Раздели Меня Напополам

      Эдвард нехотя приоткрыл глаза. На мгновение ему привиделся силуэт, сидящий за столом.        — Оз? — еле слышно пробормотал сонный Элрик.       Юноша был измотан бессонницей, поэтому изо всех сил цеплялся за возможность снова заснуть. Родной сердцу облик светловолосого юноши заставлял его на миг забыть о случившемся. Но тут золотистые глаза распахнулись. Он не придёт. Потому что её больше нет.       Эд чувствовал, как внутри него вырвали что-то важное, то, что он только начал обретать. Тихий голос звучало в его голове, как эхо, которое не могло утихнуть, заглушая всё остальное. Он закрыл глаза, пытаясь удержать образ, который казался таким хрупким, готовым раствориться в этой новой, жестокой реальности. Анна. Теперь её не было. Каждая мысль о ней была как удар, каждый вдох — как невыносимая мука. Он чувствовал, как грудь сжимается, как будто кто-то вонзил в неё нож и медленно поворачивал лезвие. Её забрали. Жестоко, безжалостно. Оставив его с зияющей пустотой, которая разрывала изнутри.       На мгновение он представил, как зайдёт в её комнату. Там всё ещё витал аромат её духов. Её вещи лежали на своих местах, нетронутые, как будто она просто вышла ненадолго, вот-вот вернётся. Мысль об этом была невыносима. Он знал, что не сможет туда войти. Это было бы слишком. Слишком реально. Слишком больно. Тревожные сны заставляли Эда раз за разом проживать тот день, тот ужас, который навсегда отпечатался в его памяти. Лишённые жизни взгляды близнецов, устремлённые друг на друга, застывшие в прикосновении руки. Всё стало бессмысленным. Его собственная жизнь, его цели — всё померкло перед горечью утраты обретённой сестры. Осталась лишь тупая, всепоглощающая боль.       Три недели пролетели незаметно, но произошедшее оставило в душе Эда слишком много неразрешённых вопросов. События смешивались в голове, казались нереальными, как дурной сон.       Его никак не покидали мысли о том звонке. Глухой шорох из трубки, повисший в воздухе, заставлял прислушиваться к долгой, звенящей тишине.       — Я подумал, ты захочешь попрощаться с ней...       Крепясь духом, Эд надел черный костюм, стараясь придать лицу спокойное выражение, и отправился к указанному месту.       Утренний туман клубился над холмом, цепляясь за влажную траву, словно невидимые пальцы, не желающие отпускать ускользающую ночь. Вдали уже виднелся силуэт, неподвижно стоявший на вершине холма: белоснежная рубашка, серые брюки, стройная талия, утянутая кожаным ремнем, длинные прядки волос зачёсанные на затылок. По мере подъёма на холм, начала отчетливее вырисовываться вторая фигура. Юная девушка лежала на конструкции из дров, приготовленной для костра. Её бледная кожа казалась полупрозрачной. Лицо, как вырезанное из мрамора, покрывала тонкая вуаль. В белом платье она казалась призраком, сливающимся с густым серым пространством вокруг, призраком, пойманным в ловушку вечности.       Сердце Эда было не на месте. Рёбра сдавило гнетущая печаль. Он встал рядом с Озриком, не зная, как его поддержать, не зная что сказать и нужно ли что-то говорить. Стоит ли обнять его или хотя бы коснуться плеча. Эд просто стоял рядом с ним, и этого как будто было достаточно для них обоих. Туман обволакивал их, словно живой, пропитывая одежду холодной сыростью. Эд чувствовал, как капли оседают на его ресницах, сливаясь с невысказанными мыслями. Озрик стоял неподвижно, его глаза, обычно такие выразительные и расчётливые, теперь казались пустыми, как зеркала, отражающие лишь хаос внутри.       — Почему кремация? — наконец решился спросить Эд.       — Не хочу, чтобы она гнила в земле, — бесчувственно проронил Оз, подходя к телу, — не хочу, чтобы у меня осталась возможность...       Юноша стоял над телом сестры, его пальцы дрожали, едва касаясь её прохладной кожи. Вокруг пахло сыростью и смертью, а он не мог оторвать взгляд от её лица. Оно было спокойным, как будто она просто спала, и это сводило его с ума. Он знал, что она не хотела этого. Она говорила ему, умоляла, чтобы он не погибал, пытаясь спасти её. Но как он мог не попробовать? Как он мог оставить её так, в этой пустоте? Его рука сжалась в кулак, ногти впились в ладонь. Он думал о том, что алхимический круг ему больше не нужен, думал о тех символах, которые знал наизусть. Они обещали возвращение, ценой, которую он мог себе представить. Его душа? Его жизнь? Или что-то большее? Он знал и готов был платить. Он наклонился, его губы почти коснулись её лба, и он почувствовал, как сердце вжимается в рёбра. Он знал, что это неправильно. Знал, что она ненавидела бы его за это. Но одиночество было хуже смерти. Оно грызло его изнутри, как червь, пожирающий плод.       Озрик взял сестру за руки, но вдруг промедлил и обернулся. В его глазах Эд увидел нечто, что заставило его кровь застыть. Это была не пустота, не хаос, а нечто иное — холодная, почти механическая решимость.       — А может, всё переиграем?       Эд почувствовал, как по спине пробежал холодок. Он знал, что Озрик не шутит. Этот человек был способен на всё, особенно если речь шла о его сестре. Воздух вокруг стал густым, почти осязаемым. Сделать вдох удавалось с трудом. В нос ударил едкий запах аммиака. Он стоял застывший, наблюдая, как Оз держит сестру за руки, держит так крепко, будто прикован к ней цепью. Холодный ветер обжигал кожу, но Оз, казалось, не чувствовал его.       — Самое невыносимое — то, что я знаю, как её воскресить, — его глаза были прикованы к лицу Анны, к её бледным губам, которые больше никогда не произнесут ни слова. — И я могу это сделать. Я могу показать тебе всё. И больше меня ничего не пугает...       — Оз... Она не хотела этого, — попытался возразить Эд, но его голос дрогнул. — Она умоляла тебя не умирать. Ты не можешь так поступить.       — И это сводит меня с ума, — он устало вздохнул, его голос был полон горечи. Все эти три бесконечных дня я мог думать только об этом. Каждую минуту...       Воздух отозвался скрежетом. Напряжение в пространстве концентрировалось и вспыхивало искрами вокруг близнецов. Юноша крепко держал сестру за руки, не желая отпускать. Шея девушки едва подсветилась изнутри. Пропитанные влагой дрова не разгорались, но тело над ними само являлось источником реакции. Эд наблюдал, как за доли секунды кожа Анны накалилась ярче. Искры взлетали вверх вихрем вокруг них обоих, намертво сцепленных руками.       — Что происходит? Оз, ты ведь не собираешься сгореть вместе с ней? — Эд шагнул вперёд, но его ноги словно увязли в грязи.       — А что не так? — голос Оза был тихим, но каждое слово било по Эду, как молот. — Раньше люди верили, что огонь освобождает душу…       Эдвард почувствовал, как его сердце заколотилось от страха. Его охватила злость и мучительная обида. Он знал, что должен остановить его. Но как? Как остановить того, кто уже давно переступил черту? Тело вспыхнуло быстро. Яркое пламя озарило блеклое пространство.       — Ты позвал меня смотреть, как ты сгораешь заживо?! — Эд кричал, но его голос был поглощён густым воздухом.        Озрик нехотя отпустил её руки в последнюю секунду и отошёл назад. Эд вздрогнул. Он стоял, не в силах отвести взгляд от пожирающего тело пламени. Его пальцы непроизвольно сжались в кулаки. Холодное лицо Оза покраснело от жара. Огонь в его глазах выжигал всё его естество, расплавляя его самого изнутри. Туман сгущался, впитывая запах гари и горящей плоти.       — Мне хочется уйти за ней. Но если бы я собирался это сделать, то не позвал бы тебя.       — Ты специально изводишь меня? Проверяешь пределы моей психики? Мне ведь тоже так больно. Оз... Почему?.. — голова юноши опустилась сама собой, в ней всё ещё звенел её истошный крик. — Почему так произошло?       — Прости...       С того дня прошло уже три недели, но Озрик так и не появился в общежитии. Эд старался проявить понимание к тому, что ему, видимо, нужно побыть в одиночестве. Но его присутствия стало не хватать. Хотелось знать, что с ним всё в порядке. И Элрик, наконец, решился прийти.       