмурились и опустились вниз, она неотрывно смотрела на свечу. Обычно натянутые лёгкой улыбкой уголки губ теперь были холодно расслаблены. Эд невольно заметил, как выражение её лица стало один в один, как у Озрика. Это было неуютно и даже пугающе.       — Ты думаешь, что тебя мог сотворить алхимик?       — Я не знаю. Как иначе я могла бы столько прожить? Оз сказал, что прошло четыреста лет. Хотя я даже не запомнила этого. Позже я начала вспоминать о том времени, о далёком прошлом, я видела это как наяву. Но я не помню смерти, даже не знаю, в какой момент это могло произойти...       — А он говорил прямо, что ты умирала? Или что тебя воскресили?       — Не говорил. Он сказал, что сделал то, что было нужно. Что не хотел меня терять... Эд, а если это правда, так ли ужасно быть гомункулом?       — Ты не гомункул. Я уверен в этом, — отрезал Эд. Он не хотел, чтобы Анна об этом думала. И сам не хотел в этом сомневаться. Но уже не мог. В нём ещё теплилась надежда, что он что-то упустил из виду, и всё это лишь бессмысленные рассуждения бессонной ночью. Ведь было бы слишком печально, окажись всё правдой. — Откуда ты знаешь, что он погиб? Ты видела его смерть?       С Энви всё было понятно, по рассказам он умер четыреста лет назад, и отец трансмутировал его, создав гомункула. Элрик пытался понять, застала ли она этот момент тогда или это случилось позже, когда гомункул уже не мог умереть.       — Странно... — нахмурилась девушка. — Я вроде бы не видела этого. А помню как факт, что он был со мной ещё тогда в поместье, постоянно со мной, а потом его уже не было, и я уехала, горевала и пыталась выжить.       «Пока душа Ала находилась в доспехе, его тяготили мысли о том, существовал ли он на самом деле. Настоящие ли его воспоминания или я внушил их с помощью алхимии. Если прикрепить воспоминания возможно, то это очень похоже на рассказ Анны. Пролить свет на этот вопрос может только сам Энви, складывается впечатление, что ему обо всём известно. Но скажет ли он правду? Если его намерение — что-то внушить ей, то он солжёт, даже если она будет расспрашивать. Что уж говорить обо мне? Я даже кулаками не смогу выбить из него ответ. В любом случае, даже если воспоминания обманчивы, для Анны сейчас это реальность. Другого прошлого у неё нет. И чего делать не следует, так это мучить её и давать повод сомневаться».       — Если он дорог тебе, почему ты не знаешь, как поступить?       — Я боюсь ошибиться. Рядом с ним я вспоминаю прошлое. Всё хорошее, что мне хотелось бы повторить, и всё ужасное, что пережить вновь мне не хватит сил. Боюсь снова потерять и страдать. Может, не сразу, но однажды.       — Тогда нужно понять, насколько велико твоё желание быть счастливой и насколько силён страх лишиться этого.       — Страх гораздо сильнее. Настолько, что я готова отказаться от того, кто мне бесконечно дорог. И я бы, наверное, сделала это, если б не думала о его чувствах. Ну как же мне проститься с ним, если его единственное стремление — быть со мной? Что же с ним будет? Смогу ли я спокойно жить после этого?       — С ним будет то же, что было с тобой.       — Вероятно. Но у меня ведь сейчас есть выбор. Он не хотел покинуть меня тогда. Обстоятельства сложились так. А я могу выбирать: проститься или остаться. И отказаться от него будет жестоко. Есть во мне эгоистичное желание оставить всё, как есть. И даже кровожадное желание отомстить, чтобы он пережил то, что я чувствовала. И всё же, мне жаль поступить с ним так.       — Ни в этом ли прелесть, что выбор за тобой? Ты можешь выбрать себя. Не подставлять себя под удар. Если ты переросла прошлое, можешь просто переступить и жить дальше. Так, как захочешь сама.       — Нет, всё же эмпатия к его чувствам — не единственная причина, почему я не могу проститься с ним. Я могу красочно представить, как живу дальше без него, ведь так и было раньше. Но что-то держит меня тисками. Не знаю, что это за чувство. Не могу отпустить. Словно отрывать его от себя придётся с мясом. Через боль. Даже и так, не знаю, смогу ли. Ох, как же всё было просто ещё два дня назад...       — Да уж. Прости, не получилось у меня помочь разобраться, — вздохнул Элрик.       — На самом деле, мне стало легче, — задумчиво улыбнулась Анна. — Спасибо, что поговорил со мной.       Тем временем Озрик долго бродил под дождём по ночному городу. Он невольно припомнил похожий случай, когда они промокли под ливнем. Как он растирал её ледяные руки, и укладывал в постель. Влага с волос пропитывала подушку, щёки воспалённо горели румянцем, и он тихонько сидел в плетëном кресле рядом с её кроватью. И после — тот неприятный разговор. Но чем больше он пытался вспомнить, тем мрачнее вырисовывалась картина.       Юноша вернулся в квартиру. Дождь бил в окно, стучал по стеклу, как будто хотел пробиться внутрь, вымыть всё дочиста. Озрик вошёл в комнату. Вода стекала с волос, оставляя мокрые следы на полу. Он устало снял с себя вымокшую одежду, небрежно бросив её на стул, где она легла бесформенной грудой, словно сброшенная кожа. Холодный воздух коснулся его тела, и он вздрогнул, но не от температуры, а от того, что чувствовал внутри. В темени оконного стекла ожила его светлая фигура. Он мельком взглянул на отражение, но затем взгляд сосредоточился на татуировке. Парень выпрямился и прикоснулся к груди. До дрожи родной облик, но утраченный. Высокий юноша с золотистыми глазами и волосами — юноша, который пережил слишком много, но всё ещё жив. Стройное, здоровое тело. На подрумяненной коже — распятая на кресте змея. Локтевые сгибы разрезают поперечные рубцы. Страшнейшая трансмутация, мучительное испытание. Бугристый шрам на запястье — попытка спасти.       Тело, когда-то сильное и гордое, теперь казалось ему испорченным холстом, на котором кто-то нарисовал уродство. Боязливо пальцы легли на лопатку. Красные узлы поперёк спины были встроены в его трансмутированную плоть. Длинные шрамы от розги тянулись вниз вдоль спины, словно трещины в камне. На плечах — выжженные витиеватые узоры, как корни ядовитого дерева. Он прикоснулся к губам, вспомнив, как откусил кусок языка в конвульсиях, как кровь заполнила его рот.       Озрик поднял взгляд на своё отражение. Его глаза, когда-то яркие, полные надежд, теперь были тёмными, уставшими. Веки тяжело опускались, как будто каждое моргание давалось с трудом. В них не было света — только волчий взгляд того, кто знал, что такое жизнь. В глубине этих глаз он видел того мальчика, который когда-то мечтал, верил, любил. Теперь этот мальчик был мёртв, а вместо него стоял он — изломанный, но живой. Он прикоснулся к стеклу, словно хотел дотронуться до своего отражения, до того, кем он был. Но стекло было холодным, твёрдым, непробиваемым. Как и он сам.       Юноша перевёл взгляд за окно, глядя на город, который казался таким чужим, таким пустым. Вина гложила его сердце. Он пытался понять, что же делать дальше. Сейчас всё иначе. Он не столь наивен и слаб. То, что раньше пугало, теперь стало привычным. Пропустив через себя опыт отчуждённой жизни этих веков, что же в нём осталось? Эта мрачная реальность растратила насыщенные оттенки его юных лет, оставив за собой одно лишь напоминание. С ней он был живым, с ней он был счастлив.

