Глава 3. Суждено
4 февраля 2018 г., 12:45
В библиотеке, среди стеллажей, повисла тишина, нарушаемая лишь шелестом страниц. Эдвард, с стопкой учебников в руках, подошёл к Озрику, который стоял, опираясь о стол и сложив руки. Как вдруг тот согнулся и слегка расправил руки. Со стороны всегда казалось, что его поймало нечто неведомое в воздухе. Хотя Эд уже понимал, что это было, он всё же спросил:
— Почему вы вообще чувствуете боль друг друга?
— Я думал об этом. Не знаю, возможно, я прикрепил к ней часть своего мозга, потому что в последствии появилось фантомное ощущение боли, — ответил Озрик, его голос был спокоен, но в глубине скрывалась какая-то завораживающая мрачная логика.
Эдвард остановился, взяв книгу. Слова Озрика звучали нереально и неприятно. Его размышления всегда удивляли, но додуматься прикрепить часть мозга — это было на грани допустимого.
— Разве это гуманно? Всё же интересно, осталась ли она собой после этого? Что если Анна — это другой человек, вынужденный жить не в своем теле? — Эд смотрел прямо на Озрика, в его глазах читалось беспокойство.
— Нет, это же другое. Хотя, даже если это так, то другой человек — это я. Я был бы не особо против такого расклада. Думаю, часть её мозга связана с моим телом, так же как и тело связано с прежним мозгом. Звучит странно. Но само по себе сознание же не ощущает боли, сигналы рецепторов обрабатывает именно мозг. Наверное, во время трансмутации я восстанавливал его из своего собственного, — ответил Озрик, оставаясь невозмутимым.
Как и договаривались, после библиотеки Эдвард отлучился по делам, а Озрик пошёл в репродуктивный центр, чтобы дождаться Анну. Юноша прогулялся минут двадцать по улицам, и вот уже показалось нужное здание. За деревьями высилась просторная больница со светлыми стенами и большим стеклянным тамбуром. Он остановился неподалёку у урны и подпалил сигарету.
Приятный солнечный день сам по себе поднимал настроение. Конец лета выдался нежарким. Зелёная листва высаженных в ряд деревьев усыпляюще шуршала на ветру. Юноша затянул дым вглубь лёгких и прикрыл глаза. Завтра его ждала привычная рутина: кормить и запрягать лошадей, чистить стойла, таскать воду и сено. И он почти забыл, что собирался подстричь гриву жеребёнку Бархату. В последнее время он работал без выходных, с раннего утра до самого вечера. Старался заработать больше, ведь понимал, что с появлением ребёнка будет много затрат. Близнецы ещё не определились, будут ли что-то говорить Эду. Допустимым вариантом всегда было лишь стать своему ребёнку дядей. В ином случае — оставаться отцом, изменив облик. Но он не хотел притворяться. С юных лет Озрик желал лишь быть собой. Самым привлекательным решением было на время уехать, ровно как и четыре столетия назад: сбежать ото всех. От выдуманных правил, призрачных моралей. Из своего родного, возлюбленного, но губящего города. В даль. В глушь. В забытие.
Из головы никак не выходил тот самый вечер: близнецы поднялись на холм, на котором когда-то стоял дом их детства. Они взяли с собой еду и чай в термосе, устроили пикник. Сидя на траве, они задушевно болтали, делились впечатлениями о прошедшем дне и строили планы на будущее. Ветер вольно гулял на просторе. Солнце опускалось к горизонту. Красновато-оранжевый свет стелился по долине. Глаза Анны блестели и горели огнём. Шелковистые волосы были собраны в высокий хвост на затылке, чёлку она уложила на правую сторону, как у брата. На ней была красная блузка, заправленная в брюки свободного кроя. Колени лежали на траве. Рука расслабленно опиралась о землю. Озрик очень медленно переместился, сев перед ней. Юноша любовался милым лицом, рассматривая её яркие глаза. Он протянул ей кольцо.
— Солнце... — сорвалось с подрумяненных губ. — Ты станешь моей женой?..
В ответ он увидел её грустную улыбку.
— Знаю, мы никогда не сможем обвенчаться, как все. Мне никогда не взять тебя в жёны перед Богом и людьми. Мы можем пожениться тайно. На этом холме, где положено начало нашей судьбе. Только вдвоём. Поклянёмся друг другу в любви. Она будет только нашей.
Пока Озрик говорил, из её глаз хлынули слёзы. Анна не отрываясь смотрела на него. Он взял её за руки, и слёзы подступили к его глазам:
— Я хочу прожить эту жизнь с тобой... Быть вместе до самого конца. Весь этот неведомый путь. Связанными чем-то бо́льшим, чем условности. Пусть даже только для нас. Прошу, будь моей...
— Я согласна...
Озрик улыбался, вспоминая тот вечер. Мысли о скором супружестве с Анной наполняли его счастьем, развеивая даже намёк на неловкость. Он вспомнил, как она выбрала красивое белое платье — современная традиция, отличная от их юности, когда венчались в нарядных, но не обязательно белых одеждах. Но ни к чему было жить прошлым. Им осталось только настоящее. Таинство назначено на послезавтра, а через два с половиной месяца они узнают пол малыша. Анна и ребёнок — единственное пристанище, собственная семья, о которой они мечтали.
Внезапно он услышал голос Эда:
— Ты ждёшь Анну?
Озрик вздрогнул, перепугано огляделся. Взгляд упал на часы на фасаде здания.
— Да. Она скоро должна освободиться.
— Отлично, тогда я подожду с тобой, и пойдём вместе. Знаешь, сегодня какой-то сумасшедший день...
Озрик неторопливо достал сигарету, лениво поднёс её к губам и крепко сжал. Потянулся в карман за зажигалкой. Оглядев окрестности, чиркнул колёсиком, поджигая фитиль. Монотонный рассказ Эда доносился сквозь фоновую пелену. Воздух зашуршал, просачиваясь через табак, пока огонь опаливал сигарету. Причмокивая, юноша бегло продышался сквозь бумажный свёрток. Затем затянулся, насыщаясь дымом, и устало вздохнул.
— С ума сойти, — равнодушно бросил он, всё ещё вполуха слушая Эда, мысли его витали где-то далеко.
Его взгляд задержался на тамбуре больницы. Сквозь прозрачные стёкла виднелся длинный коридор. За одной из дверей мелькнула девушка в медицинском халате, выносящая биксы и простыни. За ней появилась другая, энергично жестикулируя. По выражению лица первой, видневшемуся из-под маски, было понятно, что они о чём-то спорят.
Озрик вынул сигарету изо рта, стряхнул пепел, не отрывая взгляда от девушек. Он подпёр локоть предплечьем, пристально всматриваясь сквозь стекло.
— Ага, — коротко ответил он Эду.
Первая девушка ушла дальше по коридору. Вторая осталась, нервно оглядываясь. Озрик наблюдал. Её резкие движения показались ему смутно знакомыми. Припоминая что-то, он хмурился, вальяжно выдыхая дым. Девушка огляделась по сторонам и внезапно замерла, уставившись в его сторону. Издалека, сквозь блики стекла, он с трудом мог разглядеть её лицо. Глаза были широко распахнуты, брови взлетели вверх, почти скрывшись под медицинским колпаком. Тёмные прядки волос выбивались из низкого хвоста. Нижняя часть лица была скрыта маской. Она в изумлении смотрела прямо на него. Он с сомнением смотрел на неё. Секунды растягивались, превращаясь в минуту. Затем девушка отвела взгляд, развернулась и быстро пошла вдоль коридора.
Озрик задумался, ещё раз затянувшись сигаретой. Он не видел её лица, не мог припомнить глаза. Но её взгляд... Озрик уже видел такой взгляд. В нём было пронзительное потрясение, будто от удара. Он точно видел его раньше. Но где? Клубы дыма рассеивались, принося с собой туманные образы. Полгода назад... этот взгляд был у Анны. А теперь эта девушка... Внезапное осознание пронзило его. Он понял, кого она увидела в нём.
— Чёрт! — он резко бросил сигарету и ринулся к тамбуру.
— Что? Куда ты? — услышал он позади удивлённый возглас Эда.
Озрик забежал в здание. Коридор был пуст, лишь молодой дежурный сидел за стойкой. Юноша быстрым шагом прошёл до конца коридора и запрыгнул в лифт, нервно нажимая кнопку. Перед тем как двери начали закрываться, он убедился, что дежурный не обращает на него внимания, и в ту же секунду перевоплотился в его облик. Эд растерянно смотрел на это, не зная, стоит ли идти за ним.
Озрик нажал на несколько кнопок, чтобы остановиться на каждом этаже. Доехав до второго, он заметил ту самую девушку. Она шла в конце коридора, зашла в кабинет и тут же вышла со стопкой халатов. Юноша непринуждённо вышел из лифта, стараясь не смотреть на неё, лишь вперёд. Как только девушка скрылась за поворотом, Озрик ринулся за ней. В этот момент по лестнице поднялся Эд:
— Что случилось?
Озрик жестом показал ему быть тише и взмахнул рукой, приглашая идти за ним. Он быстро дошёл до кабинета и схватил оттуда халат и колпак. Эд догнал его, Озрик сунул одежду ему в руки.
— Быстрее надень. И спрячь волосы.
Элрик торопливо накинул халат на плечи, закрутил концы хвоста вокруг резинки и надел колпак. Он молча следовал за Озриком, который теперь, сменив облик, выглядел как дежурный.
За поворотом была металлическая дверь. Озрик толкнул её, но она была заперта. Тогда он с силой выбил её плечом. Удар о металл был слышен на весь этаж. Придержав дверь, слетевшую с одной петли, он осторожно открыл её. Взгляд молниеносно определил номер на табло. Озрик помчался до конца коридора к лифту, нажимая кнопку вызова и одновременно осматривая, нет ли рядом лестницы или другого выхода. Элрик поспешил за ним, и халат слетел с его плеч.
— Оз, что происходит? — напряжённо прошептал он, подходя к лифту.
— Ты знаешь, память стала подводить меня. Воспоминания о прошлой жизни вытеснили события, что были ранее этих месяцев, проведённых с вами. Но сейчас я кое-что вспоминаю... — Озрик нервно сжимал губы. Несколько секунд, пока лифт поднимался с цокольных этажей, казались ему бесконечно долгими. Когда двери открылись, юноша вошёл внутрь, следом за ним — Эд.