На улице было пасмурно. Юноша безучастно брёл по аллее. В памяти замкнутым кольцом возникали воспоминания. О нём. Об умном и заботливом брате, который не пожалеет ничего для родных. И о том, как он вышел из себя, показав свою силу. Он боялся прийти и увидеть монстра, вместо обретённого брата. Боялся потерять их обоих. Утратить надежду. Элрик не знал, кто Оз на самом деле. Перестал ли он быть собой после всего. Да и кем он был. В какой-то момент это стало неважным. Всё же Эд доверял и любил его, кем бы тот ни был. Он не ждал от Озрика распростёртых объятий. Не ждал, что тот нуждается в нём. Эд понял, что должен разобраться во всём, хотя бы для себя. Жестокая смерть Анны выбила его из колеи. Всё произошедшее выбивалось из череды их повседневной жизни. Всё это было полнейшим безумием. И частью прошлой жизни Озрика. Он наверняка понял всё от начала и до конца.        Эдвард пришёл к его квартире. Рука дрогнула, когда он коснулся ручки. Он не знал, что ждёт за этой дверью, но знал, что не может оставаться в одиночестве. Дверь была не заперта. Элрик замер на пороге, дыхание сплелось с тяжелым воздухом квартиры. Он шагнул внутрь. Полумрак, пропитанный запахом табака и чего-то металлического, обволакивал, как невидимый туман. Под ботинком хрустнуло стекло, и он посмотрел вниз, увидев осколки, разбросанные по полу, как звёзды на чёрном небе. Взгляд скользнул по коридору, остановившись на открытой двери в ванную. Там, в темноте, на дальней стене, разбитое зеркало дробило его отражение на десятки искажённых кусков. Как будто он уже был разобран на части.       Юноша двинулся дальше. Сердце стучало в такт шагам, которые следовали за прерывистой дорожкой из тёмных капель на полу. Свет едва пробивался сквозь занавески, оставляя спальню в полумраке. Эд нашёл Озрика на полу, прислонившегося спиной к изножью кровати. Тот лежал, без штанов, в одних трусах и футболке, раскинув руки, лицом к потолку, словно выброшенная кукла. Поза была неестественно расслабленной, почти безвольной. В груди Эда нарастало тягостное предчувствие, словно он приближался к эпицентру бури.       — Оз? — прошептал Эд, голос сорвался и прозвучал громко в этой звенящей тишине. Молчание обрушилось на него всей своей тяжестью. Лицо Озрика было бледным, осунувшимся, с запавшими глазами и землисто-серым оттенком кожи. Жидкость стекала по подбородку, образуя блестящую дорожку, похожую на след улитки, ползущей по мёртвому телу. Эд осторожно приблизился, опустился на колено рядом с ним. Дрожащие пальцы коснулись его запястья, нащупывая пульс. Мгновение тянулось словно вечность. И вот, долгожданный толчок. Эд с облегчением выдохнул, опустив голову.       Озрик тяжело дышал, взгляд был затуманен и направлен в пустоту. Его руки, когда-то сильные и уверенные, сейчас дрожали. Пальцы обвивали стакан. Эдвард заметил разбитые костяшки правой руки, кровь запеклась на ранах, превратившись в подобие рубинов. Озрик промычал что-то невнятное, дёрнулся, словно отгоняя назойливую муху. Эд застыл, поражённый увиденным. Он выхватил из ослабевшей руки стакан и поднёс к лицу. Ноздри обжёг резкий запах. Едкий, химический смрад чистого спирта. Горло пронзило отвращение, смешанное с ужасом. Он отказывался верить, что перед ним Озрик. Впервые Эдвард увидел его таким жалким и безвольным. Лицо, когда-то живое и выразительное, сейчас казалось восковой маской. Но самым ужасным были глаза. Они не были пьяными или безумными. Они были мёртвыми. В них не осталось ни искры разума, ни проблеска надежды, только пустая, стеклянная застылость. Смотря в них, Эд чувствовал, как в душу заглядывает бездна. Он не узнавал своего брата. Тот сильный, остроумный Озрик превратился в пьяное, трясущееся тело, нашедшее утешение в яде. Это было не просто опьянение, это было самоуничтожение.       От одного взгляда у Эда начинался приступ тошноты. Тошнило от запаха, от вида его истощённого тела, от безнадежности, исходящей от него. От осознания, что Озрик добровольно загоняет себя в могилу. Он чувствовал себя преданным, обманутым. Как будто Озрик не просто причинил вред себе, но и плюнул ему в душу. Разочарование парализующее и болезненное оседало в груди, уступая место разгорающейся ярости. Ярости на его слабость, что сдался, за то, что позволил себе пасть так низко. Ярости на себя — за то, что не был рядом, не смог предотвратить этого. Ярости на весь мир — за несправедливость, за жестокость, за отнятую жизнь.       Элрик поднялся и грубо схватил его за шиворот грязной футболки.       — Оз! Вставай! — прорычал он, надеясь, что резкий тон пробьётся сквозь пелену алкогольного забвения. В ответ лишь невнятное бормотание и слабая попытка отмахнуться. В его голосе не было ни злости, ни сопротивления, лишь безразличие и усталость. Эд дёрнул его сильнее. Тело Озрика, несмотря на его высокий рост и крепкое сложение, оказалось на удивление лёгким и податливым, словно кости стали хрупкими, а мускулы атрофировались от бездействия. Отвращение Эда лишь усилилось. Без лишних слов он потащил Озрика в ванную. Тот волочил ноги, словно мешок с картошкой, мычал что-то нечленораздельное, но не предпринимал никаких осмысленных действий. Он был пассивен, как мертвец, ведомый на заклание.       Ботинком отбросив осколки разбитого стекла, Эд с трудом затащил босого Озрика в ванную и с силой прислонил его к холодной кафельной стене.       — В ванну! — рявкнул Эд, едва сдерживая подступающую тошноту. Озрик, словно не слыша слов, неуклюже пошатнулся, ища опору. Медленно, словно во сне, он перевалился через край ванны и рухнул на дно, свернувшись в жалкий клубок. Эд открыл кран на полную мощность, обдавая Озрика ледяной струёй. Тот вздрогнул всем телом, словно от удара током, но не закричал, не попытался сопротивляться. Лишь сильнее сжался, прикрыв глаза, пытаясь защититься от боли.       Эд смотрел на него, и сердце сжалось. Это была лишь тень, бледная копия прежнего Озрика, лишённая воли. В порыве отчаяния и бессильной ярости Эд нагнулся ближе и плеснул воду прямо в его ухо. Резкая, обжигающая боль должна была пробудить его, вернуть к реальности. Озрик дёрнулся, задыхаясь, в его глазах в мгновение вспыхнул испуг. Инстинктивно вскочив, он попытался выбраться из ванны, но Эд, не отпуская, силой удерживал его, давя на плечи, прижимая лопатками к холодной керамике. Озрик отчаянно брыкался и махал руками, задыхаясь. Эду пришлось наклониться ещё больше, чтобы удержать его и ограничить движения. Но ноги поскользнулись на мокром полу, и Эд, потеряв равновесие, врезался лицом в кафельную стену, едва успев ухватиться за бортик ванны, чтобы не разбиться совсем. Острая боль пронзила нос, кровь брызнула на белую плитку.       — Твою мать! Что ты творишь! — взревел Эд, вытирая лицо рукавом.       — Не надо… прижимать… меня, — с трудом выдохнул Озрик, его голос был едва слышен. Он снова сполз на дно ванны, обхватил плечи руками, и его тело забилось в мелкой дрожи.       — Помойся, — тихо сказал Эд, чувствуя, как в голосе дрожат слёзы, подступающие к горлу.       — Зачем? — шепнул Озрик, и в его голосе не было ничего, кроме кромешной безнадежности.       Эд смотрел на него, и сердце разрывалось от жалости и бессилия. Он знал, что никакие слова не смогут ему помочь. Оставалось лишь действовать. Тяжело вздохнув, он потянулся к вороту мокрой футболки и стянул её с плеч Озрика, оставив его полуобнажённым. Задумавшись на мгновение, он решил всё же не снимать с него трусы. Это как-то неправильно. Зачем унижать его ещё больше? Эд снова включил воду, отрегулировав температуру чуть холоднее комфортной. Холод должен был привести его в чувство. Глаза Эда забегали по пустой ванной, выискивая принадлежности для мытья. Схватив большой кусок грубого хозяйственного мыла, он принялся намыливать брату волосы. Мыло плохо пенилось, но Эд старательно втирал его в спутанные пряди, пытаясь смыть въевшийся запах табака и отчаяния. Мыльная вода стекала по лицу Озрика, попадала в глаза. Тот жмурился, морщился, но не двигался, словно позволяя себя топить. Он позволял Эду делать с собой всё что угодно, будто уже не принадлежал себе. Эд тщательно промыл ему голову, стараясь убирать пену с лица, чтобы не щипало глаза. Пальцы касались обнажённой кожи, когда он намыливал спину, и взгляд невольно упал на уродливое месиво шрамов, отпечатанное на ней. Ещё в больнице он обратил на это внимание. Белая, крепкая спина Озрика была располосована. А от затылка вниз, вдоль позвоночника и до середины спины тянулся красноватый ожог. Эд прикасался к спине осторожно, стараясь не причинить ещё большей боли, и теперь мог рассмотреть всё в деталях.       — Тебя что, молния ударила? — задумчиво прошептал Эд, не собираясь произносить это вслух.       — Нет. Я ударил молнию, — прохрипел Озрик сквозь стиснутые зубы. Эд закатил глаза и продолжил оттирать его.       Скудная пена стекала по плечам, скользила по шрамам, будто пытаясь смыть следы прошлого, но они были слишком глубоки, слишком вросли в его плоть. На лопатках всё ещё оставались красные узлы, а на левом бедре — знак уробороса, страшное напоминание о том, что он всё-таки был гомункулом. Эд намылил его трясущиеся руки, пролез под плечами, пытаясь дотянуться до груди и живота. Намыливал ноги, икры, бёдра, ощущая под пальцами гладкую, холодную кожу. Озрик не сопротивлялся, но и не помогал. Каждое прикосновение было актом примирения, безмолвным признанием поражения, мольбой о прощении, адресованной не только Озрику, но и самому себе. Как будто он пытался смыть всю грязь, всю боль, всё то зло, что накопилось в их жизни.       Закончив намыливать, Эд протянул руку к крану и включил душ. Пальцы Эда, обычно такие уверенные и ловкие, сейчас двигались осторожно, почти нежно, словно он мыл ребёнка. Он бережно нырял в мягкие золотистые волосы Озрика, промывая их от пены. Аккуратно провёл рукой по его лицу, смывая остатки мыла, ополаскивая закрытые веки, запавшие щёки, острый подбородок. Смывая грязь, но больше — слои боли и отчаяния, которыми покрылось его лицо подобно въевшейся копоти.       Озрик всё ещё сидел в одном положении, съёжившись и дрожа, как мокрый щенок. Взгляд был прикован к стене, в глазах не было ни проблеска сознания, ни тени эмоций. Казалось, он полностью отключился от реальности, заперся в своем собственном мире. Когда Эд закончил, он выключил воду и в маленькой ванной комнате повисла тишина, нарушаемая лишь стуком капель. Он тихо сказал брату, чтобы тот встал. Голос дрогнул, несмотря на все усилия сохранить спокойствие. Но Озрик не отреагировал, даже не шелохнулся. Он продолжал сидеть, как каменное изваяние, не обращающее внимания на внешний мир.              — Разве тебе не хочется согреться? — повторил Эд, пытаясь вложить в свой голос тепло и заботу, надеясь, что хоть что-то сможет пробиться сквозь броню апатии. Озрик лишь тихо прошептал сухое и безнадёжное:       — Зачем? — Губы его почти не двигались, слова прозвучали призрачно, едва слышно.       Эд тяжело вздохнул. Он понимал, что слова бесполезны. Любая попытка достучаться до него будет обречена на провал. Взяв полотенце, висевшее на крючке, Эд бережно накинул его на плечи Озрика. Затем, собрав всю свою силу, он обхватил его за подмышки и медленно, но уверенно, потянул вверх. Поднимать его было тяжелее, чем тащить, будто его тело сопротивлялось любому движению. Эд с трудом вытащил его из ванны, и тот, пошатываясь, едва удержался на ногах.              Подхватив его под руку, Элрик повёл его в комнату. Озрик шёл, волоча ноги, лицо оставалось неподвижным и бесстрастным, как маска, скрывающая жгучую боль, что раздирала его изнутри. Добравшись до кровати, он безвольно рухнул на неё, натягивая на себя скомканное покрывало. Эд открыл окно нараспашку. В комнату ворвался свежий, прохладный воздух, принося с собой запахи осенней листвы и влажной земли. Чувствуя себя измотанным и опустошенным, он сел рядом на край кровати. Древесина жалобно скрипнула под его весом. Он молча смотрел на унылую бетонную стену, пытаясь понять, как помочь. Он не знал, что скажет, не знал, как начать. Что он мог сказать? Что они переживут это? Что всё будет хорошо? Это была ложь, и они оба это знали.       Эд почувствовал, как за его спиной Озрик заворочался. Он обернулся и увидел, как тот, всё ещё дрожащий, тянется к графину, стоявшему на прикроватной тумбочке.       — Хватит! — закричал Эд, в его голосе прозвучала неприкрытая паника, заставившая Озрика вздрогнуть. Он подскочил и вырвал графин из его ослабленных рук. — Ты себя убьёшь!       Озрик взглянул на него мутным взглядом, в котором плескались отчаяние и безысходность. Но тут же этот взгляд сменился животной яростью. Он ринулся к Эду. Тот, инстинктивно выставил руку с графином подальше от него и поднялся с кровати, отступая назад перед его напором. Озрик, с бледным лицом и безумным блеском в глазах, вскочил с кровати как разъярённый зверь.       — Лучше не зли меня… — прорычал он, приближаясь к Эду.       Эд отступал, пока не вжался спиной в стену. Взгляд его был напряжённым, но решительным. Он не отводил глаз от Озрика, стараясь просчитать каждый его шаг.       — А то что? — вызывающе произнес Эд, пронзительно глядя на него. Он знал, что играет с огнём, но в его голосе не было страха.       — Не зли меня, я сказал! — рявкнул Озрик, его ладонь со всей силы впечаталась в стену рядом с головой Эда. Бетон вздрогнул, посыпалась пыль. Юноша не двинулся с места, лишь сильнее прижался к стене.       — Ну давай, ударь меня, — прошептал Эд, прожигая его взглядом. Он видел, как в его глазах бушует буря, как напряжены мускулы лица.       Озрик посмотрел на его разбитый в кровь нос и потупил взгляд. Плечи поникли. Ногти проскрежетали по бетону, пальцы сжались в кулак. Он стиснул зубы так, что на скулах заиграли желваки, и отшатнулся от Эда.       — Избавь меня от своих нравоучений... — слова были сдавленными, будто вырванными из глубины души.       — Я не собирался, — быстро ответил Эдвард, делая неуверенный шаг вперёд. Взгляд скользнул по разбитой руке Озрика, по кровоподтёкам и опухшим костяшкам. — Прости... что не пришёл раньше.       Озрик молчал, и в этой тишине всё замерло. Даже дыхание, казалось, задержалось в ожидании. Эдвард ничего не предпринимал. Он просто стоял у стены. А Озрик только смотрел в окно на хмурое осеннее небо. Его силуэт выделялся на фоне серых туч. Полотенце впитывало остатки влаги, стекающие с прядей волос. Он достал из пачки сигарету, поднёс к губам и поджёг. Тлеющий край осветил его профиль — острый, как лезвие, измученный и отстранённый. Ни одна его мысль так и не была озвучена. Эд почувствовал, как в горле застрял ком. Губы дрогнули, но слова не шли.       — Ты... Я только хотел...       Озрик повернул голову и впился взглядом в Эда. В этом взгляде не было ни злости, ни боли — только ледяная пустота, как в заброшенном доме, где давно не звучали голоса. Тусклые глаза будто потеряли тот медный оттенок, ставший уже чем-то особенным и родным. Блёклые и мутные радужки безучастно подёргивались из стороны в сторону. Глаза были пустыми, словно сам он стал пустой оболочкой. Озрик стоял, окутанный дымом, пальцы сжимали сигарету так, будто это последняя нить, связывающая его с реальностью. Этот его вид нагнетал на беспокойный разум Эда бóльшую тревогу. Он хотел закричать, схватить его за плечи, встряхнуть — вернуть того, кто когда-то смотрел на него с дерзкой усмешкой. Но он был ни жив, ни мёртв. И всё его нутро погасло вместе с жизнью сестры, оставив выцветшее тело.       — Что ты хотел? — шепнул Озрик и отвернулся.       Сердце Эда колотилось. Раньше он не видел в нём её черты. Но не теперь. Теперь один его вид напоминал о том, что они оба потеряли. Его взгляд стал зеркалом, в котором он видел Анну — её глаза, её улыбку, её последний вздох. Этот взгляд был мягким и выражал невыносимую тоску. Тоску о том, как больно ему оставаться живым.       — Я хотел поговорить с тобой. О том, что произошло тогда. Четыреста лет назад.       — Ты про воскрешение... Я же сказал тебе — нет другого способа.       — Нет, я не об этом. Понимаешь, мы... много времени провели вместе. И она... была мне дорога. Она стала светлым лучом моей жизни. Моей подругой. Моей сестрой. Всё произошло слишком внезапно. Расскажи мне о ней. Какой она была в твоём прошлом... Какой была ваша жизнь тогда?       — Хочешь услышать красивую сказку? — усмехнулся Озрик, стряхнув пепел в банку.       — Я не ребёнок, чтобы сказки слушать. Я пришёл, чтобы узнать правду.       — Не ребёнок... — повторил юноша, сунув сигарету в рот. Он снял вымокшие трусы и надел бордовые спортивные штаны.       — Знаю, наверное, нахально спрашивать о твоём прошлом... У каждого есть, что скрывать. И на то свои причины. Но я бы хотел узнать, что случилось с вами. Я хочу понять. Понять тебя.       Услышав эти слова Озрик секунду промедлил. Затем взял со стула бледно-серую спортивную кофту и надел её.       — Зачем...       Сердце пропустило удар. К горлу подступил ком обиды. Эд чувствовал, как Озрик отторгает его. Их отношения никогда не были тёплыми, но теперь, когда Анны не было, они были связаны этой утратой, этой болью. Он знал, что они оба нуждались друг в друге, даже если не могли это признать. Эдвард тихо шагнул вперёд, протянул руку, но Озрик отшатнулся, как будто прикосновение могло его сжечь. Эд стоял, словно прикованный к месту, его пальцы непроизвольно сжались в кулаки.       — Мне правда следовало прийти раньше. И во всём разобраться. Потому что... Я запутался. Я... больше ничего не понимаю. Я проникся к тебе. Я доверяю тебе. Но ты совершаешь необъяснимые поступки. Ни дня не прошло, что бы я не думал обо всём. Всё пытался понять. Я хочу знать. Не потому, что мне любопытно, а потому что… ты важен для меня. И я хочу понять, что сделало тебя таким.       Делиться собственными переживаниями было не столь трудно. Но Озрик сомневался, стоит ли подрывать сложившееся впечатление об Анне, возвращаясь в их непростое прошлое. Стоит ли рассказывать о том, что на самом деле выпало на её долю. Не отвергнет ли Эд его самого после услышанной истории. Юноша колебался, не решаясь рассказать неоднозначную правду. Он вдохнул полную грудь дыма, наклонился к полу и поставил на журнальный столик бутылку спирта.       — Нет, — твёрдо возразил Эд, сжимая в руке отобранный графин.       — Ты же понимаешь, как мне будет больно... Это долгая история.       — Именно поэтому ты нужен мне трезвым.       — Если хочешь поговорить откровенно, то будешь пить со мной.       — Ты издеваешься? Я не хочу слушать твои пьяные бредни.       — Эд... я не буду слишком разгоняться. Обещаю. Я сдержусь. И расскажу тебе всё.       Элрик нахмурился, обдумывая всё минуту. Затем нехотя подал ему графин.       — Если ты нарушишь обещание, я снова окачу тебя холодной водой.       Озрик усмехнулся. Он бросил окурок в банку, взял графин и налил в него половину спирта. Затем вынул из пачки ещё одну сигарету и ушёл на кухню. Элрик робко последовал за ним.       — Это для тебя, — Озрик положил на стол увесистую папку.       — Что это? — с сомнением Эд пролистал страницы. Рукопись была написана аккуратным и чётким почерком с витиеватыми линиями. Мельком пробежав глазами, он понял, что у текста научный стиль повествования.       — Я описал всё, что мне известно о трансмутации человека и о применении алхимии на живых объектах, — Озрик отошёл к раковине и налил в графин со спиртом воды, после чего не торопясь начал нарезать продукты. — В этой работе я изложил все факты и предположения, описал свои эксперименты, выдвинул теории и сделал выводы. Надеюсь, это поможет в твоём исследовании. Может быть, ты не считаешь меня надёжным источником, но это твоя единственная возможность узнать об алхимии того времени.       Эдвард понимал, как ценна для него эта рукопись, с любопытством пролистывая страницы. Глаза выцепляли слова, ему уже не терпелось всё прочитать. Но он знал, что пришёл сюда за другим.       — Так вот, что ты делал всё это время... И ты написал это для меня? — на лице появилась добродушная ухмылка. — Я обязательно прочту.       — Я знал, что ты придёшь. Но думал, что придёшь, когда меня уже не будет...       — О чём ты говоришь?       — Ты сам, наверняка, всё понимаешь. Слишком много сил я потратил на исцеление её тела. Действие философского камня ведь рано или поздно заканчивается, если не вобрать новый. Я истратил его. И чувствую, как угасаю.       Эти слова били в самое сердце. Эд не хотел, чтобы это случилось. Хотя подсознательно чувствовал, что с ним что-то не так.       — Неужели ничего нельзя сделать?       — Только поглотить новый камень. Использовать чужие души, чтобы жить. Но какой в этом смысл? Я не хочу этого, — юноша остановился и на минуту задумался. — Если бы камень у меня остался, может быть, мне удалось бы воскресить её, не умирая. Если он оберегает алхимика от отдачи, то теоретически можно воскресить без последствий.       — Как ты вообще собирался это сделать? И как поджигал, меняя концентрацию веществ? К тебе вернулась алхимия? Но как? Почему? Это произошло в тот момент, когда был истрачен философский камень?       — Звучит фантастически, но нет. Перед смертью Анна прикрепила ко мне своё сознание. Видимо, всё это время то сознание алхимика, вложенное её братом сотни лет назад, жило в ней. Часть мозга, о которой я говорил. Об этом написано в рукописи. Поэтому я теперь могу использовать алхимию... — Озрик замер, взглянув на свои руки, его зрачки были расширены, в них плескалась тьма, живая и голодная. — Я могу сделать, что угодно. Сращивать кости, затягивать раны. Могу воскрешать. Подчинять тела своей воле. Могу испепелить всё. Создать философский камень. Но... какой теперь в этом смысл? В последний раз сделать что-то хорошее, или нечто ужасное, напоследок перед смертью? Эта сила стала проклятием, она не принесёт в мир ничего, кроме хаоса.       Разговор приобрёл печальные тона. Элрик с горечью сглотнул ком в горле. Он не хотел верить, что может потерять и его. Так незаметно. Так скоро.       — Можно тебя обнять? — тихо спросил Эд, не ожидая от самого себя.       Озрик еле заметно кивнул, соглашаясь. Эд шагнул вперёд, ощущая, как руки дрожат, прежде чем обхватить его. Озиик стоял неподвижно, его глаза отражали всё, что Эд боялся увидеть. Тепло его тела пробивалось сквозь тонкую ткань кофты. Он не отстранился. Руки Эда обвили его, сжимая так, будто боялись, что он растворится, как дым, оставив его одного с вопросами и болью. Озрик вздохнул, а потом расслабился, позволив себе утонуть в этом прикосновении. Его руки медленно поднялись, обхватывая Эда, пальцы, державшие сигарету, аккуратно легли на его спину, вторая рука легла на затылок, бережно прижимая к себе. Эд прижался к нему, ища опору в этом хаосе. Пальцы впились в ткань кофты.       — Ты… слишком похож на неё, — прошептал Эд с болезненной дрожью в голосе.       Озрик не ответил. Он закрыл глаза. Дыхание стало неровным, прерывистым, будто он балансировал на краю пропасти. Его руки напряглись, пальцы впились сильнее. Эд не отпускал его. Он чувствовал, как сердце Озрика бьётся в унисон с его собственным, но ритм был сбивчивым, как барабанная дробь перед казнью. Он знал, о чём изнывает его сердце. О той, которую они оба любили. Которая оставила их здесь — одного с пустотой в груди, другого с вечным вопросом в глазах.       — Ты прав, у каждого есть что скрывать... — едва слышно шепнул Озрик, а затем отстранился. — Но если я начну… ты уже не сможешь сделать вид, что не знаешь.       Привередливо он переложил часть нарезанных овощей, чтобы они гармоничнее смотрелись в тарелке. Затем, причмокивая, дотянул тлеющий край сигареты до фильтра, бросил окурок в банку, взял стопки и направился в спальню.       — Я не стремлюсь скрыть от тебя своё прошлое. Но пойми, узнав обо всём, твоё отношение к нам изменится. Лучше тебе подумать сейчас, стоит ли что-то менять.       — Не знаю, стоит ли это того. Но я уже решился.        Когда всё было готово, парни выпили по стопке. Озрик вздохнул с облегчением, как только алкоголь опалил его горло. Эд сморщился от неприятного вкуса. Он поставил стул перед кроватью и сел верхом, увлечённый грядущим рассказом.       — Я могу много чего рассказать. Что тебя интересует? Какой была Анна? Моё обучение алхимии? Может быть, отец?       — Давай по порядку. Хочу знать обо всём, что повлияло на то, какими вы стали.       — Что ж, надеюсь, ты будешь готов услышать, — его голос был мягким, но в нём чувствовалась угроза, словно он предупреждал Эда о том, что дальше будет нелегко.       Эд кивнул, не отводя взгляда. Он знал, что это будет больно, но он был готов. Он хотел быть рядом, хотел разделить с ним всё, даже самые тёмные уголки его прошлого.       Озрик провёл пальцами по волосам, зачёсывая их на затылок и начал свой рассказ.