      Элрик не спал полночи, сон его был не спокойным. Утром он проснулся от еле слышных разговоров на кухне. Нехотя он поднялся и открыл дверь.       Протирая сонные глаза, он разглядел спину Озрика, сидящего за кухонным столом. Напротив него сидела Анна, по её лицу текли слёзы. Она заметила Эда и отвела взгляд. Юноша никогда не видел, чтобы она плакала, сердце его заныло от увиденного. Тело охватила злость.       — Эй! — выкрикнул Элрик, направляясь к Озрику. — Слышишь, ты... — он схватил его за плечо, юноша чуть покачнулся от его хватки, но не реагировал. Эд обомлел, увидев его красноватые, мокрые глаза, направленные на сестру.       — Мы просто разговариваем, — холодно пояснила девушка, прижав кулак к губам.       Потускневшие глаза всё ещё с надеждой разглядывали Анну, ища ответ. Озрик не замечал ничего вокруг. Эдвард попятился, не понимая, что ему делать.       — Давай пройдёмся, — обеспокоенно проронил Озрик. Девушка не ответила, она молча поднялась и ушла одеваться.       Эд стоял поодаль, хмуро разглядывая юношу:       — Я не позволю тебе обижать её.       — Да куда ты лезешь... — Озрик поднялся, весь его уязвимый вид сменился пренебрежением. — Зачем ты везде суёшь свой надоедливый нос? Ты не встанешь между нами. Никогда. Мы вместе прошли через ад задолго до твоего рождения. Ты и представить не сможешь, насколько мы сшиты друг с другом.       — Отстань уже от неё. Будто сам не видишь, как она мучается с тобой.       — Ты бы не сказал так, зная, каково быть в моей шкуре. Так зачем ты лезешь...       — Да неужели? — перебил его Эд. — Ну расскажи мне. Каково это, быть куском искусственной плоти, созданным ради чужих целей? Каково это, видеть в людях только марионеток, которыми можно манипулировать? Каково убивать невинных, чтобы удовлетворить свою жажду разрушения?       Приступ ярости вспыхнул, как молния. Озрик хотел сразу же послать его куда подальше. Но передумал. Щёки расплылись в надменной улыбке, опущенной вниз.       — Это было приятно, — прошептал он, уголки рта поползли шире. — Приятно смотреть на людей свысока. Знать, что я лучше их всех. Что я могу быть настолько безупречным, что никто не раскроет обман... Мне нравилось смотреть, как ломаются люди, как рушатся их наивные мечты. Это так… освобождает.       Эд остолбенел от его слов. Озрик перевёл взгляд в сторону и расслабился, сменив выражение лица на равнодушное:       — Что ты ожидал услышать? Это правда. Ты пытаешься спровоцировать меня колкими фразами, но ничего не выйдет. Я просто уже не тот. И больше не гордый. Да, думать, что я играю роль, куда проще. Но это не так. Как бы ни хотелось отрицать это. Ты думаешь, я опасен. Хах, да для кого угодно, но только не для неё. Ты не понимаешь, поэтому я объясню. Единственная нить, что держит меня от падения в бездну — это Анна. Я не откажусь от неё и не причиню вреда. Потому что всё ещё отчаянно хочу жить.       Эдвард не знал, что сказать. Не знал, как выпутаться из этой пучины чуши, которую на него вылили. Что это было? Беспорядочный бред сумасшедшего. Слишком глубокий, противный. Слишком мерзкий и клейкий настолько, что Эд в нём увяз, жалея, что вообще начал с ним говорить.       Озрик развернулся и пошёл к выходу. В то же мгновение из комнаты вышла Анна и направилась за ним. Эд снова стоял в стороне и провожал их встревоженным взглядом. Он опустошённо сел за стол, невольно погрузившись в прострацию, не зная что и думать. Сложно было понять, как решать сложные ситуации, да и как вести себя. Он чувствовал себя лишним рядом с ними. Наблюдателем, который ничем не может помочь, вместе с тем желая этого всем сердцем.       Анна опустилась на старую лавку, стоявшую в тени кустов на задворках общежития. Медленные, почти невесомые шаги Озрика нарушили затишье, но для Анны каждый звук его приближения отдавался глухим набатом в груди. Он замер в шаге от неё, взгляд, затуманенный одновременно тоской и робкой надеждой, впился в её лицо. В руке мелькнул блеск пачки сигарет, и вскоре в воздухе повис тонкий дымок. Он протянул сестре открытую пачку, скорее из вежливости, чем в ожидании согласия. Но она взяла. Сигарета затрепетала у её губ. Озрик, чуть нагнувшись, поднес к ней зажигалку, и пламя осветило его удивленное лицо.       — Не думал, что ты куришь, — прозвучало глухо, сквозь дым.       — Теперь ты ничего не знаешь обо мне, — её голос был спокоен, но в нем звучала сталь. — Как и я о тебе. Столько времени прошло, и мы будто чужие люди.       — Судьба подшутила над нами. Но пути наши начались вместе. Ничего ещё не поздно наверстать.       — Нет, Озрик, — она отвернулась, глядя куда-то вдаль. — Слишком поздно. Мы прожили целую жизнь. И даже не одну. Это невыносимо долго, пойми. Нам не вернуть все те годы. Я не знаю, как это... наверстать.       — Думаю, нам нужно только поговорить, — настойчиво повторил он, шагнув ближе. — Просто узнать друг о друге всё, как раньше. О том, кем мы стали. И кем можем стать. Обо всём. Ничего ещё не упущено. Я разделю с тобой всё, что гнетёт тебя.       — И о чём ты хочешь поговорить? — спросила она, вновь встретившись с ним взглядом.       — О нас.       — О каких нас?       — Вчера ведь между нами промелькнула искра, — проговорил он, затягиваясь. — Я знаю, это был тот порыв, которому сложно сопротивляться. Но разве ты не хочешь чего-то большего? Просто скажи, если у тебя кто-то есть...       — Я не связываю себя отношениями, — её голос стал ледяным. — И ни в ком не нуждаюсь. Тем более в тебе. Да, когда-то я была нежным цветком, сломанным надвое. Который нужно было постоянно оберегать. Но это больше не я. Если ты ищешь того, что было раньше, ничего уже не будет прежним просто потому, что время поменяло нас...       Озрик угрюмо отвернулся. Слова застряли в горле, как кусок камня. Дым тлеющей сигареты поднимался к небу тонкой, извилистой нитью. Руки дрожали, сердце вжималось вглубь рёбер и оглушало ударами. С каждой секундой он всё сильнее увязал в тяжести своих мыслей. Тишину, наконец, прорвал его отчаянный вопрос:       — Ты ещё любишь меня?       