— Это я заманил Анну в ту заброшку, — продолжил он, нажимая кнопку закрытия дверей. Как вдруг, слова оборвались. Озрик резко толкнул Эда к одной стенке лифта, а сам, по инерции, оттолкнулся к другой. Со скрежетом лезвия вонзились в металл. В конце коридора мелькнула незнакомка. Она оглядывала парней так, словно подбила добычу, расцветая в дикой улыбке, перед тем как двери лифта закрылись. Маскировка гомункула тут же исчезла. Кровь струйкой хлестанула из виска. Озрик прорычал, выдёргивая из головы кинжал. На мгновение перед глазами потемнело, он пошатнулся, но всё же смог устоять на ногах. Раздался тихий хруст кости, и рана затянулась, искрясь.
— Не задело? — спросил он, вытаскивая ещё один метательный кинжал из локтевого сгиба.
— Жив, — ответил Эд, снимая нелепый колпак. — Кто это? За кем ты гнался?
— Данте годами выслеживала Хоэнхайма, ей был нужен ксеркский геном. Не ради науки, не ради прогресса — ради создания чего-то по-настоящему чудовищного. Существа, которое превзойдёт всё живое на Земле. Свою работу она вела здесь, в подземном корпусе научно-исследовательского центра генетики, пряча эксперименты за фасадом легальной деятельности. Что такое? — оборвал себя Озрик, заметив, как взгляд Эда стал стеклянным. Элрик медленно опустил глаза. Белая толстовка стремительно пропитывалась багряным. Секундой позже пришла жгучая боль, будто кожу разорвали изнутри. Нож пролетел мимо, но, как оказалось, глубоко рассёк мышцы живота.
— Чёрт, — Озрик мгновенно оказался рядом, на ходу стягивая рубашку. — Зажми рану.
— Что было дальше? — сквозь зубы выдавил Эд, придерживая живот.
— Однажды она узнала, что Анна жива, — Озрик быстро осмотрел рану и туго перетянул ткань вокруг пояса Эда. — Для Данте она лишь неудачный гомункул, созданный её сыном. Несовершенный. Но трансмутация прошла на её настоящем теле... а значит, её генотип — идеальный материал. А я охотился за ней, — голос его дрогнул, лицо побледнело, дыхание сбилось. Лифт остановился двумя этажами ниже. Озрик вырвал панель и начал выдёргивать провода. — Я знал, что она дочь Хоэнхайма, знал, как она выглядит. Но когда увидел её перед собой... события тех забытых лет заполонили сознание. Всё остальное исчезло. Я забыл о своей задаче. Забыл, что ей грозит опасность.
С самого начала Эд чувствовал: что-то здесь не так. Теперь всё складывалось. Вот он — мотив. Значит, Энви пытался похитить Анну для экспериментов своей хозяйки.
— Думаешь, она всё-таки добралась до неё?
— Не знаю, — коротко ответил Озрик. — Но наверху я видел её. Лайлу. Вернее... Данте в её теле. Это точно была она. Потому что она узнала меня. По-настоящему узнала. Своего мёртвого сына.
Озрик открыл тяжёлую металлическую дверь и выглянул в коридор. Пусто. Он быстро втянул Эда в ближайший кабинет — комнату с инвентарём: полки, заставленные приборами, металлические столы, резкий свет ламп. Эд опёрся о край стола, стараясь держаться прямо. Озрик запер дверь, подошёл и опустился на одно колено:
— Дай посмотрю, — он развязал рубашку и приподнял толстовку, осматривая рану. Кровь медленно сочилась из рассечённых мышц, тёмная, густая. — Скоро остановится...
Его пальцы вцепились в ремень, рывком расстёгивая пряжку, затем ширинку. От внезапности и его пугающей настойчивости Эд схватил его за руки:
— Что ты... — голос сорвался то ли от страха, то ли от смущения. Озрик поднял на него взгляд.
— Не придуривайся, Эд. Убери руки.
— Что ты собираешься делать? — Эд отпустил его, и в тот же миг Озрик стянул пояс его брюк пониже на тазовые кости. Без лишних объяснений он осторожно коснулся края раны и попытался мимикрировать. — Хватит! — Эд снова схватил его за руки, — Это невыносимо!
— Так потерпи, — Озрик принялся за своё, но Эд остановил его.
— Нет, не надо. Меня от этого наизнанку выворачивает.
Озрик нахмурил брови и поднялся, проникновенно взглянув в золотистые глаза:
— Я не могу отвести тебя наверх. Мне нужно найти Анну и понять, знает ли о ней Данте. Рана глубокая. Я мог бы зашить... но здесь нет нормальных инструментов.
— Тогда ищем Анну, — твёрдо сказал Эд. — Мне всё равно.
Озрик начал рыться в ящиках, перебирая инструменты:
— Если зашивать наспех, будет больно. И тебе придётся идти дальше. Либо остаёшься здесь, пока я её не найду.
— Мне не привыкать, — криво усмехнулся Элрик. — Я пойду с тобой. Мы должны её найти. Иначе... я себе этого не прощу.
Озрик замер, затем медленно повернулся к нему:
— Не относись к своему состоянию так легкомысленно. Я хочу, чтобы ты оценил риски сейчас. Если потом тебе станет хуже и ты отстанешь... Не заставляй меня выбирать между вами.
Эдвард замер. Хотя он, вроде бы, и не рассчитывал на что-то другое, но всё равно кольнуло. Неприятно. Быть обузой — хуже, чем боль. Он криво ухмыльнулся:
— Тебе и не нужно выбирать. Если я не справлюсь, просто забудь обо мне. Помни, что ты идёшь спасти её, а не меня.
— Ещё что придумаешь? — резко оборвал его Озрик. — Мы не будем искать Анну ценой твоей жизни.
Элрик опустил взгляд, стиснув губы от неловкости. Озрик тем временем нашёл аптечку, натянул перчатки и обработал рану антисептиком. Оставалась главная проблема — чем зашивать. Он огляделся, на секунду задержал взгляд на столе... и потянулся к степлеру. Эдвард напрягся, мгновенно представив худшее. Но Озрик лишь вытряхнул из него скрепки. Быстро, почти машинально согнул несколько в дуги и тут же принялся за работу. Первая скоба вошла в кожу резко, без предупреждения. Эд стиснул зубы. Боль вспыхнула ярко, будто прошила насквозь. Озрик работал быстро и точно, несмотря на лёгкий тремор в руках. Он старался держать контроль, но нервозность всё равно прорывалась: лишним нажимом, чуть более грубым движением. Каждую скобу он проводил через один край раны, затем через другой, сжимая металл в плоское кольцо, стягивая ткани. Без обезболивания. Без пауз. Иначе было нельзя.
Чтобы не зациклиться на боли, Эд смотрел на него. На напряжённое лицо, на выступивший пот, на вены у висков. Выражение было странным, будто Озрик одновременно сдерживал панику и заставлял себя не думать вообще. Мимика дёргалась, менялась каждую секунду в попытке взять над собой контроль.
— Не волнуйся так... всё будет нормально, — выдохнул Эд сквозь зубы.
Озрик прервался на секунду и глубоко вздохнул:
— Я сейчас с ума сойду, — тихо сказал он. — Всё может оборваться из-за нелепой случайности. За минуты. Как тогда... — он продолжил, не останавливаясь. — Она сидела рядом со мной и в тот миг я думал, что могу всё. Был грёбаный обычный вечер, как тысячи до него. А через несколько минут её не стало. Я пытался помочь, но потерял сознание. Очнулся уже один. Единственный ребёнок. Покинутый близнец... с непосильной ношей в душе. Отвратительное чувство. Всë. — Озрик зажал последнюю скобу. Он взял бинт и, торопясь, туго перевязывал нижнюю часть живота. — Ты справился, — коротко сказал он и хлопнул Эда по плечу. — Но дальше будет тяжелее. Этот корпус меньше главного. Можешь идти своим темпом, а я буду искать. Только не теряй бдительности. И не перегружай себя.
— Да… хорошо, — выдохнул Эд, отталкиваясь от стола. Он качнулся, ухватился за плечо Озрика, и вместе они вышли в коридор.
— Смотри по сторонам. Если что-то заметишь, сразу скажи мне.
Озрик остановился у следующей двери, выпрямился, открыл её и заглянул внутрь. Пустая лаборатория. Юноша пробежался до следующей двери и заглянул — никого. Элрик шёл следом, стараясь держать ровный темп, хотя каждый шаг отдавался болью. Озрик обернулся и внимательно оглядел его походку:
— Я же сказал — не напрягайся. Сосредоточься на ходьбе. И не включай мышцы кора, насколько это возможно.
Дальше коридор упирался в двустворчатую дверь. Эд толкнул её плечом и вошёл первым, Озрик — следом. Здесь всё было иначе: длинный проход, и двери по обе стороны, одинаковые, как под копирку. Воздух казался тяжелее, пропитанный стерильным запахом и чем-то едва уловимо металлическим. Озрик двигался быстро, почти по диагонали — заглядывал в одну комнату, сразу переходил к другой. В третьей двери он замер.
В центре просторной палаты стоял операционный стол. Под слепящим светом ламп на нём лежала Анна. Она не двигалась. Бледная, с закрытыми глазами, в тонкой больничной сорочке, задранной до рёбер. Живот был открыт. Ноги прикрывала простыня. Запястья стянуты ремнями-фиксаторами. К телу тянулись провода: два датчика под ключицами, ещё четыре — на животе. Мониторы рядом оставались тёмными.
Озрик ринулся к ней, в одно мгновение оказавшись рядом. Пальцы легли на шею, зажав сонную артерию. Пульс есть. В моменте он выдохнул, но затем разъярённо начал срывать датчики один за другим. В этот момент в палату вошёл Эд. Он остановился на секунду, мельком оглядывая обстановку, затем шагнул ближе. Взгляд скользнул по фигуре Анны и остановился на непривычно округлившемся животе:
— Она... беременна?
— Как видишь... — глухо бросил Озрик, возясь с ремнями.
— Я даже не знал... Когда это... — Эд нахмурился. — И кто отец?
— Я... — Озрик запнулся. На мгновение он будто позволил этой мысли оформиться — почти сказал. Почти признался. И так же резко оборвал себя. — Не могу сказать.
Ремни наконец поддались. Озрик осторожно освободил её руки, затем взялся за край простыни и просунул её под спину девушки, завязывая узел. Когда ткань сдвинулась, на оголённом бедре стал виден вырезанный алхимический круг, затянувшийся в шрам. Эд сразу узнал символы. Модификация через застывание, фиксация. Наверняка, попытка остановить кровотечение.