I

      — Всё это было очень давно. В моём средневековье. Каменные замки, кареты с запряжёнными лошадьми, балы в тусклом мерцании свечей, простые человеческие радости и тяжёлые судьбы у большинства людей. Всё это было взаправду тогда.        Хоэнхайм и Данте жили в особняке, на окраине Роны. И мы появились на свет в 1496 году. Здоровые близнецы — редкость в те тёмные времена. Окружающие твердили нашим родителям, что им подарены ангелы, которые принесут счастье и процветание семье.       Настоящее имя Данте — Лорейн Беннет. Она была совсем другой: чуткой, внимательной, вкладывала все свои силы в своих детей. Отец не уделял нам много внимания в детстве, воспитание считалось женской обязанностью. Но мы никогда не были одни. В доме жила няня и несколько служанок, которые готовили еду и следили за порядком.       День за днём мы с Анной были вместе: обучались этикету, музыке, танцам, а позже и истории, географии, простой математике для подсчётов. В то время детей воспитывали розгами. Били по спине и плечам за провинности, да и без причины. Считалось, чем строже — тем лучше. Нас приучали к дисциплине и прилежным занятиям.       Не успели мы оглянуться, как стали друг другу ненавистны. Детская конкуренция. Тем более когда вы похожи во всём. Мы считали близнеца буквально помехой для жизни. Мне мешало одно её присутствие и раздражало всё, что касалось Анны. Я не принимал её. Пытался не замечать.        Когда мы достаточно подросли, родители стали брать нас с собой на торжества. Многолетние занятия танцами не прошли даром, мы танцевали грациозно и завораживающе, демонстрируя совершенный результат. Точность каждого движения, доставшаяся нелёгким трудом, одаривала нас восторженными взглядами гостей. Люди твердили, что мы — божий дар родителям, златоокие ангелы с добрым предзнаменованием. В такие моменты, когда все смотрели только на нас, я чувствовал, что Анна не так уж мне ненавистна. Но дома мы были сами по себе.        К отцу часто приезжал господин Эванс со своим сыном Уильямом. И тогда у меня появился первый и единственный друг. Мы с ним проводили много времени вместе: играли, бегали во дворе, практиковались в фехтовании. Я веселился от души и старался не замечать одиночество Анны, но не мог. Когда вокруг суетились горничные, собирали в саду поспевшие ягоды, а она сидела в беседке и плела цветочный венок, единственная недвижимая среди копошащихся людей. Мне было не по себе от этого. Я был уверен, что эта девочка расцветёт, как только кто-то проявит к ней интерес, но этого не случалось. А мне не было до неё дела.        Всё изменилось, когда нам исполнилось по десять лет. Анна сильно заболела. Лора без конца пичкала её целебными настоями. Приезжали врачи, делали кровопускание, но ничего не помогало. Ей было очень плохо. И тогда отец решил увезти её на восток в поисках лечения.        Я хорошо помню то холодное утро. Я проснулся на рассвете и со всех ног помчался на террасу, чтобы увидеть её, возможно, в последний раз. Её золотые волосы, парящие на ветру. Её мертвенно-бледное лицо, уткнувшееся в грудь отца. Маленькое туловище в его руках. Слёзное прощание матери. Блеклый горизонт. Рыхлая грязь расступалась под колёсами повозки. И неминуемо наступила тишина.        И вот, в один миг Анна исчезла из моей жизни. Вся память о сестре, как страшный сон, растворилась с восходом солнца. Я остался один. Анна ничего мне не сделала, я не хотел, чтобы ей было плохо. Но меня тяготило её существование. И теперь я, наконец, ощущал свободу, без тени забот о её судьбе.       Прошла неделя. Другая. Месяц. Я был счастлив. Мне больше ничего не мешало. Лора водила меня на ярмарки и приёмы. Всё внимание гостей доставалось мне. Словно я был единственным ребёнком, чего так страстно желал всё это время.       Через год, на удивление, мне стало не хватать её. Особняк заметно опустел. Та немая тень оставила после себя пустоту, уголок, который, оказывается, всегда заполняла. Я общался с Уиллом и мы хорошо проводили время, но когда я оставался один, почему-то тосковал о ней. Я вспоминал ту девчонку с ясными золотыми глазами, что кружилась со мной в танце и плакала вместе со мной от болезненной порки, которая рисовала лучше меня и пела в сотню раз лучше. Она обижалась на меня, злилась, молчала, но всегда стояла рядом. Отвергнувшая меня, отвергнутая мной, но всё же родная и любимая. Это было так странно. Столько лет я хотел, чтобы она исчезла, и теперь не понимал, почему разлука так невыносима. Чем дольше она была вдали от меня, тем сильнее становилась моя тревога. Я боялся, что она умрёт. Это было не редкостью в моё время. Умирало много детей, и к этому привыкаешь. Но мне было страшно потерять её. Потерять навсегда.        Когда мне исполнилось двенадцать лет, Лора начала обучать меня алхимии. Эта наука полностью захватила меня: черчение, символы, законы. Постепенно мать научила меня всему. Под её строгим надзором я осваивал теорию, но когда мы перешли к практике, мне ничего не удавалось. Круг. Фокусировка. Уравновешивающие. Связка. Но никакой реакции. Долгое время у меня ничего не выходило. Круг. Нет реакции. Круг. Нет реакции. Круг. И снова, и снова. Я старался, углублял знания. Круги выходили всё точнее. Долгие вечера я проводил в своей комнате за жадным поиском знания. Но результата не было. Я терпеливо повторял раз за разом. Выучив все основы, мне не удавалось понять принцип действия. Пергамент. Перо в руке. Идеально вычерченный круг. Символы. Предмет воздействия. И ничего. Я разбирался, пробовал, злился. Неудача за неудачей. Ходил по комнате, размышлял, менял объекты, перебирал листы, и будто пытался сделать невозможное. Лора объясняла принцип психокинетической трансмутации, говорила стараться и повторять. Но я не мог осознать, как повлиять на объект без физического воздействия. Но только в этих исканиях я отвлекался от тревожности и забывал о сестре.        Я был не предрасположен к использованию алхимии, как и мой дядя — Джеймс Беннет. Я видел его всего несколько раз в детстве. Они с Лорой были не очень близки. Я знал только, что в своё время он сдался и не смог стать алхимиком. Но я решил компенсировать свой недостаток старательным трудом. Мне не хватало концентрации, осознанности. Матушка привозила мне разные книги. Я учил древний ксеркский язык. Мы практиковали его, разговаривая друг с другом часами напролёт. Тренируя разум, я старался достичь того знания, что так влекло меня. Но это произошло не скоро.       Как-то раз мы с Уиллом подметили, как циркачи выполняют трюки на корабельной сетке. Не без труда мы натянули такую же между деревьями за домом. Там я учился прыгать. Новое увлечение захлёстывало с головой. Это ощущение свободы, когда паришь над землёй, свежий ветер и невесомость, а затем приземление в любезные объятия веревок — это было невероятно! Так много трюков хотелось повторить. Я радовался, как ребёнок, и проводил на сетке целые дни за этим изнуряющим занятием: падал на землю, получал травмы, пытался рассчитывать траекторию и задействовать мышцы. Со временем я научился правильно приземляться, прыгал всё выше, переворачивался в воздухе с невероятной скоростью, а затем отталкивался сильнее. Я был несказанно счастлив. У меня укрепилась мускулатура, я чувствовал силу своего тела и с восторгом тренировался день ото дня. А после физической нагрузки садился за книги. Это была идеальная смена деятельности.        С каждым годом Лора устраивала мой день рождения всё пышнее. Она приглашала учёных, чтобы я мог почерпнуть для себя их опыт, и, конечно же, чтобы меня взяли подмастерьем. В беседах я становился всё увереннее, у меня появлялось своё мнение. Хотелось объять необъятное.       Торжество удавалось чудесным. Мы с Уиллом оба пользовались успехом у юных девушек, знакомились с ними и веселились от души. Я танцевал с ними, чтобы скоротать вечер, и знал, как сильно им нравлюсь. Но всё ещё вспоминал ту, что не давала покоя моей душе и как она была моей незримой частью. Не описать это чувство. Те девушки не были похожи на неё, да и не были мне интересны, когда в голове ещё ветер. Куда больше меня захватывало взять лошадей и умчаться с Уиллом на перегонки в поля.       Анна всё ещё была где-то там, жила вдали от меня. Иногда я видел сны о её возвращении, и это согревало сердце. Я действительно ждал её. Но со временем память о ней всё больше казалась мне нереальной, словно она всегда была лишь моим сновидением.

II