Леденящий страх тут же сковал тело. Молчание сгустилось, окутав их обоих. Он продолжал курить, механически разглядывая очертания деревьев, ощущая, как каждое мгновение растягивается в вечность. Анна подняла на него взгляд, в котором больше не было ни упрека, ни мольбы, лишь бесконечная усталость. Дым от её сигареты вился между ними, как призрак их грехов, не отпускающий, но и не держащий. Анна откинула прядь волос с плеча, и её губы приоткрылись — не то для протеста, не то для чего-то другого. Тихий вздох сорвался с её губ.       — Любовь никуда не исчезла... Ты вскружил мне голову. Так давно это было... Красивая старая сказка, — кривая улыбка тронула её губы. Она откинулась на спинку скамьи и глубоко затянулась дымом. — Мы вдвоём против целого мира. Непонятые никем. Отвергнутые. Несправедливо. Мы были так юны. Но было ли это любовью? Ты сам-то любил меня? Или хотел обладать? Был одержим привязать к себе? Эта любовь принесла нам только беды. Она сломала нас. У меня было много времени подумать об этом. Порассуждать о том, могло ли всё закончиться иначе. У нас ведь не было будущего, Оз. Чего ты ожидал? — Анна отвернулась, подняв глаза к небу. Озрик смотрел на её изящный профиль, но словно не мог узнать. Она была совсем не похожа на себя прежнюю. Девушка затушила сигарету о подошву ботинка и продолжила: — Хочешь разделить то, что гнетёт меня, да? Я страдала о тебе изо дня в день. Видела сны о тебе каждую ночь. Сотню тысяч ночей. Для тебя это только слова. Но я жила в этом нескончаемом кошмаре. Я думала, что умру от тоски по тебе. Я проклинала жизнь, подаренную мне тобой. Ты не спас меня. А только мучил всю мою жизнь. Ты не хотел терять меня, так? А я потеряла тебя. На целую вечность, — голос дрожал от подступивших слёз. Анна обхватила себя руками, словно пытаясь удержать расползающуюся боль. — Так ради чего ты жертвовал всем?       Озрик склонил голову, закрыв лицо рукой. Он протёр веки, затем зажёг вторую сигарету, нервно втягивая дым.       — Цена этой жизни была так велика. Так несправедлива к нам. И я её не выбирала, пойми. Я просто оказалась в ней. И знаешь, я научилась жить. Время любезно затянуло эту кровоточащую рану. Ведь всё это было слишком давно. Да, оказалось, потенциал моего тела не безграничен. Оно не рассчитано на столь длительное существование. Я стала человеком без прошлого, оставшись наедине с новым днём. Мне пришлось стать сильнее себя прежней. И теперь, когда горе ушло, ушли кошмары и слёзы, когда мне удалось начать всё заново, начать жить, ты снова появился в моей жизни, надрывая так хрупко затянувшийся шрам. И хочешь говорить о нас? Ты хочешь всё вернуть? Я нуждалась в тебе тогда, а не сейчас. Но ты не вернулся ко мне. И я не смогу пережить это снова...       Озрик повернулся, его покрасневшие глаза с трудом сфокусировались на лице сестры. Дрожащие губы сжимали сигарету, которую он с отвращением вынул изо рта. Он шагнул ближе, пальцы потянулись к ней, но замерли в сантиметре от её плеча.       — Анна, — его голос был хриплым, как будто он годами не произносил её имени. — Прости, что ранил тебя. Я не знал, что будет так, и сожалею об этом. Я понимаю, о чём ты говоришь. Любовь не должна быть такой сложной. Мне так жаль, что всё это произошло с нами. Я не хочу, чтобы было как раньше, — он опустился на корточки, дрожащая рука коснулась её колен. — Я хочу, чтобы всё было иначе. Лучше. Пойми, я лишь хочу, чтобы ты была счастлива. Поэтому покорюсь любому твоему решению. Я стану для тебя кем угодно. Я буду твоим братом. Или исчезну из твоей жизни, если ты хочешь этого...       — Разве мы сможем быть друг другу только братом и сестрой? Это было бы лицемерием. Мы оба знаем, что это не так. И я боюсь снова довериться тебе. Ты всегда умел говорить то, что я хотела услышать, но слова ничего не меняют. Важны поступки. Ты сделал свой выбор давным-давно. Жестокий выбор.       — Ты права. Я был жесток. И судьба обошлась с нами жестоко. Но я не смогу отказаться от тебя. Ты слишком важна, ты — часть меня самого. Разве ты не чувствуешь того же? Что бы ни происходило между нами, я всегда остаюсь твоим братом, этого не изменить. Если ты не можешь любить меня, позволь хоть быть рядом. Я не буду навязываться, ничего не буду ждать взамен, — он закрыл глаза, пытаясь удержать в себе всё, что рвалось наружу. — Но я не знаю, как ещё быть с тобой. Как быть рядом, не разрушая всё, что осталось. Если бы всё сложилось иначе…       — Не говори этого, — прервала его Анна, её голос стал резче. — Уже не сложилось. И я не хочу этого слышать.       Озрик замер, его пальцы всё ещё дрожали, еле касаясь её кожи. Воздух был густо пропитан запахом табака и горечи. Анна сидела неподвижно, её глаза были наполнены смесью боли и желания, которые она не в силах была скрыть. Дыхание участилось. Она чувствовала, как его прикосновение проникает сквозь ткань, как будто он коснулся чего-то глубоко внутри неё.       — Тогда скажи мне, что ты хочешь, — он прошептал, его голос стал глубже, темнее. — Скажи, что нужно сделать, чтобы ты перестала смотреть на меня так, словно я твой враг.       — Ты знаешь, — её голос был едва слышен, но он прозвучал как признание. — Я не хочу больше страдать.       Юноша ощутил, как что-то внутри него сжалось. Тугой, шершавый комок — не просто разочарование, а ощущение физической потери. Острая, ноющая боль пронзила грудь, начинаясь глубоко внутри и разливаясь по всему телу, сдавливая лёгкие, мешая дышать. Боль пульсировала, напоминая о невозвратности утраты, о несбывшихся мечтах. Отчаяние и ощущение беспомощности сковали тело. И в этот момент, поражённый осознанием, Озрик понял — он уже тонет. Попытки дотянуться до Анны, до спасительного островка надежды, были бесполезны. Она ускользала, превращаясь в далёкий мираж. Силы покидали его с каждой секундой. Осознание того, что он не может ничего изменить, не может удержать ускользающую любовь, разбивало последние иллюзии. Он видел холодную отстраненность в её глазах, слышал твёрдость в её голосе. Надежда умерла. Остались лишь горечь утраты и предчувствие неминуемой гибели. Он тонет, зная, что спасения не будет.       — Прости, что напомнил о себе тогда. Если бы я только знал, что будет так... никогда бы не сделал этого.       Вечер опустился на город, окрашивая небо за окном в багровые оттенки. Эдвард сидел на мягком диване в гостиной, опираясь локтем о подлокотник. Его взгляд блуждал по страницам книги, которую он едва ли читал, пока Анна возилась на кухне, готовя чай. Текст перед глазами ускользал от его мыслей, которые крутились только о ней. Анна была как свежий ветер в его жизни — искренняя, нежная. Доброта её слов и поступков заставляла его чувствовать себя… нужным. Но сегодня что-то было не так.       