Озрик аккуратно, но быстро подхватил Анну на руки. И они направились к выходу.
— Оз?
Голос заставил его остановиться.
Из соседней лаборантской вышла та самая девушка, за которой он наблюдал через стеклянный тамбур. Несколько секунд она растерянно оглядывала его.
— То есть... Энви, — её выражение изменилось, холод вернулся в глаза. — Что за образ ты на себя примерил?
Озрик медленно обернулся.
— Ты сама отправила меня навстречу прошлому, — сказал он тихо. — Жестоко поручать мне похитить ту, с кем связана вся моя жизнь.
— Твоя жизнь? — она широко насмешливо улыбнулась. — Не говори глупостей. Ты не можешь её помнить. Ты — не он.
— А ты? — взгляд Озрика стал жёстче. — Ты помнишь? Как ты можешь использовать её в качестве сырья... уже потеряв свою дочь?
Улыбка исчезла.
— Не смей, — резко оборвала она, голос стал холодным, звенящим. — Не смей играть со мной в это. Как ты смеешь меня судить? Мои дети погибли четыреста лет назад! И ни твоё воплощение Озрика, ни ни его чудище этого не изменят. Ты сменил облик, но это не делает тебя им. Прекрати этот фарс.
«Чудище?» — Озрик держал на руках юную красивую девушку, трясясь от злобы. Ему еле хватало терпения слушать всё это. Данте медленно прошла вперёд, но была всё ещё далеко.
— Что вообще с тобой происходит? — с упрёком спрашивала она. — Люди были тебе ненавистны. С самого рождения ты презирал их всех! Тебе было плевать на их жизни. С чего ты собрался её спасать?
— Потому что я люблю её.
Послышался короткий, но пронзительный смех.
— Так в тебе проснулись чувства Озрика? — искренне удивляясь, она положила руку на грудь, чуть наклонившись вперёд. — Неужели ты проникся к ней, пока выполнял задание? Немыслимо. А к чему привела его любовь, скажи мне?! Я помню, что он сделал с бедной девочкой!
Эдвард напрягся. Из пол-оборота он повернулся к Данте лицом, готовый услышать любую правду, будто сейчас он найдёт последний кусочек мозаики в этой истории.
— Всю её жизнь загубил! И посмел ещё осквернить её тело этим псевдо-воскрешением. Мерзавец! — она разъярённо смотрела на гомункула, невольно обращаясь к сыну. — Сколько я настрадалась из-за вас! Ты был моим проклятьем!
«А ты была моим», — хмурый взгляд источал неподдельную ненависть. Озрик обхватил Анну крепче, прижимая к себе.
— Мать, потерявшую дочь, он лишил ещё и сына из-за собственной никчёмности! — голос её прервался, она опустила голову. — Довольно... Всё это закончилось давным-давно. Нет смысла об этом говорить. Ио, возьмись за дело!
Стоявшая позади парней девушка вонзила кинжал между лопаткой и плечевым суставом Озрика. Эд едва успел оглянуться, он двинулся, собираясь схватить её, но девушка увернулась от его рук. Резким движением она сорвала с его талии рубашку, за которой показались бинты. Ио мгновенно вонзила в его рану кончики пальцев. Эдвард с силой схватил её за руку и согнулся от боли. Он не давал её пальцам пройти глубже, но сил не хватало, чтобы вытянуть их из раны. Девушка упорно протягивала руку, пытаясь проткнуть его, но, поняв, что ничего не выходит, она резко раздвинула пальцы, содрав скобы. Элрик промычал сквозь зубы. Открылось кровотечение. Он пошатнулся и упал на колено. Ио отошла и встряхнула рукой, смахивая кровь. Обойдя застывшего Озрика, она с хрустом разжимала его пальцы, что так крепко держали сестру. Она взяла Анну на руки и направилась к операционному столу.
Озрик стоял не шелохнувшись. Эд повернул голову в его сторону:
— Да что с тобой?!
В ответ он услышал лишь скрежет зубов напряжённых челюстей. Ио положила Анну на стол и второпях закрепила фиксаторами её запястья. Данте ушла в лаборантскую. Изо всех сил Озрик пытался произнести хоть слово. Эд истекал кровью, завязывая рубашку как можно туже. Он чувствовал, как теряет концентрацию и становится всё слабее.
— Э-эдд, — упорно выдавил Озрик, — л-лезвие...
Глухо Элрик слышал его, он набрал в грудь воздуха и осторожно поднялся. В глазах помутнело, и уже сложно было понимать происходящее. Еле волоча ноги по полу, он подошёл и схватился за плечо Озрика, стараясь не упасть. Восприятие оставалось не чётким, но он видел кинжал, торчащий из спины. Юноша обхватил рукоять и потянул изо всех оставшихся сил, отталкивая его плечо. Лезвие тяжело выходило из тела. Озрик неподвижно стоял, всё больше покрываясь холодным потом. Эд уже ничего не видел перед собой, он только держался за плечо и медленно тянул рукоять. Он потерял сознание и рухнул на пол. Следом раздалось лязганье металла. Озрик рухнул плашмя, жадно глотая воздух. Всё его тело жутко трясло и словно выворачивало наизнанку.
Данте вышла из лаборантской, в её руках был шприц и пузырёк с раствором. Она обратила внимание, что гомункул остался в облике Озрика, несмотря на ранение красного узла, которое должно было лишить его способностей. Сквозь зубы прорвался тихий вздох досады, но Данте уверенно продолжила двигаться к Анне. Озрик, собравшись с силами, приподнялся на локтях, пытаясь обуздать дрожь.
— Не приближайся к ней... — выдохнул он с трудом. — Мы больше тебе не мешаем. Твои дети мертвы. Так позволь хоть их отголоскам жить так, как они хотят...
Эти слова заставили Данте остановиться. На долю секунды её лицо тронула тень воспоминаний о былом счастье.
— Оставь нас в покое... прошу, — взмолился Озрик. — Она ведь в положении.
Уголки губ Данте разрезала ядовитая усмешка. Она прикрепила датчик к животу Анны и включила монитор. Комнату наполнили тихие шорохи и чёткий, учащённый стук сердца. Озрик вздрогнул, впервые слыша это сердцебиение. Звуки проникали глубоко в душу, окутывая теплом и надеждой. Слабая улыбка тронула его губы, но он тут же поморщился, сдерживая слёзы. Он чувствовал, что это маленькое сердце — родное и навеки дорогое ему. Их ребёнок во чреве его любимой, что так ждала его появления на свет.
Данте развернулась к нему и положила руку на живот Анны:
— Думаешь, это твой ребёнок?
— Чего... — лицо Оза исказилось от ужаса. В памяти всплыли следы уколов на теле Анны, её внезапная сонливость и головокружения после визитов к врачу. В его взгляде отразился немой страх, сменяющийся яростью. — Ах ты, сука... Я разорву тебя на куски!
Он рычал и рвался вперёд, пытаясь встать, но тело не слушалось. Дрожь сотрясала, а вокруг вспыхивали красные искры, но попытки восстановиться были тщетны.
— Он ведь не встанет? — обеспокоенно спросила Ио, наблюдая за тем, как рьяно юноша пытался подняться.
— Не сможет.
— Что же ты хотела? Использовать её как инкубатор, а после отнять дитя? Вернее, ту тварь, что выросла внутри неё, — насмешка в голосе Озрика утонула в его собственном бессилии. — Я не позволю! Не смей прикасаться к ней! — Он пытался сдвинуться с места, хоть немного подползти ближе, но тело не поддавалось, окутывая его отчаянием всё сильнее. Пока он ничего не мог сделать, Данте стояла рядом с Анной и уже подготавливала процедуру. — Нет! Стой! Не надо! Ты ведь убьёшь её!
— Прекрати защищать её! — взвизгнула Данте. — Она всего лишь бездарный эксперимент! Ты напрасно цепляешься за то, чего уже давно нет. Тебе не прожить за него! Прими свою сущность!
— Да, я не он. Я гомункул, который может менять своё тело. Так используй меня, как делала всегда! Я стану женщиной, я сам выношу эмбрион. Сделаю всё, что захочешь.
— Бред! Я прекрасно знаю, что ты меняешь только внешность. Ты не сможешь выносить плод.
— Нет, ты знаешь, что я могу изменить строение тела, — твёрдо прошипел Озрик, сквозь стиснутые зубы. — Иначе ты бы не подкладывала меня под всех тех толстосумов, от которых тебе нужно было финансирование, — красные искры пробежали по телу юноши, фигура уменьшилась, бёдра расширились, плечи стали тоньше, волосы хлынули вниз, расползаясь по полу. Озрик поднял голову, черты его лица смягчились, померкшие глаза, полные отчаяния, разглядывали Данте. Та удивлённо вздохнула, она не ожидала, что он сможет использовать свою способность так скоро после блокировки красных узлов. Этот факт настораживал, пусть даже в женском облике он выглядел ещё более уязвимым. — Я смогу выносить плод. Проверь ультразвуком, у меня есть матка. Возьми кровь на анализ ДНК — у меня женские хромосомы. Теперь мы полностью идентичны. Между нами нет разницы. Ты знаешь, я подхожу так же, как и она. Так проводи эксперименты на мне!
— Не забывайся! Ты не создашь настоящую репродуктивную систему.
— Нет, я могу. Я смогу вобрать живой эмбрион. И каждую секунду поддерживать его развитие. Даже если придётся создавать его из собственного тела. Я в совершенстве контролирую философский камень, моё сознание позволит манипулировать на тончайших уровнях, я смогу питать плод и растить. Я стану для него настоящей утробой, живой и сильной. — Дыхание прервалось, он зажмурился, пытаясь сохранить форму. Зубы скрипели, кулаки сжались, но Озрик слишком ослаб, чтобы поддерживать облик, силы иссякли, и в мгновение он снова стал юношей. — Ты знаешь, я смогу. Я сделаю что угодно. Ты точно осознаёшь, откуда это во мне и на что я могу быть способен. Твой сын погиб мучительной смертью, чтобы вернуть сестру. И если ты хоть немного любила…
— Я любила её, — прошептала Данте, — больше всего на свете любила... А ты извратил её. Её честную, невинную душу изуродовал своими гадостными желаниями и безумными идеями, — девушка тяжело вздохнула и набрала раствор в шприц.
— Что это?! — отчаяние вспыхнуло в глазах Озрика, не отрывавшихся от иглы. — Что ты собираешься сделать?!
— Прекрати верещать. Я не пытаюсь убить её. Это вещество стимулирует рост плода. У меня нет столько времени ждать его появления.