      Сентябрь 1510 год. Было уже около часа дня, когда светловолосый юноша вышел прогуляться. На нём была белая камиза на шнуровке, с закатанными по локоть рукавами, заправленная в тёмные брюки. Недалеко от дороги, проложенной к особняку, протекала широкая река. Озрик остановился на середине каменного моста. Он подошёл к его краю и опёрся на бортик. День выдался особенно жарким. Едва уловимые дуновения ветра мягко касались золотых волос. Юноша смотрел на водную гладь, в которой отражался берег. Погода была прекрасной. Природа ещё не потеряла своих красок, жизнь тихонько звучала бурлением реки и шелестом зелёных листьев.       Я не слышал, как кто-то идёт. Но в один момент само нутро заставило меня обернуться. Через плечо я посмотрел в сторону дома. Дыхание перехватило от удивления. Я застыл, глядя на неё. Девушка печально смотрела мне прямо в глубины души. Всё это время я ждал её. Ждал, что та маленькая девочка вернётся. И будет рядом со мной. В моей памяти время остановилось. Но годы, конечно же, взяли своё. И я тоже давно не тот десятилетний мальчик, эгоистично жаждущий быть единственным.       Между нами было метров десять. Но я точно знал, нет на свете другой такой златокудрой девушки, что видит мир глазами цвета яркого пламени. Её лицо изменилось с поры нашего детства, но оно оставалось таким же, как и моё. Она не опускала голову, грациозно держала осанку. Волосы были аккуратно собраны сзади и развевались на ветру длинным шёлковым полотном. Белоснежное платье оголяло тонкую шею и худощавые плечи. Пышная грудь вздымалась всё чаще. Тонкие кисти рук, видневшиеся из-под рукавов, неуверенно сжимали друг друга. Анна выросла. Её тело приобрело женственные черты. Что-то внутри меня сопротивлялось такому её виду. Но я знал, что это она, и не мог не узнать. Единственная на всей земле. Такая же, как я. Каждый день я видел это лицо в отражении. Но, кажется, только сейчас оно показалось мне по-настоящему прекрасным — живым и ярким. Она была ярче солнца. Ничего более красивого я прежде не видел.       Она смотрела на меня, и этот взгляд пробирал до нутра. В один миг я почувствовал, что нет никого роднее её, что бы между нами ни было в прошлом. Пусть мы не общались, но я знал, только она по-настоящему поймёт меня. Мой близнец. Моя неотъемлемая часть. Я был несказанно рад её приезду. Внутри всё кипело и било в голову оглушающими ударами. Но я мог только стоять и смотреть на неё, разинув рот.       Анна опустила взгляд и неспешно подошла ко мне. Я не знал, хотела ли она меня увидеть, да и как относится ко мне сейчас. Мы не ладили, сколько я себя помню. Отчего тогда я чувствую такую связь? Прошло долгих четыре года. Она выросла такой, какой я и представить не мог. Что если она до сих пор испытывает неприязнь ко мне и, как раньше, будет сторониться? Это был бы ужасный исход. Прошла пара минут, а я растерялся в своих сомнениях.       — Здравствуй, Оз...       Её бархатный женский голос. Такой непривычный, но родной. Она робко взглянула на меня, и я увидел всю её неуверенность. Как в детстве. Будто она не изменилась. И вдруг понял, что словно смотрю на самого себя. Что я стою как вкопанный, уставившись на неё потерянными глазами, и так волнуюсь, что трясутся руки. Понял, что спустя столько времени разлуки она тоже не знает, как себя вести. Не знает, рад ли я ей.       — Здравствуй, Анна...       Юноша шагнул вперёд и, не сдерживая эмоций, закружил её в объятьях. Девушка засмеялась и крепче схватилась за него. Оз ощутил, насколько она хрупка в его руках. Ведь он тоже вырос и окреп. Он опустил сестру на землю, и она задрожала. По щекам потекли слёзы, она опустила голову и тихонько произнесла:        — Я думала, ты ненавидишь меня.       Эти слова ударили в голову. Стало так стыдно и тошно от самого себя за то, что не замечал её когда-то. Все те детские обиды показались такими нелепыми и надуманными.       — Конечно, нет... Что за глупости? Я счастлив, что ты вернулась, — произнёс юноша, легонько вытирая слёзы с её лица.       — Я так скучала по тебе...       — А я скучал сильнее. И очень ждал тебя.       Анна расцвела в улыбке и прижалась к его груди. Озрик обнял её, не веря самому себе, что она вновь рядом с ним. Он вдруг понял, что она дополняет его. Как одно уравновешивает другое. Рядом с ней ему полегчало, и всё встало на свои места. И он впервые обрёл нечто настолько близкое сердцу.       Анна стала очень женственной, изящной. От неё веяло невероятной энергетикой. В ней было столько силы. Любовь к жизни лилась из неё рекой звонкого смеха сквозь тёплую, добродушную улыбку. Она искренне радовалась всему, вернувшись домой. Её характер изменился благодаря отцу. Все эти годы она была для него принцессой. Он дал ей то, чего я пожалел для неё когда-то. И теперь она расцвела во всей своей красе. Я тянулся к ней и узнавал её заново, будто мы и не жили вместе те десять лет.       На окраине вишнёвого сада росла старая яблоня. Мы вместе сидели там, на траве, разговаривая часами напролёт. Анна радовалась, казалось, всему на свете и особенно тому, что теперь мы общаемся. Её забавляли истории о том, как я жил. Она внимательно слушала, с интересом вникая в мой рассказ. А потом мы смотрели на заходящее вдали солнце, и её бархатное пение заставляло меня замирать, лишь бы только запечатлеть эти минуты в своей памяти. Мне хотелось целую вечность сидеть там, рядом с ней, и наслаждаться теплом родной души. Я растворялся в этом пейзаже, в её мелодичном голосе, забывая обо всём остальном.       После её возвращения мы проводили много времени вместе: гуляли в саду, пили чай на террасе, болтали в беседке. Каждый день. Никак не могли наговориться, налюбоваться, как будто впервые видим друг друга. Я относился к ней трепетно, чувствовал ответственность за неё и не мог не опекать. Мне хотелось уберечь её от всех бед.       Она удивляла меня, восхищала. Я чувствовал жизненную энергию Анны и невольно стал осознавать свою собственную. Моё восприятие изменилось. И тогда материя наконец поддалась мне. Все многолетние старания дали результат: расщепление и структуризация, фиксация, соединение. Я преобразовывал слитки металлов, менял форму, создавал сплавы, анализировал и рефлексировал. Мать неустанно хвалила меня за успехи, говорила, что, прилежно занимаясь, я стану великим алхимиком и продолжу семейное дело. Но мной завладела другая страсть — жизнь. Мне не давала покоя тяга к живому. Я хотел познать его сущность. Мне казалось удивительным вмешаться в живой организм, чтобы повлиять на его состояние. Я искал рукописи о зоологии и медицине. В то время мало что было изучено, и интересу моему не было предела.        Многие люди жаждали встречи с Хоэнхаймом, чтобы узнать о его трудах на востоке. Поэтому после приезда отца мы посещали приёмы почти каждый вечер. Тихие осенние деньки мы с Анной проводили в саду, а вечерами кружились в танце, действительно наслаждаясь этим и лишь со смехом вспоминая былые обиды. Заворожённые взгляды гостей были прикованы к нам. Мы были так величественны, так прекрасны своей юностью и талантливостью. Я ощущал себя всемогущим на пути, что мне пророчили. Были амбиции, перспективы. И я был горд сестрой, сопровождая на балу своё драгоценное сокровище. Она была необычайно красива, и к ней было столько внимания от посторонних людей. Я с интересом общался с гостями, но боялся отойти от неё хоть на шаг. Мы понемногу становились частью этой показной жизни. Эта популярность и вечера светских празднеств всё больше поглощали нас.        На эти приёмы приезжали гости со всей округи, не исключая Уильяма и его отца. Взрослые обсуждали наболевшие темы, а мы развлекались. Уилл танцевал с Анной и сопровождал её один из вечеров. Не отходил от неё. Лора была рада этому, и я, вроде бы, тоже. Но мне было странно видеть их вместе, ведь ещё недавно рядом с ней был только я. Уилл — мой лучший друг, и, вроде бы, не о чем переживать. Но мне было куда спокойнее, пока она была со мной. Тревога не покидала меня всякий раз, когда я бросал взгляд на их танцующие силуэты. Но я оставался в стороне, будто упуская что-то. И становилось легче только после выпитого кубка вина. Меня отпускали заботы, и захватывало веселье. Всё становилось проще. Анна и Уилл неплохо смотрелись вместе, но они были очень разными, как солнце и земля. Мне казалось, они не подходят друг другу.       Прежде я совсем не задумывался о том, что наши пути разойдутся, но рано или поздно это должно было произойти. Однажды Анна станет чьей-то женой и уедет из дома, и мы будем совсем редко видеться. Я не хотел её отпускать. И тогда что-то начало меняться.       Мать наставляла меня приглашать на танец девушек. Я приглашал и танцевал с ними, но не мог воспринимать их всерьёз. Мне было одиноко, и я часто брал лошадь и уезжал раньше остальных. Только несясь галопом, я мог проветрить голову от ненужных мыслей. Мне казалось, что жизнь проходит стороной, а родным людям лучше без меня. Я возвращался домой и занимался алхимией.       В одну из таких ночей я снова уехал. А когда все вернулись домой, решил немного пройтись. Тело затекло после чтения. Я шёл по дороге, размахивая руками, полной грудью вдыхая свежий воздух. Но вдруг я заметил на берегу знакомую фигуру.       Прямо в свете луны стояла Анна. Босые ноги переминались на холодном песке. Распущенные волосы стелились по вечернему платью. Свет отразился в бездонных глазах, намокшие ресницы распахнулись. Анна удивлённо посмотрела на меня, но отвела взгляд и отвернулась, обхватив плечи руками. Я спустился к реке.        Юноша тут же почувствовал себя неловко.       — Так ты не спишь? — смущённо улыбнулась девушка. — Ладно. Лучше мне вернуться.       — Подожди. Почему ты плачешь?       — Не знаю.       Оз подошёл и обнял её. Анна крепче прижала его к себе.       — Ты же знаешь, можешь рассказать мне о чём угодно, — прошептал он. — Что тебя расстроило?       — Почему ты ушёл?       Сердце бешено колотилось. Оз никогда не задумывался, что оставляет её там одну. Пусть рядом Уильям и родители, но... Не он.       — И каждый раз уходишь... — еле слышно говорила она. Анна уткнулась лбом в его плечо, смотрела на влажный песок под ногами, роняя беззвучные слёзы. — Я чувствую, как ты отдаляешься. От всех. От меня. Закрываешься в себе, не желая находиться среди людей. А я не понимаю почему. Просто я не хочу тебя потерять. Ты мне так нужен...        