Аромат свежезаваренной мяты наполнял воздух, смешиваясь с лёгким запахом воска от свечей, которые зажгла девушка.       — Эд, ты не против, если я добавлю мёд? — спросила она, обернувшись к нему с улыбкой, которая заставляла его сердце биться чуть быстрее.       — Конечно, нет, — ответил он, пытаясь скрыть свою задумчивость. — Ты всегда знаешь, как сделать всё идеально.       Анна отвернулась, её руки скользили, перебирая баночки со специями. Она поджала губы и подула в сторону, чтобы смахнуть чёлку со глаз. Прядь вспорхнула от потока воздуха, а затем плавно опустилась, чуть запутавшись в ресницах. Стеклянные баночки бренчали под её пальцами. Глаза суетливо разглядывали надписи. Черничное варенье. Брусничное варенье. Джем. Девушка выдохнула сквозь зубы, смахивая волосы. Сушёная вишня. Кленовый сироп. Варенье из шишек. Напряжённые пальцы скользнули по виску, заправляя золотистые пряди за ухо. Тот скомканный разговор не выходил из головы. «Ничего ещё не упущено. Я хочу, чтобы всё было иначе» — в ушах звенели его слова. «Любовь не должна быть такой сложной». Теперь девушка сомневалась в своих словах, в своём решении. Перед глазами возникало ангельское юное лицо, искрящиеся глаза, золото которых разглядывало её с подлинным обожанием. Она всё ещё помнила, какой невинной была любовь того мальчика. Помнила, какой счастливой она была в его объятиях. «Я бы хотела остановить время, остаться в этом моменте, танцевать вот так с тобой в этой бесконечной ночи» — вспоминала она свои собственные слова, что так нежно и трепетно лились из румяных девичьих губ. Банка оказалась в руке Анны. Взгляд увяз в прозрачно-янтарной текучей жидкости, что перемещалась за стеклом от покачивания её руки.       — Может, добавить мёд? — вдруг вернувшись в реальность, девушка оглянулась на Эда.       — Да... ты уже спрашивала...       Эдвард оглядывал комнату, залитую мягким светом лампы, но ощущение комфорта не успокаивало его. «Чёртов Энви. Как же мне оградить Анну от его манипуляций?» Элрик знал, что гомункул лжёт, притворяется и использует эмоции людей, чтобы контролировать их. А сам юноша ненавидит такие методы, ведь ценит честность и прямоту. Пальцы барабанили по пожелтевшим страницам, а мысли искали ответ. Анна подошла тихо, держа в руках две чашки горячего чая. Эд взглянул на её слегка растрёпанные волосы, переливающиеся золотом, и глаза, наполненные теплом, обратил внимание, как её едва загоревшая на солнце кожа кажется бронзовой и сливается с тоном волос, и как тёмная водолазка на ней сливается с полумраком комнаты. Она стояла над ним, словно величественная статуя, вышедшая из тьмы, будто она сама является частью этой тени. Эдвард ещё не привык к её настоящей внешности, которая каждый раз заставала его врасплох.       — Задумался о чём-то? — спросила Анна, подав ему чашку.       — Просто размышляю, — ответил он, откладывая книгу в сторону. Анна села рядом, обхватив чашку ладонями. Её плечо слегка коснулось его, и мгновение они сидели в тишине. — О том, как мы нашли друг друга... И о том, почему ты и этот… — Элрик хотел выругаться, но замолчал, подбирая слова, — Э-эм... Блин, забыл, как он там себя назвал.       — Озрик, — вздохнула девушка, но в её безрадостном голосе мелькнуло лёгкое раздражение. — Эд, я не хочу говорить о нём.       — Ну да. Разве не странно, что мы с тобой заселились в соседние комнаты и встретились вот так?       — Не знаю. Я ведь, в отличие от тебя, живу здесь давно, и у меня сменилось с десяток соседей. Такая удачная случайность...       — Просто думаю, как быстро всё изменилось, — улыбнулся он, глядя на неё. — Всего неделю назад я даже не знал, что у меня есть сестра. Наверное, мы бы и не узнали это, если бы не встретили его. И мимолётно я был благодарен, но теперь, когда он вот так...       — С Озом всё сложно, Эд. Не стоит в этом разбираться, правда, — её взгляд стал чуть тяжелее, словно она взвешивала что-то в уме. — Это больше не имеет значения. То, что у меня есть с ним прошлое, не делает тебя менее важным. Ты — часть моей семьи, семьи, которой у меня не было слишком долго. Главное то, что мы обрели друг друга.       Анна повернулась к нему, её глаза мягко смотрели в его. В них он видел искренность, которую так ценил, и что-то неуловимо желанное. Её глаза, яркие и глубокие, будто прозрачный янтарь, удерживали его взгляд, не давая отвести глаз. Эдвард кивнул, чувствуя, как её слова успокаивают его. Горячая чашка согревала его огрубевшие руки. Их плечи соприкасались, и её тёплое присутствие ощущалось как утешение.       — Знаешь, Анна, ты какая-то… особенная. Я не думаю, что когда-либо встречал человека, который бы так располагал к себе.       — Ты тоже, Эд, — тихо ответила Анна, отводя взгляд. — В тебе есть что-то такое… настоящее, что заставляет меня верить в лучшее.       Она сделала глоток чая, и Эдвард последовал её примеру. Сладкий вкус мёда и терпкость мяты смешались, создавая приятное ощущение. Губы девушки опустились, а брови сдвинулись к переносице.       — Может, мёд был лишним... — тихо произнесла Анна, прокручивая напиток в чашке.

***

      Анна не запрещала брату приходить. Даже если бы запретила, он мог бы прийти. Но он не стал.       Несколько дней Озрик не появлялся. Анна старалась вернуться к привычной жизни, к рутине, но мысли о нем постоянно отвлекали. Она не хотела его видеть, но сердце, помимо воли, ожидало его. Дни шли, затем недели. Важен ли он? Часть ли он ее? Те светлые дни их близости давно померкли, осталось ли только одиночество? Анна не находила себе места. И вот, в один из таких дней, она решилась навестить его после работы.       Время тянулось мучительно медленно, словно не желая приближать их встречу. Зачем идти к нему? Что говорить? Решение не изменилось. Стоило ли приходить только ради того, чтобы увидеть его?       Она подошла к подъезду. Внутренний голос толкал её вперед. Поднимаясь по лестнице, она не знала, за чем идет. Дверь была заперта. Едва коснувшись её, Анна услышала только тишину. Его не было. Руки безвольно опустились. Она прижалась к стене и сползла вниз, тяжело вздохнув. Что теперь? Вернётся ли он когда-нибудь? Как теперь жить, зная, что он больше не призрак её кошмаров, что он существует где-то там, ходит по той же земле.       Анна поднялась на ноги и устало направилась к выходу. Она не видела ничего вокруг, только утомлённо брела вперёд. Девушка села на скамейку напротив подъезда. Мелкие капли дождя, блестя на солнце, падали на нее. Прохладная влага стекала по лицу, словно слезы, которые она не могла пролить. Погруженная в свои мысли, она не заметила, как кто-то подошел. Очнулась она лишь тогда, когда перед её глазами мелькнули чьи-то руки.       — Ты пришла... — Озрик обнял её.       Анна распахнула глаза от неожиданного прикосновения. В нос ударил резкий, навязчивый запах.       — Что это за запах? Где ты был? — пробубнила она, отстраняясь.       — На конюшне. Идём скорее, замёрзнешь.              Они поднялись в квартиру. Озрик шагнул вперёд и щёлкнул выключателем, погружая сестру в сумрак унылого жилища. Голые бетонные стены под тусклым, едва мерцающим светом одинокой лампочки давили своей безжизненностью, создавая атмосферу заброшенности.       — Я сделаю тебе чай, — сказал он, скрываясь в кухонном закутке.       Анна медленно вошла, скользя взглядом по коридору. За перегородкой виднелась спальня, окутанная той же непроглядной тьмой. Та же тусклая лампочка, те же равнодушные бетонные плиты. Тяжёлая, тёмная штора ниспадала от потолка до самого пола, лишь частично скрывая большое окно. У стены ютился небольшой столик, заваленный ворохом помятых листовок и старых газет. Кровать, сооружённая из деревянных поддонов, служила постаментом для матраса, застеленного покрывалом и несколькими пуховыми подушками. Девушка стыдливо опустила глаза и поспешила выйти из спальни.       Она неспешно прошла на кухню, коснулась пальцами шершавой поверхности стола. Слабо освещённое пространство сжималось от присутствия тёмной, массивной мебели. Пустые, голодные полки кухонного гарнитура угрюмо взирали на неё, создавая неуютное ощущение. Озрик молча протянул сестре чашку. Внутри плескался горький, крепкий чай, обжигающий пальцы и испускающий клубы терпкого пара. Юноша тут же скрылся в ванной. Анна угрюмо опустилась на жёсткий стул, завертела в руках тонкий фарфор, ощущая лёгкий трепет от горячего напитка. За стеной послышался плеск льющейся воды. Монотонное журчание разбивающихся о кафель капель отстраняло её от гнетущей действительности, унося в собственные мысли. Она изредка делала маленькие глотки, обжигая горькой жидкостью губы и горло, и смотрела в никуда. Но вопреки царящей унылости и мраку, в глубине души Анны разливалось тихое, необъяснимое тепло. Это не была радость, не было облегчение — это было нечто большее, что-то глубокое и первозданное. Здесь, в этой унылой квартирке, пропитанной его запахом и его присутствием, в этом хаосе незавершённости, она ощущала себя... принадлежащей.       Холод бетона больше не угнетал, не раздражал тусклый свет, не пугали пустые полки. Все эти внешние недостатки меркли перед ощущением внутреннего уюта. Это не был уют комфорта и роскоши, это был уют родства, близости, понимания. Это было место, где можно было быть собой, не притворяться, не играть роль, место, где её принимали со всеми шрамами и трещинами. Словно после долгого скитания по чужим, враждебным землям, она наконец-то вернулась в свою колыбель, в свой тихий омут, где можно было забыть о бурях, где можно было просто быть… рядом с ним. Как бы ей ни хотелось это отрицать, Озрик был стержнем этого ощущения дома. Он был её семьей, её защитой, самым близким человеком. И в этой мрачной квартире, в его присутствии, она наконец-то ощутила настоящий дом — не стены и мебель, а человек, который любит и принимает, какой бы она ни была.       Вскоре Озрик вышел из ванной. На нём были спортивные штаны, торс был обнажён, а крепкую грудь рассекали чёрные линии фламеля. Он провёл ладонями по влажным волосам, откидывая их назад, и мягко опустился на стул напротив Анны, стараясь не нарушать хрупкую тишину.       — Что-то изменилось? — его голос прозвучал тихо, почти неуверенно.       Анна долго не отвечала, и эта пауза казалась вечностью, заставляя сердце Озрика биться в груди с тревожной силой. Он старался оставаться невозмутимым, его взгляд скользил по её лицу, выискивая малейший намёк на перемену, на ответ.       — Ничего, — наконец произнесла Анна, её голос был пуст и далёк. Пальцы её нервно перебирали что-то невидимое.       Юноша молчал. Пусть так. Главное, что она здесь. Хотелось уловить каждое мгновение её присутствия. Он не мог отвести глаз от её ниспадающих на плечи роскошных волос, играющих бликами в свете. Взгляд Анны блуждал, скользя по поверхности чашки. Серые тени на веках, как дымка, сливались с цветом её свитера, а чёрная тушь лишь подчеркивала глубину глаз, делая их ещё более выразительными. Губы, бледные и упрямо сжатые, хранили молчание. Девушка поднялась, делая шаг к выходу из кухни. Рука Озрика замерла перед ней, преграждая путь.       — Ты говорил, что не станешь навязываться, — её голос был тих, но в нём звучала сталь.       — Но я не могу просто отпустить… — брови его вскинулись в немом вопросе, полные мольбы. — Если решение не в нас, то его нет.       Взгляд Анны стал раздражённым. Озрик убрал руку. Она повернулась к нему и подошла чуть ближе.       — Даже если ты прав, как мне решиться...?       Он коснулся её предплечья едва ощутимо, словно перышко, и его взгляд, золотой и пронзительный, утонул в её глазах. Анна невольно вздрогнула, её дыхание стало глубже.       — Посмотри на это тело, — его голос был низким, почти гипнотическим. Он выпрямился, демонстрируя свою юную, крепкую стать. — Только ты властна над ним. Взгляни. В моих глазах заперта душа, измучившаяся по тебе одной. Прости, что меня не было рядом, — доносился еле слышный шёпот. — Но сейчас я с тобой. Я твой.       Его рука, словно змея, коснулась её ноги, скользнув по внутренней стороне бедра, медленно, почти незаметно, поднимаясь на несколько допустимых сантиметров.       — Ты всегда был моей слабостью, — прошептала она, и её голос дрожал. Она протянула руку, и пальцы коснулись его щеки, словно проверяя, реален ли он.       — А ты — моей силой, — ответил он, его голос прозвучал уверенно и нежно.       Её ладонь скользнула вниз, касаясь его шеи, затем опустилась на грудь. Под пальцами она чувствовала, как молотом бьётся его сердце — стремительно, неистово.       — Кто ты вообще такой? — прошептала Анна, и брови её вопросительно сошлись к переносице. — Как ты выжил?       — Я не выжил, — неспешно рассказывал он, впиваясь глазами в сестру. — Я погиб в тот миг, на твоих руках. Когда ты исчезла отец... он хотел вернуть хотя бы сына. Но он не смог воскресить меня... по-настоящему. Он создал... что-то другое.       Анна резко отдёрнула руку. Озрик сделал глубокий вдох, собирая всю свою волю.       — Я должен был сказать раньше, — его голос стал тише, почти неуверенным. — Анна, я... я не тот Озрик, которого ты знала. Я тот, кто должен был им быть. Но я другой.       — Ты... издеваешься надо мной? — в её голосе прозвучала боль, смешанная с недоверием. — После... после всего, что я пережила... Ты можешь так шутить?       — Я не шучу. Я бы никогда не стал шутить над этим. Я знаю, что это... безумие. Но это правда. Я — гомункул, с его памятью, с его чувствами, и с его любовью к тебе. Некое... эхо, которое пытается пережить свою жизнь. Я смотрю на мир его глазами... но на самом деле я — не он.       — Так ты... самозванец? Ты забрал его лицо, его имя... И играешь роль?       — Я не играю... — красноватые глаза разглядывали сестру, отдаваясь на её милость, позволяя заглянуть в самую глубину его сути. — Я не знал тебя. И себя. Ничего, что когда-то было нашим. Но теперь, я будто продолжение, его новая форма. Это моё настоящее тело, в котором есть воспоминания о той жизни и я ощущаю те же чувства, что испытывал он. Поэтому решил, что могу быть им.       Анна молчала, её глаза, полные тревоги, метались по его лицу, пытаясь сквозь знакомые черты вырвать чудовищную правду. Она стояла перед ним, осматривая с ног до головы, словно видя впервые.       — И чем же ты отличаешься? Где эта грань?       — Это... сложно объяснить. Фактически я другое существо. Но для меня все эти воспоминания более чем реальны, словно произошли действительно со мной. Я принимаю всё, что он сделал, все его грехи. Наша с тобой прошлая жизнь слишком сокровенна и дорога для меня. Я не могу от этого отказаться. Я словно остался прежним, вернулся к тому, кем был рождён. Но всё же... есть что-то, что делает меня мной.       Анна шагнула вперёд и заглянула ему прямо в глаза.       — Значит, в тебе есть нечто, что возникло после?       — Можно сказать и так. Пусть я нечто иное, но может я смогу стать таким, каким он должен был быть...       — Ну конечно... — с губ сорвался нервный смешок, она прикрыла глаза ладонью. — На что я рассчитывала... Ты ведь умер. И не мог вот так появиться из ниоткуда спустя четыреста лет. Какая же я дура... А ты... ты должен был сказать мне с самого начала. Либо молчать об этом. Ты дал мне надежду, а теперь... признаёшься в таком.       — Я пытался тебе рассказать... Ещё тогда, в первый день.       — Ты сказал, что изменился, но не то, что ты другая сущность в его теле!       — Прости. Я не знал, что ты подумаешь об этом и не хотел тебя потерять. Но я не могу строить с тобой обман. Я понимаю, что ты чувствуешь. Я не могу заставить тебя поверить мне... Просто прошу... попробуй понять. Попробуй увидеть во мне не просто искусственное существо, не просто тень человека, которого ты потеряла... а того, кто искренне тебя любит.       — А знаешь... Не важно. Я не хочу это слышать. Мне всё равно, кто ты. Если ты хочешь им быть, если можешь быть лучше него... Будь со мной. Давай больше не будем это обсуждать. Даже если ты не совсем Озрик… Ты — то, что от него осталось. И тебе не за что просить прощения. Не в чем признаваться. Я тоже ощущаю, что я другая. Я пережила столько… Я видела смерть, отчаяние, бессмысленность... И всё же я жива. Мы ведь оба давно не те, кем родились. Я, вероятно, такая же, как ты. Верно? Я подделка, да?       — Что?.. — юноша застыл, его глаза расширились от недоумения. — Какая ещё подделка?       — Ты ведь создал меня искусственно? Настоящая Анна умерла?       — Нет... Анна, что ты такое говоришь? С чего ты взяла?       — Я... просто я спрашивала у Эда о гомункулах...       — Ах, этот Эд... — он обозлённо стиснул зубы. — Подделка, блять... Я ему мозги-то вправлю, — пробормотал он, затем вздохнул, и выражение его лица смягчилось. — Послушай меня... Анна, ты настоящая. Самая что ни на есть настоящая. Ты родилась, жила и умерла. Умерла так внезапно. Такой юной... У тебя была вся жизнь впереди. Со мной, или без меня, неважно. Ты должна была жить. Поэтому я вернул тебя. И нет, не сотворил искусственно, не подделал, не прикрепил воспоминания, не создал из волшебной пыли, алхимии и чего бы то ни было. Я воскресил тебя. Вернул из небытия. Тебя. Эд ничего не знает об этом, не расспрашивай его. То, что случилось со мной и с тобой — это не одно и то же.       — Но почему я ничего не помню об этом?       — Ты можешь вспомнить. Уверяю тебя, ты можешь вспомнить всё до последнего мига своей жизни. И потом, как она возобновилась. Я вспоминаю, потому что постоянно думаю об этом. У нас не было будущего. Не было тогда. Но зачем жить прошлым? Жалеть о тех, кем мы не стали… Просто взгляни на нас сейчас. Мы смогли выбраться из своего кошмара. Теперь мы сами по себе. Мы не известны. Безлики и безымянны, крошечные крупицы огромного мира. Сейчас мы наконец свободны.       — Когда-то это было нашей мечтой... — девушка улыбнулась уголками губ. — Затеряться, исчезнуть от глаз. Это было несбыточной мечтой, которая дала нам шанс лишь спустя четыре века...       — Мы не сможем исправить прошлое, я и не пытаюсь. Но мы можем создать настоящее, в котором будем счастливы.       — Счастье… — прошептала она, словно пробуя это слово на вкус. — Ты думаешь, мы заслуживаем его, Оз?       — Каждый заслуживает счастья. Даже мы. Особенно мы. Мы достаточно настрадались. Пришло время перестать винить себя за ошибки. Я сделаю тебя счастливой. Ты знаешь, я приложу все немыслимые усилия. Доверься мне, прошу.       Анна подняла голову, и её взгляд встретился с глазами брата. В них она увидела неиссякаемую любовь и твёрдую решимость. Решимость сражаться со всем миром ради них двоих. Она смотрела в эти безумные, поглощающие её рассудок глаза, зная, что растворится в них, растает в его взгляде и объятиях. Это было то, чего она так жаждала. Они всегда были одним целым, и оторваться от этой целостности было невыносимо.       Анна подошла ближе. Она мягко обхватила его щёки ладонями и подалась вперёд. Длинные волосы скользнули по плечам, окутывая их лица. Трепетное чувство всё так же переполняло её, заполняя всё пространство вокруг. Сердце замирало от волнения, словно она целует его впервые. Но так знакомо. Так просто. Чувственные губы коснулись его губ мягко и невесомо, как крылья бабочки. Нежный поцелуй вызвал волну приятного трепета, тысячу искорок пробежало по коже. Озрик ответил, и тихая искра вспыхнула в яркий пожар. Вкус её губ, сладкий и терпкий одновременно, заставил его сердце забиться ещё быстрее. Он словно пробудился от глубокого сна, и первое, что почувствовал — её близость. Внутренний импульс заставил обнять её. Анна мгновенно откликнулась, прижавшись всем телом, и их дыхание на мгновение слилось. Поцелуй, начавшийся так робко, теперь стал голодным и требовательным. В нём была жажда, отчаянный поиск подтверждения взаимной любви. Их языки сплетались в головокружительном танце, и мир вокруг начал таять. Каждое его движение отзывалось в теле Анны горячей волной, сердце забилось неистово. Она уткнулась носом в его плечо, ощущая тепло его тела, его силу, и в этот момент существовали только они двое, тонущие в бушующих чувствах. Озрик прижал её к прохладной стене, чувствуя, как её тело дрожит, откликаясь на каждое прикосновение. Он ощущал, как бьётся её сердце, вторя его собственному бешеному ритму.       — Ты помнишь, как это было? Скажи... Скажи, что хочешь меня, — прошептал он, его голос охрип от желания.       Анна подняла на него томный взгляд, в котором отражалось горящее пламя. Она почувствовала, как щёки заливает румянец, а внутри всё трепещет от нетерпения. Её губы слегка приоткрылись, и она, словно выдыхая часть своей души, прошептала:       — Хочу...       Руки скользнули по нежной коже её шеи, и по телу пробежали мурашки. Каждый оставленный там поцелуй был ласковым обещанием, заветом любви. Тело наполнилось приятной дрожью, изнывая от жажды его прикосновений. Он целовал её шею, чувствуя, как пульс ускоряется, как она вздрагивает. Пальцы невесомо проскользнули ниже, к груди, нежно обводя контуры сквозь тонкую ткань. Она тихонько застонала, не в силах сдержать нахлынувшее возбуждение. Он чувствовал, как её соски твердеют под его ласками, и это распаляло его желание ещё сильнее. Поцелуи стали более настойчивыми, обжигая кожу горячим дыханием. В животе завязался тугой узел предвкушения. Она чувствовала, как его эрекция давит на её бедро, и рука невольно скользнула вниз.       — Нет. Расслабься... — прошептал он, мягко убирая её руку. Он хотел, чтобы она наслаждалась каждым моментом, чтобы она забыла обо всех своих тревогах.       Тонкие пальцы плавно опустились к её животу, дразняще поглаживая лобок сквозь тонкую ткань. Анна вздрогнула, чувствуя, как между ног разливается волна жара. Мягкие, но уверенные прикосновения заставили её почувствовать короткий, но острый укол желания. От каждого касания она вздрагивала и прикусывала губу, пытаясь сдержать стон. Жар разливался внутри, заполняя каждую клеточку тела. Она чувствовала, как кровь приливает к лицу, как сердце колотится, отдаваясь в висках. Озрик наслаждался каждой её реакцией, каждым её вздохом. Движения были точными, выверенными, он знал её тело, как своё собственное, настраивая его на волну удовольствия. И вот, когда все струны были настроены в унисон, он начал свою мелодию. Анна извивалась, а он ловил каждый её вздох. Его пальцы нежно гладили её соски, поочерёдно, вызывая непередаваемое наслаждение. Внутри всё горело, плавилось, растворяясь в чистом желании.       Он расстегнул её ремень и ширинку, и рука скользнула под брюки. Пальцы двигались медленно, заставляя её изнывать. Он чувствовал, насколько она горяча и влажна, и это вызывало мурашки на его собственной коже. Губы впились в её шею, опаляя горячим дыханием, пока вторая рука ласкала грудь, нежно массируя соски. Анна изгибалась, не в силах унять волну, захлестнувшую её. Тело вздрагивало от предвкушения. Но внезапно Озрик почувствовал, как она начинает дрожать сильнее, как из её груди вырываются сдавленные всхлипы. Он увидел её лицо, искаженное болью, сжатые зубы и влажные глаза. Он замер, охваченный испугом.       — Анна... Что? Что я сделал?       Она всхлипнула и покачала головой, сползая по стене вниз. Озрик опустился рядом, разглядывая её с тревогой. Он чувствовал себя растерянным и виноватым. Слёзы катились по её щекам, оставляя мокрые дорожки. Голос дрожал, когда она пыталась говорить.        — Я… не могу, — прошептала она, слова звучали как признание в слабости. — Я… ещё не разобралась в своих чувствах. Я люблю тебя… и думала, что простила, но…       Внутренние противоречия разрывали на части, и она чувствовала себя беспомощной. Озрик обнял её, прижимая к себе с нежностью и пониманием. Он нежно поглаживал её волосы, стараясь успокоить дрожь в её теле.       — Я понимаю. Всё хорошо. Давай не будем спешить, — прошептал он, обнимая её крепче и чувствуя, как её плечи вздрагивают от рыданий. Он был готов отдать всё, лишь бы увидеть её счастливой. Знал, что их любовь подвергается испытанию, но верил, что они смогут его выдержать, что их чувства достаточно сильны, чтобы пройти через это вместе. Он сидел с ней на полу, держал её в своих руках и в его сердце проникало всё, что её гнетёт. Анна чувствовала тепло его тела, силу, с которой он цепляется за неё и как хочет помочь. Но она слишком устала страдать и плакать снова и снова. Не хотела позволять себе быть уязвимой в его руках. Она хотела забыться, отпустить прошлое и наконец просто быть быть с ним.              Девушка выпуталась из его объятий и устало побрела к столу, она рухнула на стул, сжавшись в комок. Рукавом она яростно тёрла лицо, стараясь стереть неостанавливающиеся слёзы, но только сделала кожу пунцовой. На губах запеклась солоноватая горечь, глаза горели от напряжения. Комната казалась тесной, воздух тяжелым и спёртым, наполненным едкой смесью вины и болезненной тоски.       — У тебя есть что-нибудь выпить? — прохрипела она.       Озрик молча кивнул и, словно тень, скользнул к кухонному шкафчику. Его лицо казалось бледным отсветом в полумраке комнаты. Он открыл дверцу, взял бутылку и, медленно повернувшись к Анне, поставил её на стол.       — Вино? Я думала, ты пьёшь что-то покрепче.       — Это не для меня, — ответил он, доставая из того же шкафчика керамическую кружку и ставя её перед Анной. — У меня нет бокала, так что…       — Ты приводил сюда девушек… — холодно пробормотала она, чувствуя, как новая волна горечи накатывает на неё. — Конечно, можно было догадаться.       — Ты не так поняла. Эта квартира… использовалась по-разному… — он замялся, словно слова царапали ему горло. — Иногда здесь держали людей.       Анна, не отрываясь, смотрела на него, пытаясь разглядеть в его глазах то, что скрывается за этими недомолвками. Сомнение и страх переплелись, создавая гнетущее ощущение неизвестности. Молча налив вина, Озрик сел за стол напротив неё. Девушка недоуменно посмотрела на свою кружку, потом на пустой стол перед ним.       — Ты не будешь пить? Ты ведь любил красное вино…       — Нет, я… не пью, — в его тихом голосе она услышала давнюю вину.       — Так ты помнишь...       — Конечно, помню. Не переживай об этом. Я никогда не поступлю так с тобой.       — Брось, это было давно. Выпей со мной.       — Пей, если хочешь. Я не буду.       Они сидели в тишине, каждый погружённый в свои мысли. Анна сделала несколько глотков вина, пытаясь согреться изнутри. Оба казались открытыми друг для друга, но разговор не задавался.       — Но у тебя ведь кто-то был? — вопрос сорвался с губ, прежде чем она успела его обдумать. Сердце забилось быстрее, наполняя грудь обжигающим страхом.       — Ты правда хочешь поговорить об этом?       — Я хочу знать. Столько лет ведь прошло. Зачем скрывать? У меня... было много парней. Даже очень. Каждый был чем-то хорош, они нравились мне. Может, мне даже казалось, что я любила. Но… я понимаю, это был самообман, чтобы сбежать от одиночества. Мне так хотелось заполнить пустоту, оставленную тобой, — слова давались с трудом, отзываясь пережитой болью. — Никто не мог заменить тебя. Ты не давал мне покоя. Так долго. Мне хотелось, но я не могла полюбить по-настоящему… Я ведь никого не любила так, как тебя...       Она осушила кружку одним большим глотком, чувствуя, как вино обжигает горло. Озрик подскочил чуть ли не собираясь выхватить кружку, но вовремя остановил себя. Он заволновался, не ожидая от неё такого рвения, но ничего не мог поделать и откинулся обратно на спинку стула.       — Я представляю, как это было тяжело. Мне правда спокойнее от осознания, что ты не была совсем одна всё это время...       — А ты? — налив себе ещё вина, она с вызовом посмотрела на Озрика. — У тебя был кто-то, кого ты любил?       — Нет.       — Перестань, я не поверю, что ты был совсем один. Был же хоть кто-то?       — Не было. Не допытывай меня, Анна.       — Ты сам предложил отпустить прошлое. Так будь со мной честным.       — Честность бывает неуместной. Я понимаю, ты рассказала о своей жизни, а я молчу, и ты думаешь, я скрываю от тебя какую-то великую любовь, которая может тебя обидеть. Но это не так. Я не хочу испачкать тебя тем, что выльется, если я распахну душу. У прошлого есть разные грани и эта искренность того не стоит.       — Знаешь, тебе нужно было думать о неуместной честности ещё когда мы были юны. Взгляни на меня и скажи, чем я ещё не испачкана? — Залпом осушив половину кружки вина, она поморщилась. Лёгким движением руки Озрик тайком убрал бутылку со стола и опустил на пол рядом с собой.       Он вздохнул и на секунду замолчал, глядя куда-то сквозь стену, в те давно минувшие дни, когда его самого почти не существовало.       — У меня была другая жизнь. Совсем другая. В которой не было места... любви, — он запнулся, словно само слово резало ему горло. — Я не знал, что это такое. Видел у людей, конечно. Они сходили с ума, совершали глупости, умирали из-за этого... я не мог этого понять. Как можно испытывать такие сильные, такие... нерациональные чувства? Для меня это всегда было чем-то чуждым, — он сделал паузу, взгляд стал ещё более отстранённым. — Я был... инструментом. Паршивым псом, на службе своей хозяйки. Злым, своенравным, кусающим, но всё же псом. Я делал всё, ради её целей. Она использовала любые средства. И, конечно, знала о моей особенности, — Озрик скривился, словно от горького вкуса. — Ты же знаешь, я могу менять облик. Поэтому было легко обманывать и манипулировать окружающими, создавая конфликты и хаос. Это было её главным оружием. И моим проклятием. Ведь я мог не только сеять раздор, но и понравиться кому угодно.       Девушка непонимающе нахмурилась, пытаясь уловить, что скрывается за этими жуткими словами. Озрик не смотрел на неё он продолжал рассказывать, его плечи сжались сами собой, взгляд уткнулся в стол, но голос не дрогнул. Анна сделала ещё один большой глоток вина, пытаясь заглушить растущую тревогу.       — Управлять людьми — это было так… просто. Стань я роскошной красоткой с манящими формами, и тот лысый толстосум, слюнявя, соглашался спонсировать любые проекты. Или стань я поджарым юнцом с гибким телом для какого-то мерзкого, дряхлого дурака, и он закрывал глаза на сотни пропаж, отмывание капиталов и прочие "мелочи". Я выполнял любые задачи. Были уловки, манипуляции, обман. Был секс... Это ты хотела услышать? Заглянуть мне в душу, узнать о любви к другой? Но там только грязь и боль, которые я выбрал сам... У меня были поручения, и я делал всё, умело управляя людской похотью. Всё, чего они желали. Знал, как извиваться и скулить, чтобы им понравилось. Как говорить то, что они хотели услышать, — голос Озрика стал тише, в нём прозвучало неприкрытое отвращение. — Я спал с ними. В облике девушек, юношей и... д... даже не хочу говорить. Ненавижу мужчин. Мерзкие, похотливые свиньи. Ненавижу их липкое пыхтящее дыхание у моего лица. Их скользкие противные прикосновения. Мне хотелось блевать после каждого раза. Но я не мог. Я должен был улыбаться, шептать комплименты, притворяться, что мне это нравится. Притворяться, что я чувствую хоть что-то, кроме мерзости и боли. Я не понимал, как можно испытывать удовольствие от такого. Для меня это всегда было чем-то странным, извращённым, чем-то, что разрушает.       Лицо Анны становилось всё мрачнее. Дыхание перехватило. Она застыла, слушая его исповедь и понимая, что их прошлые жизни стали призраками, погребёнными под грудой грязи и лжи. В сощурившихся глазах читался не только ужас, но и сочувствие. Его рассказ обжигал, разъедая последние остатки того, что она знала о нём прежнем.       — Тогда зачем ты делал это?       Озрик скривился в насмешливой улыбке. В ней не было ни капли веселья, лишь горечь и разочарование.       — У меня была работа и я выполнял её. Это была моя единственная цель. Я был орудием. У меня были обязанности. Но знаешь, что самое ужасное? Я даже не презирал себя. Мне было плевать. По крайней мере хотелось в это верить. Я не ненавидел себя. Не знал, что может быть иначе. Что у меня может быть что-то настоящее. У меня была мать, но она не видела во мне сына. Была "сестра", к которой я был привязан, но едва ли это можно назвать узами в человеческом понимании. У меня были эмоции, но я был пустым. Как можно искренне желать то, чего не знаешь? Я лгал, завидовал, терялся в масках чужих лиц, размывая собственную личность. И стремился к чему-то, что никогда не мог достичь...       — Тебя зовут Энви, да? Зависть?       — Не называй меня так. Теперь всё это, как тлеющий ночной кошмар.       — Я хотела сказать... Ты не обязан быть Озриком только чтобы нравится мне. Будь собой.       — Собой? Я не знаю кто я. Вроде как, я и тот и другой.       — Тогда... просто перестань притворяться. Не пытайтесь играть чужую роль, — проговорила она, робко, словно боясь спугнуть. В золотистых глазах напротив мелькнуло замешательство, но тут же сменилось родным теплом.       — С тобой я не играл. Ни в чём.       В этот момент, когда Анна смотрела в его яркие глаза, раскалённые неистовой силой, она почувствовала, как рушатся все её цепи, что тянули и рвали на части. Как стало легко и невесомо. И в груди заколотилась решимость, наполняя тело живым импульсом. Словно она стоит на пороге своего дома, где её всегда ждали и любили, несмотря ни на что. И эти узы, та исцеляющая связь, что опутала сердца и тянула их друг к другу сильнее всего, что им пришлось пережить.