— Нельзя! Ты играешь с огнём! Если плод вырастет слишком быстро, матка не сможет растянуться и разорвётся. Анна умрёт от кровоизлияния и болевого шока! Даже если тебе плевать на неё, нет гарантии, что рост плода будет равномерным и он выживет после такого вмешательства. Послушай меня! Давай всё обговорим. Я ведь сильнее, внутри своего тела я смогу проконтролировать всё, создать что угодно, я справлюсь со всем, что тебе потребуется. Дай мне самому всё сделать.
— Ты мне надоел! — Данте вонзила длинную иглу глубоко в живот Анны и впрыснула вещество.
— Нет! — уже предчувствуя самое страшное, Озрик с рыком поднялся на дрожащие ноги.
— Тебе не следовало сочувствовать низкосортному гомункулу, — Данте взяла второй шприц и набрала дозировку больше. — Забыл своё место, жалкий гомункул Хоэнхайма! Ты никому не был нужен. Ты принадлежишь мне! И будешь делать, что я скажу, когда ты мне понадобишься!
Сквозь толщу тканей шприц вытеснил содержимое в тело плода.
— Да как ты можешь быть такой дурой?!
— Всё это послужит тебе уроком, мерзавец... Не рассчитывай, что я так просто отпущу тебя после всех этих дерзостей. Ты не получишь её.
Данте повесила капельницу на штатив, подключила трубку к катетеру на руке Анны и прокрутила колёсико на регуляторе подачи жидкости. Затем набрала в шприц препарат и вколола содержимое в живот. Готовый разорвать её Озрик сделал затруднённый шаг.
— Как только ты приблизишься, Ио мгновенно пронзит красные узлы на твоей спине, — холодно поясняла Данте, набирая шприц, — и ты ничего не сможешь сделать. Или следует сразу пригвоздить тебя к стене, чтобы ты в красках смог увидеть происходящее?
Озрик искрился красными молниями. Золотые глаза гневно налились кровью. Ио крепче обхватила рукоять кинжала, наблюдая, как напряглись его ноги за секунду перед рывком. Она насторожилась, ожидая, что в любой момент он овладеет собой. Но вместо того, чтобы ринуться вперёд, он замер. Рот раскрылся, из гортани доносились хрипы. Его клонило вниз. Парень упал на колени, схватившись за живот. На покрасневшем лбу проступили вены. Он не мог глотнуть воздуха. Всё тело сотрясалось, зубы сжались с силой. Раздавался сиплый стон, от попыток сдержать вой. Он склонил голову. Не удержавшись, юноша упал на плечо и перевернулся на спину. Шея раскрасилась множеством вен. Радужки глаз плавали по покрасневшему белку. Тонкие пальцы конвульсивно сжались.
Красная от натяжения кожа на животе Анны начала синеть. Содержимое извивалось и прокручивалось внутри. Из-под простыни, завязанной на бёдрах, сочилась кровь, с каждой секундой пропитывая всё больше ткани и скапливаясь лужицей. Изнутри доносился тихий хруст. Внезапно тело судорожно дёрнулось, с лязгом расшатывая операционный стол. Данте взглянула на девушку: глаза её были широко распахнуты на обагрившемся лице, плечи сжались. Набухшая венами шея вытянулась до предела, желая вырваться из тела. Горло разодрал скрипящий дикий вой. Этот стынущий в жилах грудной крик разрывал слух, прорываясь прямо в мозг, заставляя вздрогнуть от ужаса. Данте остолбенела.
Бессильные слёзы Озрика скатились по вискам. Жгучая разрывающая боль просачивалась по брюшине и отдавалась эхом по всему телу. Конечности немощно отвергали двигательные сигналы под гнётом атакующей боли. Мозг отчаянно концентрировался на проживании мук, отвергая все его попытки изменить положение тела.
— Проклятье! — фыркнула Данте и подкрутила регулятор на капельнице.
— Достань его сейчас же! — кричал Озрик, пытаясь подползти ближе.
Эдвард очнулся от душераздирающего крика. Сердце колотилось в тревоге, он прерывисто оглядел комнату и увидел измученного Озрика: скованный нарастающей болью, он не мог двинуться. Анны рядом с ним уже не было. Его беспомощность внушала мысли о том, что всё уже потеряно. Элрик вяло приподнялся и перевёл взгляд к центру палаты, застыв в леденящем ужасе. Живот Анны растягивался всё больше, синева кожи сменилась серостью. Существо усердно шевелилось внутри, словно пыталось прорваться сквозь тесную преграду материнской плоти.
Анна выгибалась и дëргалась, расшатывая стол. Данте натянула медицинскую маску на нос и взяла скальпель:
— Держи её.
Ио подошла и закрепила бёдра девушки ремнём, затем намертво зажала руками её плечи. Данте нащупала лобок, отступила вверх, провела пальцами прямую линию к боковой тазовой кости. Следом приставила скальпель и, нажимая, провела лезвием от одной выступающей части к другой, разрезая, затем раздвигая кожу. Озрик переставлял локти, отстранённо контролируя ватное тело. Он съëжился, ощущая рассечение живота. Ио навалилась на грудь Анны предплечьем, другой рукой зажала ей рот, заглушив вопль. Скальпель разрезал слой подкожного жира, прочную фасцию, прямые мышцы живота и подкожно-жировую клетчатку. Данте одновременно развела в стороны и рассекла тонкий слой брюшины, достигая матки. Острая и рвущая невыносимая боль становилась всё ярче в сознании близнецов.
Эда охватил шок. Он был разбит. Было трудно поверить в происходящее. Насколько сильные мучения пропитывали каждый миллиметр их тел, можно было представить не без приступов тошноты.
Напряжённые плечи Анны ослабли, голос её смолк и голова замерла в одном положении. Анестезия начала действовать. Вскрытие матки поперечным разрезом, разрыв амниотического мешка. Околоплодные воды разлились по столу, стекая на кафель. Данте вставила в брюшину расширитель и затянула винты, растягивая слои тканей. Просунув руку вовнутрь, она наощупь определила положение плода. Проникнув второй рукой, она вытащила его. Ио пережала пуповину двумя зажимами и разрезала её кинжалом, как верëвку.
Озрик схватился за ножку стола и притянул колени к корпусу, стараясь устоять на них. Данте и Ио отошли к другому столу, занимаясь новорождённым, и не обращали внимания на остальное. Юноша приподнялся, опираясь торсом о стол. Он обхватил неподвижную руку Анны, а в следующую секунду растормошил пальцами пряжку, отстëгивая ремень. Пронизывающая боль стала отходить на второй план, но не отступила. Заваливающейся походкой Озриу пробрался дальше по столу, передвигая ладони. Он взглянул на сестру и бережно прижал руку к её макушке. Анна ослабленно перевела взгляд на его лицо. Брови его были вскинуты вверх и сведены, разрезая лоб поперечными морщинами, тусклые глаза усыпаны налившимися капиллярами, а уголки губ немного опущены.
— Скоро станет полегче, — сдавленно шепнул он, поглаживая её голову.
— Оз... — еле слышно раздался её голос. Девушка была в сознании, но ослабленное восприятие не позволяло ей реагировать должным образом. Озрик убрал руки от опоры и покачнулся назад, ища равновесие. Он принялся размышлять, его взгляд становился всё яснее и осознаннее. Юноша суетливо оглядывал еë тело, определяя дальнейшие действия. Плацента оставалась внутри, через край брюшного разреза пуповина проходила наружу, свисая на бедре и роняя последние капли крови. Озрик взял перчатку со столика для инструментов, надел её на правую руку и плавно ввёл кисть внутрь разреза. Он провёл пальцами вдоль пуповины, чтобы найти её крепление к плаценте. Прощупывая поверхность, он обнаружил лишь её малую часть. Эта тварь сожрала свою плаценту. Скользкие от крови стенки слишком подвижно расступались, пропуская пальцы в волнистые борозды. Юноша медленно ощупывал эти трещины, ведя пальцы от одного края к другому, пока они вовсе не провалились сквозь стенку матки в полость брюшины. Его сердце вжалось в глубь рёбер, пропуская удары, когда пальцы погружались всё глубже. Он вынул руку и снял перчатку. Матка была полностью располосована. Всё это время из неё изливалась кровь.
Озрик встряхнул руками, стараясь справиться с тревогой. Он потянулся к противоположному краю стола и отцепил запястное крепление, затем бедренное. Секунду помедлив, он снял с себя футболку, расстегнул ширинку брюк и приспустил пояс на тазовые кости. Девушка, шатаясь, приподнялась на локтях, с ужасом оглядывая посиневший опавший живот. Её руки дрожали над пустошью, а чувства к дитя излились горькими слезами:
— Где же... — скулил надтреснутый голос. — Где ребёнок?..
— Нет-нет-нет, — перебил Озрик, запустив руку под её спину. Он придвинул девушку ближе, обхватив её обеими руками. — Анна, смотри на меня...
Весь мир сузился до одного момента, до отчаянного взгляда Анны. Её истерзанные глаза, полные боли и испуга, утонули в золотистой глубине глаз Озрика. Кровь отхлынула от лица, оставив восковую бледность. Анна обмякла, словно кукла, из которой вытряхнули опилки. Голова упала на грудь, разметав пряди волос по плечам, руки безвольно повисли, как плети, правая нога, до этого опиравшаяся на край стола, соскользнула вниз, глухо ударившись о пол. Наступил болевой шок. Дыхание стало слабым, поверхностным, едва ощутимым. Сердцебиение сбилось с ритма, то учащаясь, то замедляясь. Озрик покачнулся, мир вокруг него начал вращаться. Тяжесть в голове усиливалась, превращаясь в пульсирующую, всепоглощающую боль. Он пытался сконцентрироваться, призвать свои силы, но сознание ускользало, погружая его в вязкий туман.
Сквозь пелену боли Озрик видел в своих руках застывшее тело сестры. Её безжизненность обжигала его, как раскалённое железо. Воспоминания нахлынули, болезненные и острые. Стылый песок под ногами, одиночество и непостижимая тайна человеческого существования. А затем — испепеляющий свет, пронзивший всё пространство, и начало его необратимого кошмара, борьба за жизнь.