От её слов перехватило дыхание. Озрик понял, что ей страшно. Ведь хорошо помнил, как тяжело им обоим далась разлука.        — Не плачь, Солнце. Я рядом с тобой. Я буду с тобой, несмотря ни на что. И больше не уйду.       Девушку это тронуло, и она сильнее прижалась к брату, пытаясь сдержать слёзы. Парень положил подбородок на её макушку и взглянул на звёздное небо. Он хотел отвлечь её от дурных мыслей:       — Хочешь искупаемся?       — Что ты говоришь? — посмеялась она. — Зачем?       — Прости, я, наверное, забылся. Мы с Уиллом часто так делали. Это довольно весело, — добродушно сказал Оз и взял её за руку. — Конечно, тебе ни к чему лезть в прохладную воду... Но только взгляни, как сияют звёзды!        Анна посмотрела на водную гладь, усыпанную огоньками. Юноша повел её ближе к берегу. Босые ноги оказались на мокром песке.       — Так красиво, — улыбалась она, разглядывая отражение мерцающих звёзд.        — Знаю, это глупо, но...       Озрик разулся и зашёл в воду. Он прошёл несколько метров, и вода оказалась ему по пояс. После чего он окунулся и поплыл вдаль.        — Ты же обещал, что не оставишь меня! — игриво воскликнула девушка.        — Так следуй за мной! — усмехнулся Оз.       Анна развязала шнуровку и сняла тяжёлое нарядное платье, оставшись в камизе.        — Нет-нет! Я же не всерьёз. Анна! — он устремился к берегу.       Девушка сделала несколько шагов в воду. Оз, торопясь, прибежал к ней. Прошла всего секунда, и в воздух полетели брызги. Анна взвизгнула от холода. Они резвились, как дети, громко смеясь и плескаясь друг в друга. И очень скоро промокли до нитки. Озрик вдруг оступился и неуклюже упал в воду, а Анна залилась смехом, убирая слипшиеся волосы с лица. Он улыбался и очарованно глядел на неё, не в силах оторваться. Каждый день он видел эту сияющую улыбку и слышал звонкий смех. Каждый день подмечал черты, напоминающие его собственные: бархатистая кожа, такого привычного оттенка, копирующие друг друга мелкие родинки на плечах, её тонкие пальцы, прижатые ко рту, даже одинаковая форма ногтей. И выразительные большие глаза, сощурившиеся от широкой улыбки. Стройное тело юной девушки завораживало правильными, мягкими чертами. Лунный свет озарял вытянутую шею и острые плечи голубым свечением. Тонкие руки мягко опирались о колени. Намокшая ткань белоснежной камизы скрывала округлые девичьи бёдра. А роскошные волосы спадали по спине до самых щиколоток, окунаясь в воду. Оз смотрел на неё и не мог наглядеться. Она была словно статуя — совершенная, застывшая скульптура. Он хотел лишь, чтобы это мгновенье длилось как можно дольше, и только он смог бы насладиться её красотой. Не желая её ни с кем делить.       — ...Ты нужна мне, как воздух, — еле слышно прошептал юноша. Он неловко улыбнулся и откинул голову. — Скажи, тебе Уильям нравится?       — Что? — удивилась девушка. — Я как-то не думала об этом.       — Правда не думала? Он от тебя не отходит, — усмехнулся Оз.       — Он хороший человек. Добрый и обходительный. Мне приятно его внимание, — засмущалась Анна, перебирая ногами песок на дне реки.       — Это правда. Уилл хороший парень. Мать надеется, что у вас что-то сложится.       — Мне кажется, я ещё так юна и не опытна. Конечно, мне любопытно. Я бы хотела однажды в кого-нибудь влюбиться. Но пока не хочу спешить, — совсем раскраснелась девушка.       — Тогда не тревожься об этом. Я всегда буду на твоей стороне.       Анна улыбнулась и хитро взглянула на брата:       — А ты, Оз, влюблялся когда-нибудь?        Юноша смутился. Перед глазами почему-то пронеслась их встреча, после её возвращения.       — Наверное, нет. Я думаю, когда полюбишь кого-то, ты сразу поймёшь. Потому что это чувство ни на что не похоже.       Тем же вечером я попросил Анну помочь мне с одним делом.        В доме царила пустая тишина. Плотные тени расступались перед уверенным шагом Озрика и вновь сгущались за миниатюрной спиной Анны. Близнецы вошли в комнату юноши. Оз поставил свечу на тумбу и достал из ящика банку с приготовленной смесью. Капли воды стекали с подола, девушка вздрогнула, и её кожа покрылась мурашками.       — Ты замёрзла? — спросил парень, подав банку сестре.       — Нет-нет. Я только... Так, ты уверен, что хочешь это сделать? — задумалась Анна, крутя в руках металлический шприц.       Оз укрыл девушку одеялом, и близнецы устроились на полу.       — Да, я уверен, — ответил он, перемешивая пасту. — Это правда много значит для меня...       Оз пододвинулся к изножью кровати, снял свою вымокшую рубашку и подложил под спину подушку, устраиваясь поудобнее. Анна засмотрелась на него на несколько секунд.       — Что-то не так? — взволнованно спросил он.       — Нет, — ответила она, набирая пасту шприцем. — Просто... Я никогда не видела юношу без рубашки.       — Ох, так, я выгляжу странно?       — Вовсе нет.       Девушка легонько оперлась о его плечо свободной рукой и начала неспешно выдавливать смесь, проводя тонкую линию.       — В этот символ я хочу вложить самое важное для меня, — прошептал Озрик. — Герб нашего рода можно истолковать и иначе: крест — это человек, змея — символ целительства, которому я хотел бы посвятить свой труд.       — Так же, как матушка?       — Не совсем. Она разбирается в травах. А я хочу когда-нибудь стать доктором.       — У тебя благородная цель! — воодушевленно ответила Анна. — Помогать людям — это достойное дело, которому стоит посвятить жизнь. А что же тогда означают крылья и корона на гербе?       — Я думаю, корона — это алхимия, которая возвышается над людьми. Истина алхимии, познать которую стремится каждый, но она не поддастся ни единому. Чистая материя. Недосягаемая, но оттого такая манящая. А крылья... Крылья — это свобода. Отдушина среди безумия этого сложного мира. Свободный разум. Равновесие. Покой. Я посвящаю эти крылья тебе. Ведь, Анна, ты — самый близкий для меня человек. Ты словно часть меня, что удерживает баланс и не даёт мне упасть. В этот символ я вкладываю всё самое важное для меня. Поэтому, оставляя его на своем сердце, я обещаю тебе, что всегда буду рядом, чтобы оберегать тебя.       — У нас с тобой единая душа, разделённая на двоих людей, — улыбнулась она, сосредоточенно выводя каждый элемент. — От того в разлуке она болит, желая вернуться. Для меня это тоже важно. Я дам то же обещание и буду носить этот символ вместе с тобой. В знак моей веры в тебя, в твоё великое будущее и в то, что не найдётся такой причины, что способна нас разлучить.       — Ты же знаешь, я всегда поддержу тебя. Но татуировка... Ты точно этого хочешь? Я могу сделать для тебя кулон с фламелем или что-то другое, всё, что захочешь.       — Не надо кулон. Мы ведь близнецы и останемся ими навсегда. Я буду только рада быть похожей на тебя в чём-то ещё. Теперь твоя очередь, — Анна мягко улыбнулась и отдала шприц брату.       Девушка скинула одеяло, убрала свои волосы за плечи и развязала шнурок на камизе. Озрик придвинулся и легонько обхватил её рёбра. Он едва прикоснулся кончиком шприца к её коже, отступил и наметил линию.       — Твоя грудь будет мешать, — задумчиво сказал он. — Боюсь, что получится неровно. Может, тебе прилечь?       Оз подал сестре подушку. Анна подложила её под спину и легла, оперевшись на локти. Юноша придвинулся и приступил к работе.       — Так неловко, да? — сказал он, проводя тонкую линию. — Кажется, что мы принимаем друг в друге всё, но на деле это не так просто. Ты — это ты. Я — это я. Мы практически одинаковые, но мы не одно и то же. Пусть мы и близки.       Анна лежала неподвижно, запрокинув голову и закрыв глаза, чтобы не мешать. Вымокшая лёгкая ткань прилипла к коже и подчеркнула рельеф её точёного тела. Можно было разглядеть каждое тоненькое ребро девушки. Пышная грудь привлекала округлыми очертаниями. Соски затвердели от холода и навязчиво виднелись под камизой, а острые ключицы были совсем лишены ткани. Впервые видеть девушку в таком виде было необычно и привлекательно, но Оз не отвлекался от своей задачи.       — Кстати, я тоже никогда не видел женскую грудь.       — Ты смущаешь меня, — фыркнула девушка. — Так я выгляжу странно?       — Вовсе нет, — посмеялся Оз. — Ты прекрасна.        Из приоткрытого окна подул лёгкий ветерок. Время шло медленно и томило девушку в ожидании. Любопытство одержало верх, и она всё же подняла голову, чтобы взглянуть. Оз сидел очень близко, склонившись над ней. Не отрываясь, он намечал оставшиеся элементы. Рука двигалась чётко и расслабленно. Его волосы падали на глаза и покачивались, поблёскивая золотом от пламени горящей свечи. Но вдруг он взглянул в её глаза. Анна засмущалась, её щёки налились лёгким румянцем. Мягкие губы разомкнулись, словно для того, чтобы легче было дышать. Юноша отвёл взгляд и зарылся тонкими пальцами в мешающие волосы, убрав их со лба, и продолжил работу. Грудь девушки вздымалась всё чаще, а ямочка между ключицами выдавала учащённый пульс. Оз остановился, чтобы не ошибиться в рисунке.       — Не волнуйся так. Расслабься, — прошептал он, глядя в её глаза. Анна поймала себя на том, что прослушала его слова. Она распрямила плечи и чуть приблизилась.       — Что? — трепетно переспросила девушка.       