Озрик вновь почувствовал тот же парализующий ужас, что однажды уже пережил. Самый страшный исход, худшее, что он мог себе представить, стало реальностью. Дрожащей рукой он притянул Анну к себе, ощущая её голые рёбра, сопоставляя её живот со своим. Вспыхнули алые молнии, ослепляя юношу. Он зажмурился, но яркий свет проникал даже сквозь сомкнутые веки, обжигая глаза. Озрик почувствовал, как кожа на их телах начинает расщепляться, словно нити его собственная сила проникала всё глубже, пробираясь к мышцам, затем обнажая органы. Между близнецами становилось всё меньше слоёв тканей. Озрик поглотил матку вместе с остатками плаценты. Пуповина, словно змея, втянулась внутрь. Сеть сосудов начала прорастать из него в тело Анны. Артерии и вены соединялись, кровь смешивалась в едином потоке. Боковые мышцы слились, образуя общую брюшину, а затем их тела затянула кожа, вылепляя единую, уродливую массу.
Эдвард, застывший неподалёку, с нескрываемым ужасом наблюдал за происходящим. Его лицо исказилось гримасой отвращения и страха. «Что ты наделал?!» — лишь эта мысль билась в его голове.
Озрик держал на руках свою сестру, их тела неразрывно срослись. Они стали похожи на сиамских близнецов, созданных не природой, а чудовищной способностью гомункула. Их спины неестественно изогнулись, словно сломанные, а животы слились от солнечного сплетения до лобка, образуя единое искажённое месиво плоти. Эдвард закрыл рот рукой, пытаясь сдержать рвотный позыв, подступивший к горлу. Он согнулся пополам, отвернувшись, не в силах вынести этот кошмарный вид. В операционной воцарилась гнетущая тишина, нарушаемая лишь прерывистым дыханием Озрика и тихим, еле слышным стоном боли, который вырывался из груди Анны.
Ресницы девушки распахнулись. Внутри своего тела она ощущала шорох его дыхания и удары его сердца. Страх отступил, сменяясь странным чувством единения. Она чувствовала, как соединяются их тела. Как ей становится легче, и силы понемногу возвращаются, слабые, но ощутимые. Словно жизненная энергия, до этого утекавшая сквозь пальцы, теперь вновь наполняла её. Анна изумлённо разглядывала лицо брата. Оно было так близко, что она видела каждую крошечную деталь его лица, каждую морщинку, каждый капилляр в его золотистых глазах. Пальцы робко коснулись его щеки. Угрюмый, измученный вид Озрика сменился ласковым, почти нежным выражением. В его глазах плескалось раскаяние, смешанное с облегчением. Он прижался щекой к её ладони, словно ища утешения, словно прося прощения за то, что ей пришлось пережить. Прикосновение было тёплым, успокаивающим, Анна чувствовала надежду. Возможно, всё ещё можно исправить. Возможно, они смогут жить дальше, вместе, несмотря на случившееся.
Срастив вены, Озрик остановил кровотечение, но количества жидкости было недостаточно, чтобы поднять артериальное давление. Он спешно начал воспроизводить кровь, но Анна не была его собственным телом, и энергии уходило в разы больше. Он судорожно поддерживал их общее функционирование, но темп восстановления неумолимо падал. Голова поникла, торс безвольно обрушился на сестру. Она подхватила его, прижала голову к своей груди, обвила рукой его плечи, другой рукой цепляясь за стол, чтобы не упасть. Реальность расплывалась перед его глазами, становясь размытым пятном. Руки ослабли, скользнули вниз, он начал оседать, и Анна, не в силах его удержать, вместе с ним рухнула на пол.
— Оз! Что ты... что ты делаешь?! — голос сорвался, скрипя неприкрытым ужасом. Она приподнялась над ним, трясущимися руками ощупывая его лицо, пытаясь оценить его состояние. — Ты же убиваешь себя... Остановись!
— Не бойся, — выдохнул он, связки напряглись до хрипоты. — Я смогу вылечить тебя. И разъединю нас, когда закончу. Ты... должна выжить... — шёпот, вырвавшийся из пересохшего горла, эхом отдался в её сознании, словно похоронный колокол.
— Выжить?! Мне жить, а ты умрёшь?! — волна яростной, всепоглощающей ненависти захлестнула её. Она больше не помнила о боли, не ощущала изнеможения. Только обжигающее, нестерпимое чувство предательства. Как и много лет назад, когда он оставил её одну в этом проклятом мире. — Не смей так поступать со м-мной... — злые слёзы хлынули из глаз, обжигая, как кислота, его ключицы. Каждая слезинка — упрёк, каждая капля — отражение той нескончаемой боли, через которую ей пришлось пройти. Анна чувствовала, как его дыхание становится всё тяжелее, прерывистее, как жизнь покидает его тело. Но, несмотря на это, он продолжал, упрямый, идиот, исцелять её изнутри. — Прекрати! Хватит! Ты слышишь?! Я никогда тебе этого не прощу!
Озрик отрешённо смотрел на сестру. В его глазах была пустота и какая-то обречённая решимость. Он больше не чувствовал ни рук, ни ног, только отчаянное, лихорадочное стремление поддерживать её жизнь. Он не мог остановиться. Анна вцепилась в его плечи, извиваясь всем телом, изо всех сил пытаясь разорвать это слияние. Она чувствовала, как натягивается кожа между их ребрами, поднимая его грудину, но была слишком прочной, чтобы разорваться таким способом. Анна задыхалась, захлёбывалась бессильными слезами, но не могла вырваться от него. Она не хотела спасения такой ценой. Она хотела быть с ним. А теперь он отнимает у неё эту возможность, обрекая на ту же самую, разъедающую душу пытку. Озрик лежал неподвижно, всё ещё неотрывно глядя на неё. В его отчаянном, печальном взгляде она видела насмешку, надменность, превосходство от того, что он, владел ситуацией, контролировал это уродливое слияние, отнимающее у неё свободу и право на собственное тело. Она видела — он понимал, что делает. Знал, что предаёт её доверие. Знал, как ей будет больно, но упрямо продолжал, как одержимый. Анна ощущала лишь оскорбление. Невыносимо было смотреть на это лицо. Ярость и ужас сплелись в груди. Хотелось ударить его, впиться ногтями, разорвать на куски. Рука сама потянулась к лицу брата, но в последний момент она сдержалась, осторожно, но с силой сжимая пальцами его челюсть.
— Ненавижу тебя! — прошипела она, сквозь стиснутые зубы. Ногти впились в его кожу, оставляя следы на щеках. Она ненавидела за его самопожертвование, за его упрямство, за его любовь, которая причиняла ей столько боли. И себя ненавидела тоже... За то, что поверила этому самоубийце. Этому лжецу, предавшему её вновь. Анна отталкивала его от себя со всей яростью, на которую была способна, выгибая спину до предела, ощущая, как хрустит каждый позвонок. Нельзя! Нельзя позволить ему это сделать! Каждый мускул напрягся до отказа. Зубы скрежетали до боли в челюстях, брови исказились в маске отчаяния. Она так сильно хотела вырваться! Сбежать от него как можно дальше.
Взрыв. Ослепительная вспышка белого, обжигающего света. Всё затихло. Тишина, гробовая, давящая. Затем — падение. Тяжёлое, глухое падение тела, отделившегося силой, превосходящей способность гомункула. У Эда словно пелена спала с глаз. Паника, сковывавшая его разум, вдруг отступила. Глаза расширились, зрачки сузились, концентрируясь на происходящем. Словно проснувшись от кошмара, он вновь ощутил реальность, остро и болезненно, всё остальное мгновенно отошло на второй план. Забыв о своей ране, забыв о боли, забыв обо всём на свете, он бросился вперёд. Инстинкт защитить, спасти — погнал его навстречу хаосу и неизвестности.
Озрик измождённо перекатывал голову с одной стороны на другую, пытаясь сфокусировать взгляд, понять, что произошло. Разум был пуст, словно выжжен напалмом. Голова пульсировала от боли, в ушах звенело, горло пересохло. Страх ударил в грудь, словно обухом. Он попытался подняться, но тело не слушалось, из последних сил, ему удалось приподнять голову и оглядеться. Кровь. Везде кровь. Пол вокруг него был залит алым, липким месивом. Брызги на его лице, на плечах, на груди. Запах меди, острый и тошнотворный, душил, не давая вдохнуть полной грудью. В мгновение ока смятение уступило место холодному, животному ужасу. Взгляд его прояснился, стал острым и цепким. Он искал... её.
И увидел... Анна лежала на боку, неподалёку от него. Неподвижно. Будто сломанная кукла, брошенная в углу. Его сердце пропустило удар. Каждая клеточка тела закричала от ужаса. Её грудь едва заметно приподнималась. Каждый вдох давался с хрипом, словно лёгкие были наполнены пеплом. Под грудью зияла брюшная полость. Разорванные ткани, треснувшие, оголённые рёбра, вываливающиеся внутренности — желудок, печень, кишечник. Кровь струилась изо рта, окрашивая щеку в багровый цвет. Эдвард бросился на колени рядом с ней. Его руки порхали вокруг неё, боясь прикоснуться к израненному телу. Он метался из стороны в сторону, суетливо осматривая рану, не зная, за что схватиться, с чего начать. Превозмогая отвращение он предпринял отчаянную попытку заправить вывалившийся кишечник обратно в её тело. Пальцы дрожали, скользили по влажной, тёплой плоти.
— Что я могу сделать...? — шептал он, суетливо перебирая в голове возможные варианты, но не понимая, как помочь. Эд сорвал с себя рубашку Озрика, повязанную вокруг талии, скомкал её и осторожно прижимал ткань к ране, надеясь, что это хоть как-то поможет остановить кровотечение. Он не знал, что делать правильно, действовал инстинктивно, повинуясь лишь отчаянному желанию спасти сестру. — Анна, держись. Я здесь. Я рядом с тобой, — шептал он, глядя в её бледное лицо. Он пытался придать своему голосу уверенность, но слова звучали дрожаще.
Эд посмотрел на Озрика, в отчаянной надежде найти в его взгляде хоть какую-то подсказку, какое-нибудь решение, но лицо его было застывшим, словно маска, не давая ни единого намёка. Озрик лежал неподвижно. Петли кишечника, видневшиеся посреди переполнившей живот крови, казались фаршем в томатном супе. Юноша почувствовал, как новая волна тошноты подкатывает к горлу, но он подавил её. Сейчас не время для слабости.
— Оз! Очнись! Ну же! Приди в себя! — Эд кричал, нуждаясь в его помощи, в его силе, но тот не двигался, погружённый в свой собственный кошмар. Голова Озрика гремела, словно в ней били в набат. Он не мог оторвать взгляда от Анны. «Что случилось... Кто это сделал?..» — метались мысли. С трудом, превозмогая слабость, он завалился на бок и опёрся локтями о пол, непонимающе разглядывая сестру. Новые детали вспыли в перепутанном, слабом сознании. «Разложение и структуризация» Он начал улавливать смысл, хоть и очень смутно. Он помнил ту самую ночь, но понимал произошедшее тогда лишь своими догадками. Он не знал, что именно сделал, когда воскрешал её. Но точно знал, что для той воли, которой он когда-то достиг не нужен был ни круг, ни соприкосновение рук для трансмутации.
— Так ты... алхимик?! — выдохнул он, почти беззвучно. Голос сорвался, был хриплым и чужим. Его разум отказывался принимать увиденное.
Кровь, тёмная и липкая, заполнила пол, отражая яркий свет ламп. Тишина гудела, нарушаемая хриплым дыханием Анны. Эд ползал вокруг неё, судорожно прикладывая ткань к ране. Кровь продолжала сочиться, измазывая его руки, насмехаясь над его усилиями. Он видел, что с каждым мгновением её лицо становилось всё бледнее. Паника нарастала, грозя захлестнуть его с головой. Он осознавал, что ничего не знает, ничего не понимает, что он совершенно бесполезен. Бесполезен для тех, кто ему дорог больше всего. Холод, пробирающий до костей, казалось, исходил не от температуры в комнате, а от осознания необратимой потери.
— Анна, дыши... Прошу, только дыши... — на глазах наворачивались слёзы. Её лицо, обычно такое живое и яркое, сейчас было словно восковым. Губы синели, будто замёрзли. След крови вытекшей из уголка рта, застывал зловещим узором на щеке. Воспоминания об их тихой уютной жизни, о её тёплой улыбке и заботливых руках нахлынули, обжигая грудь. Эд видел только яркие, живые образы, контрастирующие с ужасной реальностью перед ним. Ярость на Данте клокотала в глубине души, но беспомощность не дала ей вырваться наружу. — Оз, что мне делать? Ты слышишь меня?! Как я могу помочь?! — голос прорывался сквозь удушающий ком в горле. Эдвард осторожно прикасался к её ране дрожащими пальцами, ища решение, но находил лишь пугающую пустоту.
Анна издавала лишь слабый стон, кряхтя и мучаясь, попытавшись перевернуться на спину. Этот звук пронзил Озрика насквозь. Он ощутил его каждой клеткой своего тела, словно получил удар током. Что-то внутри него сломалось, что-то переключилось. Он тотчас отринул свою немощность и двинулся к сестре. Слабый, измученный он переставлял локти, подбираясь ближе к беспомощному телу Анны. Каждый сантиметр давался с трудом, каждый вдох отзывался болью в груди, но он продолжал двигаться, подгоняемый непреодолимой силой внутри.
— Не трогай её... — тихий, хриплый голос Озрика был наполнен сталью. Его слова врезались в сознание Эда оглушающим эхом, рефлекторно заставив подчиниться. Он отдёрнул руки от раны, словно обжегшись, и съёжился, сжался в комок, ощущая гнетущую вину. Хотелось провалиться сквозь землю, исчезнуть, лишь бы не видеть мучения Анны и не ощущать собственного бессилия. Он чувствовал себя последним идиотом, сунувшимся туда, где его не просили. Озрик пододвинулся к сестре и осторожно убрал с её живота рубашку.
— Что ты наделала... Зачем... — он приподнялся над ней, его пальцы, дрожащие и липкие от крови, скользили по её оголённым рёбрам, пытаясь восстановить разорванные ткани.
Но Анна всё ещё сопротивлялась, её рука, слабая, но упрямая, надавила на его грудь, желая оттолкнуть.
— Не надо... — сдавленно хрипел её измученный голос. В глазах плескалась боль, но не было страха. Лишь смирение и... сожаление.
— Не говори так, — юноша отчаянно использовал свои силы для регенерации, но тело почти не слушалось, он был слишком слаб. А эти раны он хорошо знал и не был уверен, что у него хватит сил всё исправить. Это было просто невозможным. Озрик закупорил сосуды и всё пытался создать как можно больше крови, чтобы заставлять её сердце биться. Он не залечивал свои оголившиеся органы и тратил в разы больше энергии, ускоряя процесс регенерации.
— Оз... — девушка что-то шептала, но слов он не мог разобрать. Голос её становился всё тише, слабее, она угасала прямо на его глазах. Страх парализовал его. Он прислушался, склонившись к её лицу, и разобрал слова, которые заставили его оцепенеть: — У нас не было шанса...
Слёзы градом хлынули из глаз. Он смотрел на неё, окровавленную, сломленную, и пытался не поддаться бессилию, топившему его с головой. Воля его была растоптана. Сдавленный плач рвался из груди, заставляя принять неизбежное. Её застывшие, стеклянные глаза не переставали проливать слёзы. В них плескалась скорбь и сожаление, но и тень упрёка, и вместе с тем любовь, бесконечная, чистая любовь, и утешение от того, что, прожив сотни лет, она могла вновь быть с ним. В последний раз. Она просто хотела насладиться этим последним моментом хоть как-то. Глядя друг на друга, окутывающая близнецов общая боль разделялась между ними и рассеивалась, всё больше становясь фоновым шумом, почти незаметным ощущением и оставляя лишь сильную, нерушимую связь их рассудков.
Отчуждённый взгляд Анны вдруг застыл. Она потеряла сознание. Озрик приложил ухо к её груди и внимательно слушал, затаив дыхание. Сердцебиение замедлялось с каждой секундой, становилось всё тише и слабее. Дыхания не было. Он положил руки, чуть ниже центра грудины, пытаясь рассчитать силу нажатия, чтобы не повредить и без того израненные органы, и надавил. После тридцати нажатий он запрокинул её голову и, зажав нос, равномерно выдохнул в рот, заставляя её сделать искусственный вдох. Он проводил все эти отчаянные манипуляции минут пять. Его тело дрожало от усталости и страха. Лёгкие горели, но он продолжал. Обхватив её лицо, он набрал в грудь воздуха и потянулся к её губам. Анна очнулась и вздохнула. Слабый, прерывистый вздох, но этого было достаточно. Озрик замер, глядя на неё. Жалостливые слёзы сами текли из его глаз, стекая по её щекам. Его пальцы сжали её руку, пытаясь удержать её здесь, в этом мире, но она уже ускользала, как дым. Он продолжил регенерацию в бешеном, безумном темпе, отдавая последние силы. Мгновение растягивалось всё дольше. Он так неистово пытался спасти её и так невыносимо боялся потерять. Девушка смотрела на брата и произнесла его имя своим приятным, нежным голосом, как самое дорогое, что у неё осталось.
— Озрик... — она ослабленно протянула руки, обхватила его лицо ладонями, такими бледными и бескровными, и потянулась к нему. Анна приложила лоб к его лбу и изо всех сил зажмурила глаза.
В следующий миг тело её обмякло. Прозвучал тихий, но оглушительный удар упавшей головы о пол. Глаза её подёргивались несколько секунд, и Анна перестала существовать. Хрипы прекратились. Тишина разрывала барабанные перепонки. Эд поднял голову и посмотрел на Анну. Её глаза были открыты, но взгляд пуст и неподвижен. Она смотрела сквозь Озрика, в никуда.
— Нет... Только не это... Анна! — голос Эда дрожал, трепетал, полный невыразимой боли и горькой утраты. Он не решался прикоснуться к ней, но руки тянулись сами собой. Пальцы сжали ткань рукава её сорочки. Мокрые глаза скользили по её бледнеющему лицу в бесконечном неверии.
Озрик застыл в одном положении. Пальцы его омертвели и безвольно сжимали тёплое, но уже лишённое пульса запястье сестры. В ушах стоял гул, будто все звуки мира растворились в хаосе, превратившись в невыносимый, оглушающий вой. Он смотрел в невидимую точку, сквозь безжизненное тело Анны, не в силах осознать произошедшего. С его побледневших губ стекла капля её крови, словно прощальный поцелуй. Последняя слеза, застывшая на ресницах, сорвалась и покатилась по щеке, оставляя мокрый след. И в этот момент Озрик рухнул замертво. Ленты кишечника вывалились на пол кровавыми складками. Пальцы, сжимавшие руку Анны, безвольно разжались, выпустив её навсегда. Пустые, широко раскрытые глаза близнецов были всё ещё направлены друг на друга. В них застыло отражение боли, которая унесла их обоих.
— Оз! Нет! Очнись! — Эд отчаянно вскрикнул, не веря своим глазам. Он потянулся к его плечу и яростно потряс, но тот не реагировал, оставался неподвижным и безмолвным, заставив юношу замереть от страха. Он хотел что-то сделать, но боялся, что его неумелые действия только навредят. — Оз! Ты же не можешь умереть! Вставай...
Осознание неумолимо окатило его ледяной волной. Золотые глаза метались по операционной, осматривая недвижимого Озрика, блуждая по бездыханному телу Анны. Он стиснул зубы до боли в челюстях, чтобы сдержать рвущийся из груди крик отчаяния. Напряжение росло и сковывало его тело, сжимая мышцы всё сильнее. Сердце тонуло в бездонной пустоте, в осознании того, что он потерял их навсегда. Элрик схватился за волосы и зажмурился. Он уже не мог находиться посреди этого безумия. Впервые за долгое время его настигло всепоглощающее одиночество. Без них. Без Анны и Озрика. Он остался совершенно один, среди ужаса и хаоса, лишённый всякого смысла. Ничего уже не будет как прежде. Всё кончено. Он ничего не смог сделать. И это осознание разрывало на части. Слёзы лились ручьём по лицу. Он сожалел, что они погибли такой страшной смертью. Незаслуженно. Несправедливо. Жестоко.
***
Бесконечно продолжающаяся во все направления белая пустота окружала юношу. Он оглядел свои руки. «Где это я?..» Почувствовав ледяное дуновение, он обернулся. Жжением в груди разлился безысходный ужас, как только он увидел за спиной Врата Истины. «Не может этого быть! Чьи это Врата?!» — Они мои, — отозвался дрожью в поджилках знакомый голос. Парень нехотя оглянулся и увидел его. Высокий юноша с золотистыми глазами и волосами. Стройное, здоровое тело. В центре груди располагалась распятая на кресте змея. Локтевые сгибы разрезали окровавленные рубцы. На запястье — пропитавшийся кровью бинт. Он увидел не себя. Его. Младше. Отчаяннее. Измученнее. Самый страшный собственный кошмар. Озрик попятился. — Ты думал, что сможешь быть мной? — юноша приближался уверенным шагом. — Кого ты пытался обмануть? Неужели себя самого? Озрик всё дальше отступал назад, пока не врезался в обжигающую холодом узорчатую поверхность. «Нет! Только не это...» — промелькнуло в голове юноши, загнанного в свою собственную преисподнюю. А через секунду фантом с силой схватил его запястья, намертво прижимая парня к каменной плоскости. Озрик вжался и только ошеломлённо смотрел на него, не смея двигаться. Его выжигал истерзанный взор, видящий всё насквозь. Руки стянули цепные оковы, навеки связывая его с Вратами. — Так лги до конца.***
Эдвард дрожал, покачиваясь на месте. Кровь продолжала обильно вытекать из его раны, всё больше пропитывая кофту. Но ему уже было всё равно, выживет он или нет. Мысли об Альфонсе, о том, что его смерть разбила бы брату сердце, не могли пробиться сквозь туман ужаса. Он не мог попытаться спастись, даже ради него. Бархатный голос Анны ещё доносился эхом в его голове. Перед глазами проносилось всё это непотребство минувшего часа. Воздух вокруг стал тяжёлым и вязким. Краем глаза Эд заметил, как Озрик устало приподнялся, опираясь на руку. Золотые радужки его глаз скрылись за светлыми прядками. Окровавленные губы разомкнулись, выдыхая жгучий пар. Эдвард испуганно распахнул глаза. Секундное облегчение тут же сменилось страхом, который парализовал его тело. Напряжение в воздухе нарастало, предвещая неминуемую угрозу. Озрик сел, собирая свисающие складки кишечника. Его лицо исказила жуткая гримаса, а изнеможённый вид лишь усиливал ощущение ужаса. — Ты избавила меня от мнимого желания оставаться человеком, — прозвучала плавная речь. Данте, наконец, обратила внимание на него: — Я не собиралась убивать твою игрушку. Всё могло пройти безболезненно, если бы ты не вмешался. Ты сам виноват. — В чëм? В чём мы были виновны? За что? — вопрошал он, уминая окровавленные петли в брюшине. — Я пытался не возненавидеть тебя, потому что был так сильно тебе благодарен. Но мне не простить твою холодность, — Озрик поднялся на ноги, мышцы пресса затянулись кожей. — Вы были так слепы, так алчны и несправедливо жестоки к своим детям. Нам было так больно. Ради чего всё это? Данте замерла, не в силах сдвинуться с места. Она слышала слова своего сына, исходящие из уст гомункула. Она смотрела на него, видя истинный, живой взгляд Озрика. Новорождённое существо на её руках не так давно перестало издавать звуки. Оно было искорёжено неравномерным ростом. Озрик шагал медленно, будто время вокруг него застыло. Его взгляд был холоден, но в глубине зрачков метался огонь, готовый вспыхнуть в любую секунду. Он был ещё далеко от девушек, но Эд заметил, как Ио теряет концентрацию. Глаза её плавали из стороны в сторону. Она схватилась за грудь, пытаясь удержать дыхание, но оно срывалось, будто тиски сдавили её лёгкие. Воздух вокруг стал тяжёлым и густым, как туман перед грозой. Ио чувствовала, как тело начинает изменяться, а каждая клетка будто сжимается от неведомого ей ранее напряжения. Она ощутила тепло, приятное и обволакивающее, но затем оно превратилось в нестерпимый жар. Её тело вспыхнуло, как свеча. Кожа покраснела, раскаляясь всё сильнее, пламя вырвалось из неё, яркое и неистовое, освещая всё пространство вокруг. Эд, сидевший поодаль, почувствовал, как жар обжигает его лицо, несмотря на расстояние. Он не мог отвести взгляд, его сердце билось в унисон с треском огня. Данте оглянулась на пламя. В следующий миг она положила своё творение на стол и обернулась, поднимая руки для преобразования. Но Озрик тотчас оказался перед ней, вывернув ей плечевые суставы так, чтобы она не могла двинуть руками. Ио, охваченная огнём, упала на колени. Её тело изгибалось в нечеловеческой муке, кожа начала чернеть, обугливаясь, а закипающие глаза, полные ужаса и боли, смотрели прямо на Озрика, моля о помощи. Эд видел её страх, чувствовал эту боль, и это терзало его сильнее, чем любое физическое страдание. Он дёрнулся вперёд, превозмогая боль и помутневший из-за кровопотери разум. Он хотел помочь ей хоть чем-нибудь, но без алхимии и ослабевший, перед лицом стихии, он чувствовал себя ничтожным. Взгляд метался по операционной, ища хоть что-нибудь, что могло бы помочь. «Что угодно!» — отчаянно крутились мысли. «Вода! Ткань! Что угодно!» Вспомнив о стопке простыней в углу операционной, Эд, не думая о последствиях, бросился туда. Не теряя ни секунды, он выхватил с полки ткань, наивно полагая, что сможет накрыть Ио и потушить пламя. Он понимал, что, может, это глупо и неэффективно, но должен был попытаться. Руки дрожали, он накрыл горящую девушку, прихлопывая раскалённое тело, пытаясь изолировать пламя от кислорода. Пальцы скользили, а время, казалось, тянулось бесконечно. «Давай же, проклятье!» Коптящий дым валил вверх, прямо в его лицо, омерзительный запах врезался в ноздри. Под простыней разливался оранжевый свет. Отчаяние захлёстывало его с новой силой. Вскоре огонь начал стихать, оставляя после себя лишь пепел и тлеющие угольки. Эд отвернулся, поджав губы. Обмякшие ноги позволили сделать лишь пару шагов, он опёрся о стену и скатился вниз. Озрик держал Данте за горло над полом, впиваясь глазами, полными нечеловеческой ярости. Единственное, что он чувствовал — это всепоглощающий гнев. Он хотел уничтожить её, стереть с лица земли за всё, что она сделала. Его мощная рука, сжимала её шею, оставляя синие отпечатки. Данте хрипела, отчаянно пытаясь вырваться из железной хватки. Её лицо побагровело, а в выпученных глазах плескался животный страх, осознание неотвратимой гибели. Вывернутые руки не слушались, ноги бессмысленно трепыхались над полом, тщетно пытаясь отбиться от него. Она знала, что Озрик сейчас не тот мальчик, которого она воспитывала. Теперь перед ней стоял воплощённый гнев, монстр, которого она сама создала. Из дальнего тёмного угла операционной, словно сквозь толщу ваты, доносились приглушённые крики Эда. Он бессильно наблюдал за происходящим. Сердце бешено колотилось, а взгляд не мог оторваться от Озрика, потерявшего всякий контроль. Эд ощущал, как всё внутри него сжимается от всепоглощающего страха и чувства полной безысходности. Ещё недавно он смотрел на Озрика с доверием, как на человека, на брата, истерзанного болью, которого ещё можно было спасти. Но сейчас перед ним стояло чудовище, которое затмило даже ту крохотную искорку надежды. — Не смей! Не делай этого... — голос Эда тонул в яростном гуле крови, пульсирующей в голове Озрика. Он сжимал горло Данте всё сильнее, слыша треск её костей. Она взревела — коротко, отчаянно. Кровь брызнула на пол, но его не волновало ни искажённое ужасом лицо Данте, ни приглушённые крики Эда. Была только Анна. Только её боль. Только его ярость. Только пустота, окутывающая его плечи могильным холодом. Бесконечная тьма, оставшаяся после её смерти. Озрик занёс руку для решающего удара. На мгновение он увидел в расширенных глазах Данте своё отражение: безумное, изуродованное гримасой ненависти лицо, смотрящее на него, совершенно чужое. Что-то внутри него треснуло. Он замер на долю секунды. Дрожащая рука всё ещё была сжата в кулак, но не двинулась. В хаосе его мыслей прорывалось робкое осознание. «Нет... Это не то, чем я хотел стать...» Но внутренний голос всё ещё вторил безумной ярости, разрывающей его изнутри. «Я уже убивал. Я уже был монстром. Жизнь никогда не будет справедлива! Она отнимает у меня всё! Я уже проклят, тогда зачем сдерживаться?» В этот момент он был готов размозжить череп Данте, его не пугали ни последствия, ни собственная жестокость. — Оз... я прошу тебя... — издалека, почти неслышно, раздавался голос Эда. Слова застревали у него в горле, терялись в несмолкающем гуле его собственного отчаяния. Он видел, как ярость разъедает Озрика, как она сжигает его изнутри, грозя уничтожить всё на своём пути. Но ему всё ещё хотелось верить, что этот гнев может угаснуть. Он искал в нём старого друга, искал ту привязанность, тот контакт, которые появились между ними. Эмоции колебались от гнева к страху, от тоски к извращённому оправдыванию. Он хотел спасти его. — Озрик! Прошу, остановись... Брат... Слух обострился. Крики Эда вдруг стали отчётливее, словно звук настраивался. Озрик слышал в них не просто просьбу, а глубокую душевную боль и отчаяние. «Брат» — отозвалось это слово в его бушующем разуме. Он вспомнил, как мечтал о другой жизни, о счастье с Анной, о мире, о свободе. Но сейчас он стоял на пороге того, чтобы разрушить все свои мечты. Разрушить себя. Он ослабил хватку, позволяя Данте осесть на пол, задыхаясь и судорожно хватая воздух. Озрик отступил от неё, как от чумы. Ярость всё ещё бурлила в его крови, и ненависть пульсировала в каждой клетке его тела. Но теперь он контролировал их. Он взглянул на свои руки, как на орудия убийства, инструменты разрушения, символы своей проклятой судьбы. Он поднял голову и посмотрел в сторону, откуда доносились крики Эда. В его разъярённых, покрасневших глазах больше не было безумия. Теперь они наполнены не только гневом, но и болью и глубоким сомнением. И в спутанных мыслях мелькнула тень надежды. У него ещё оставался шанс — шанс вырваться из этого замкнутого круга ненависти. Он знал: месть не принесёт ему утешения. Жизнь продолжится, обрекая его искать в себе силы жить дальше, ради памяти Анны и ради брата, который его ждёт. — Ты... Ты не обычный гомункул... — голос Данте вырывался с трудом, скрипя и срываясь от удушья. Она рассматривала его покрасневшими глазами, в которых смешались непонимание, неверие и глубокая боль. — Ты... мой сын... — Сын?! — перебил он, глаза расширились от жгучей ярости. Он опустился на колено, впиваясь в её плечи. — Поэтому ты лишила меня всего?! Твой сын не мог тебе противостоять. Лишь терпеть, смиряться и страдать. Он был так юн и добр. А ты всё же была его матерью. А я... Может, я был создан, чтобы стать им? Его возмездием. Мечом, которого он не держал в руках. По её щекам едва проступили скупые, чёрствые слезы, но Озрик, всё сильнее сжимая её плечи, жадно впивался в неё влажными глазами. Данте, задыхаясь, попыталась выдавить из себя слова: — Ты сам разрушил свою жизнь... Неисправимый дурак. — Я знаю! — вскрик, полный отчаяния, вырвался из его груди. — Это я всё испортил! Но ты ведь даже не дала ей шанса! Не дала ей ни единого шанса, ради своих чёртовых игр! Это невозможно забыть, мне никогда не отпустить её! Никогда! И пусть это было слишком давно, пусть прошлое кануло в Лету... но теперь ты убила свою дочь! Анна страдала по твоей вине! Ты так неисправима... — Ярость вновь охватила его, поглощая в свою кипящую пучину. Боль пронизывала его дрожащее тело, выжигая остатки разума. Выбор был сделан. Он видел перед собой лишь виновницу всех своих бед, единственного врага, которого он должен был уничтожить. Он с силой схватил Данте за горло и резким, беспощадным рывком поднял её в воздух. Озрик прижал её к залитому кровью операционному столу. Её руки неподвижно повисли с краёв. Он закрепил ей бёдра, туго затягивая ремни. Юноша надел перчатки, взял ножницы и разрезал медицинскую робу от подола до рёбер. В нос ударил привычный тошнотворный запах. За тканью показалась разлагающаяся плоть. Озрик взял скальпель и плавно скользнул по омертвевшей коже, намечая разрез, до смерти перепугав Данте. — Да прекрати же... — Эдвард с отвращением смотрел на него, теряя контроль над реальностью. В одно мгновение его сердце наполнилось ужасом и горем. Он понимал, что теперь тот, кого он знал, навсегда растворился в этом кровавом ужасе. Лезвие окунулось в измякшую плоть, как в масло. — Я чувствую, как твоё рыхлое тело распадается в этот самый миг... Твоё гнилостное нутро ничуть не изменилось. А знаешь, что было у него внутри? Всё то время, что он мучался из-за твоих требований. Ты не знаешь. Но я это знаю. Он мечтал сбежать вместе с сестрой. А ты лгала. Глядя в глаза, врала и шантажировала... — Решив не церемониться бессмысленными разрезами рассыпающихся тканей, он взял скребок и приступил к соскабливанию. Без усилий он раздвигал слои в стороны, подцеплял хрупкие связки, одну за другой отделяя от того, что когда-то было мышцами. — А он верил. Потому что был наивен и глуп. Потому что уважал. Не знал твоей сущности. Он не ждал предательства от собственной матери. — Хватит... — голос Эда раздавался едва слышно, силы иссякли и он чувствовал, как его душа разрывается на куски. — Ты хотела для своих детей лучшего будущего. Но они, страдая, прожили свой отмеренный срок, с покорным взглядом слушаясь тебя. Он не стал ни алхимиком, ни врачом. И больше не смог никому помочь. Их будущее не настало. А теперь никогда и не настанет. Так во имя чего всё это? За что, матушка?! — не прерываясь, он копошился в истлевающем теле, планомерно продвигаясь глубже. — Во мне было больше боли, чем ты считала. У меня была душа. Я только хотел быть счастливым... Девушка давно потеряла сознание от болевого шока. Озрик равнодушно смотрел на неё: — Я рад, что ты наконец издохла. Так захлебнись в этой гнили... — Разве тебе стало легче?! — голос Эда прозвучал в оглушающей тишине, как удар грома. Он с усилием протирал глаза, впиваясь пальцами в веки. — Ты лишь стал тем же монстром. Истерзанный муками, сломленный, брошенный в опустошающее одиночество, Озрик поник, потеряв всякий смысл, зная, что всё живое в нём необратимо разбито вдребезги. — Мне никогда не станет легче... Сняв окровавленные перчатки, Озрик решительным шагом направился в лаборантскую. Вскоре он вернулся со шприцем в руке. Подойдя к Эду, он опустился на колени перед ним. Голова юноши вяло перекатилась на другую сторону, Эдвард, почувствовав приближение, испуганно попятился. — Это анестетик, — Озрик бесцеремонно отпихнул его руки, поднял кофту юноши и быстро ввёл вещество, прокалывая кожу вокруг раны. — Скоро подействует. Он взял Эда за локоть, но тот из оставшихся сил вырвал руку и отвернул голову: — Не трогай меня. — Заткнись. И встань. Озрик положил локоть Эда на своё плечо и потянул его вверх, помогая подняться. Элрик всё ещё опираясь на стену, встал на ноги. Озрик уже собирался отойти, как вдруг обернулся. Его глаза озадаченно оглядывали туловище юноши. Эд понимал, что тот хотел сделать, поэтому выставил перед ним ладонь в знак отказа: — Не надо... — Подожди, — резко оборвал Озрик, протягивая руки к нему. Пальцы легко нырнули под кофту, вдоль по обоим бокам. Юноша не касался раны, но его прикосновения заставили Эда вздрогнуть. Промелькнула искра вместе с тихим скрежетом. Но Элрик не почувствовал того же, что в прошлый раз, когда гомункул попытался изменить его тело. Он поднял свою кофту, с изумлением разглядывая живот. Пронзающая боль отступила. На коже остался лишь тонкий, едва заметный рубец и подсохшая кровь. — Как ты это...? Озрик не слушал его, а только устало побрёл к телу сестры. Подойдя, он наклонился и обхватил её тонкое запястье. Подперев её стопу своей, он потянул за руку, и напряжённое тело, словно невесомая марионетка, поднялось на ноги. — Какого чёрта... — глаза Эда распахнулись, брови исказились, и верхняя губа с отвращением приподнялась к носу. — Зачем ты это делаешь? — голос надломился, как потрескавшийся лёд. Анна стояла вплотную к Озрику. Ровно, неподвижно. Её запах, смешанный с металлическим ароматом крови, ударил ему в нос. Он не смотрел на её лицо — не мог, не смел. Мысли бушевали, как шторм, ярость и отчаяние боролись внутри, но внешне он оставался холодным, как камень. Озрик пытался сохранить самообладание, но неожиданно для себя почувствовал, как его тело снова начинает дрожать. Он понимал, что со смертью в ней истлело всё, что он любил. Понимал, как бессмысленно страдать и убиваться, ведь это её не вернёт. Но дрожь проникала в него сама собой. Его пальцы скользнули по её телу, сжались, обхватывая голову, словно пытаясь удержать её в этом мире, который больше не имел для него никакой ценности. В сознании всплывали яркие воспоминания: как они прятались от мира, как их связь была сильнее, чем кровь, сильнее, чем закон. Дыхание юноши сбивалось, сердце рвалось из груди, он робко взглянул на её лицо. Её губы, которые он так часто целовал в тайне, её глаза теперь смотрели в пустоту, как звёзды, погасшие в холодную ночь. — Солнце… — его голос сорвался будто осколки вонзились в горло. Озрик прижал её ещё тёплый лоб к своему, зажмурившись, пытаясь удержать себя в реальности. Но даже закрыв глаза, её образ был вбит в его разум. Она была его светом, его воздухом, его всем. Его возлюбленная сестра, его единственная родная душа — стояла перед ним бездыханная. Пальцы бережно опустились на её спину. Он обнял её, прижал ближе, чувствуя, как тёплая и липкая кровь пропитывает его брюки. Душа, разодранная в клочья, бушевала внутри. Он хотел кричать, рвать на себе волосы, но всё, что он мог сделать, это стоять, как прикованный, держа её в своих руках. Мир сузился до её опустевшего тела, до её лица, которое он знал лучше, чем своё собственное. Юноша не чувствовал течения времени. Казалось, прошли часы. Слова застряли в горле, превратившись в беззвучный стон. — Прости меня... — голос провалился в шёпот, будто он боялся потревожить её, хотя знал, что это невозможно. Озрик отстранился и взглянул на неё, вытирая засохшую кровь с её щеки. Юноша глубоко вздохнул и отвёл взгляд. В тот же миг её веки закрыли тусклые глаза. Он взял с инструментального стола простынь, развернул её и укрыл Анну, аккуратно завязав узел. Ткань покрывала её макушку, стелилась по плечам вниз, до самого подола, скрывая за собой въевшуюся кровь. Озрик взял её руку и положил на своё предплечье. С дрожью вздохнув, он развернулся и неторопливо повёл её к Эду. Тело Анны, как марионетка, перебирало ногами, пошатываясь, приближалось всё ближе, оставляя на полу кровавые следы. Элрик смотрел на это с дикой, непонимающей болью. Его глаза метались от безжизненного тела Анны к пустому лицу Озрика, искали ответа, но находили лишь бездну. Озрик не взглянул на него. Глаза были бесконечно пусты, как пропасть, а рука, державшая Анну, казалось, срослась с ней, став продолжением его тела. Он вёл свою любимую, укутанную в белое одеяние, словно невесту к алтарю, к которому никогда бы не смог её отвести. К алтарю, где стоял бы священник, но вместо благословения с его губ слетело бы такое же омерзение, какое сейчас читалось в глазах Эда. Внезапно он почувствовал, как что-то внутри него сдвинулось. Это было нечто тёмное, что-то, что он всегда держал в узде ради неё. Но теперь... теперь не было никаких причин сдерживаться. Его золотые глаза, те же, что когда-то сияли в глазах Анны, вспыхнули странным, хищным отблеском, и он почувствовал, как дыхание стало тяжелее. Его рука, крепкая и уверенная, обхватила Эда за спину, притянула к себе, заставляя сделать усилие и шагнуть вперёд. — Ступай, — прошептал он, и его голос звучал уже не как его собственный. Он направился к выходу, таща за собой Эда и ведя Анну под руку. Взгляд братьев встретился, и в нём не было ничего, кроме ненависти и жгучей боли. Анна рядом с ними была словно призрак, её дыхание остановилось, но её присутствие висело в воздухе, как незримое проклятие. Озрик вёл их обоих — живого и мёртвую, как тени, тянущиеся за ним. Каждый шаг был тяжёлым, словно пол под ногами превратился в топкий ил. Слёзы, которые он не позволял себе проливать, жгли щёки, оставляя влажные следы на его бесчувственном лице. Он не знал, куда они пойдут. Но знал, что остановиться нельзя.