Парень ощутил её горячее дыхание на своей коже и будто слышал, как колотится её сердце. Они были так близко, и расстояние между ними отчего-то всё сокращалось. Его щека коснулась кончика её носа. Сердце бешено колотилось в груди. Трепетное чувство обдавало жаром. Девушка приподняла голову и его приоткрытые губы в миг достигли её. Их лица сомкнулись в поцелуе. Они вдруг стали ближе, чем когда-либо. Ближе, чем дозволено. Обмякшая рука выронила шприц и робко скользнула по миниатюрной спине, желая прижаться. Так горячо. Так волнующе. Они вновь и вновь касались мягких губ друг друга неспешными движениями и больше не замечали ничего вокруг.        Но чувства чуть утихли, и разум вдруг заставил осознать, что они действительно целуются друг с другом.       Они отстранились. Прошла всего секунда. Анна была в лёгкой прострации. Она прикоснулась пальцами к своим губам, и отрешённый взгляд сменило недоумение. Никто из них не ожидал такого. Неловко сидя рядом друг с другом, они понимали, что совершили ошибку.       — Прости. Я не знаю, как это произошло... — растерялся Оз.       — Мы не должны были... — испугалась девушка, опуская глаза.       — Не переживай. Ничего страшного ведь не произошло. Давай просто забудем об этом. Иди спать.       Чёрная смесь на груди высыхала и отходила от кожи корочкой, оставляя рисунок. Девушка тихо поднялась и поспешила удалиться из комнаты.       Озрик стёр с себя остатки пасты. Он переоделся в камизу, потушил свечу и лёг на кровать. Стыд и смущение не давали успокоиться. Парень снова и снова вспоминал поцелуй. Её податливые влажные губы. Так близко. Так мягко и горячо. Было очень приятно. Ему было необычно ощущать что-то настолько нежное и волнительное. Юноша не мог избавиться от всех этих дурманящих ощущений.        Я сам не понял, как это произошло. У меня и в мыслях не было ничего подобного. Этот поцелуй ничего не значил. И мы вели себя так, будто его не было. Но кое-чего мы скрыть не смогли, и последствия настигли нас ровно на следующий день.       Ранним утром Лорейн вошла в комнату Анны:       — Пора вставать, — нежно сказала она и положила на кровать бордовое платье.        Сонная девушка приподнялась, но тут же вспомнила прошедшую ночь и обеспокоенно приложила руку к груди.       — Мне не терпится увидеть тебя в нём. Скорее примерь!       — Прямо сейчас? Может, надеть его по особому случаю? — пыталась выкрутиться Анна.       — Конечно, сейчас, и поживее.       — Я что-то неважно себя чувствую.       — Никто не заставляет тебя куда-то идти. Примерь только и всё. Вставай.       Девушка нехотя поднялась, не зная, что делать. Она жутко нервничала и цепенела от мысли, что мать увидит татуировку. Лора взяла платье, приподняла подол, помогла дочери надеть его и начала продевать шнурок в крючки. Затем женщина потянулась к горловине камизы, чтобы развязать узел. В ту же секунду за дверью послышался голос:       — Анна?       — Я не сплю! — молниеносно ответила девушка.       Оз резко открыл дверь, намереваясь войти, но, застав это переодевание, остановился. Анна прижала руки к груди, чтобы удержать ткань, словно от смущения.       — Озрик, где твои манеры! — возмутилась мать.       Анна встревоженно смотрела на брата, и он быстро всё понял.       — Матушка! Как хорошо, что ты здесь, — начал он придумывать на ходу. — Мне срочно нужно с тобой посоветоваться.       — Выйди вон! — крикнула Лора.       Юноше пришлось прикрыть дверь, закрывая себе обзор на происходящее, но он не ушёл:       — Это неотложный вопрос! Пожалуйста, пойдём со мной.       — Подожди, пока мы закончим, Оз.       — Это не терпит промедления. Удели мне всего пару минут. Анна может сама надеть платье.       — Что там такого срочного произошло, если надо оторвать меня сию же секунду? — ворчливо произнесла женщина и вышла из комнаты.       Не теряя времени, Анна подбежала к ларцу с приготовленной темперой. Она взяла белую, жёлтую, красную и синюю краски и начала смешивать их мастихином, подбирая оттенок своей кожи. Затем девушка нанесла получившуюся смесь на грудь и аккуратно распределила пальцами. Чтобы лучше скрыть фламель, она надела серебряный кулон и застегнула платье.       — Прекрасно! Тебе очень подходит! — вернулась Лора и прошла в комнату.       Анна отошла подальше и покрутилась, разглядывая платье:       — Оно и правда чудесное. Мне так нравится!       Женщина вдруг нахмурилась, увидев мутные очертания на груди Анны. Она подошла к дочери и принялась оттирать кожу, приняв просвечивающийся рисунок за грязь. Но за краской лишь проявлялся чёткий контур. Девушка застыла от страха.       — Что это такое!? Анна, что за клеймо! Как у скота, ей богу! Зачем ты это сделала?       — Это я нарисовал, — твёрдо сказал, вошедший в комнату, Оз.       — На кой чëрт рисовать на теле? Ещё и на таких местах! Почему он не стирается?       — Он не сотрётся. Я трансмутировал пигмент глубоко в кожу.       — Что ты сделал? — женщина уставилась на него потерянным взглядом. Но тут же она подошла и начала кричать, схватив его за воротник. — Ты ополоумел? Дурной мальчишка, убить бы тебя! Додумался же девушке сделать татуировку! Зачем это нужно? Это же уродство! Кожу придётся прижигать. У неё навсегда останется шрам из-за тебя!       Лора распереживалась и без сил упала в кресло, прижимая руку к груди.       — Прижигать не придётся, я сделаю смесь, которая скроет его, — успокаивал её Оз.       — Ох, ты говоришь глупости. И как она теперь замуж выйдет... Ладно, я потом с этим разберусь. Ох, боже милостивый, ну какие татуировки? Когда же вы наконец ума наберëтесь? Нет моих сил.       Женщина вдавила пальцы в висок, нахмурившись, поднялась из кресла и вышла из комнаты в расстроенных чувствах. Оз подошёл к сестре и обнял её.       — Я думала, на месте умру от страха, — выдохнула Анна.       — Ничего. Я поговорю с ней. И точно не дам испортить мой шедевр.       К счастью, это быстро замялось. Лора не рассказывала отцу и даже не выпорола меня. Не трудно было и усовершенствовать рецептуру маскирующей смеси. Всё было нормально. Только одно обстоятельство напрягало меня.       Прошло несколько дней. Я занимался в своей комнате, стараясь отвлечься от еле слышных разговоров в беседке. Уильям приехал повидаться с Анной, они сидели в саду. А моё сердце отчего-то было не на месте.       Длинноволосый высокий юноша изо всех сил старался привлечь внимание девушки. Он держал её за руку, ясные голубые глаза не отводили от неё взгляда, а веснушчатые щёки расплывались в улыбке. Анна лепетала, рассказывая, о новых красках, которые ей привезла матушка:       — ...А цвета волшебные, будто в самом деле отражают небо. Я ни разу не встречала таких насыщенных оттенков. Мне уже не терпится опробовать их. Пейзажи будут загляденье.       — Тогда буду с нетерпением ждать этой картины.       Анна поднялась, чтобы ускользнуть от его прикосновений. Она подошла к опавшим листьям шиповника:       — Мне всегда так жаль растения. Они так красивы в своём цветении, но вынуждены засыпать каждую зиму.       — Таков их замысел. Зато следующей весной они расцветут пуще прежнего. Растения интересно устроены. Но не так сложны, как люди, — Уильям поднялся и подошёл к ней, разглядывая кустарник. Длинные каштановые пряди вспорхнули на ветру. — Порой живёшь как в спячке и даже не замечаешь этого. Одно и то же, день за днём. А затем наступает весна. И ты понимаешь, что до этого момента не жил. Не дышал полной грудью... Анна, давай присядем.       Молодые люди сели обратно в беседку. Уилл замешкался и взял Анну за руки. Она начала переживать и не давала ему сказать ни слова.       — Что-то мне... Как-то я не важно себя чувствую. Я не...       — Послушай...       — У меня кружится голова, — беспокоилась девушка, оглядывая всё вокруг. Она вдруг испугалась, что Уилл расскажет о своих чувствах. Она была не готова сейчас принять их. Юноша крепче сжал её руки. Анна вертела головой и не знала, куда ей деться. Уилл приобнял её и прижал к себе, чтобы она успокоилась.       — Всё хорошо, тише.       В его руках девушка на секунду расслабилась, но тут же вспомнила о своих переживаниях.       — Уилл, я правда не...— лепетала она.       Юноша разглядывал её влюблёнными глазами и приблизился. Анна понимала, что за этим последует поцелуй, и ей было любопытно. Но она слишком волновалась, руки тряслись, и она была не готова. Уилл бесцеремонно впился в её румяные губы, прижав её голову к себе. Она ожидала, что это произойдёт. Поцелуй был волнительным, смущающим, но отчего-то не таким приятным и притягательным. Девушка вовсе не так представляла себе это чувство, поэтому окончательно растерялась. Как только он выпустил её из своих объятий, она поднялась, собираясь уйти с неоднозначным впечатлением. Уилл схватил её за руку:       — Постой! Я должен объясниться!       — Не нужно. Отпусти меня, — непонимающе просила Анна, пытаясь убрать его руку.       — Я не хотел, чтобы...       — Отпусти её, — вдруг между ними возникла фигура Оза.       Уильям разжал руку и потупил взгляд.       — Что произошло? — спросил Оз, глядя на сестру.       Она молча ушла в дом. Оз недолго смотрел ей вслед, а затем злобно уставился на Уилла:       — Что ты сделал?!       — Отстань, Оз. Разговор не задался.       Хотя я и никак не препятствовал их отношениям, в глубине души всё же надеялся, что у них ничего не сложится. Во мне закралась необъяснимая тревога — такая глупая и не обоснованная. Я ведь доверял Уиллу и знал, что он не сделает ничего плохого. Но это чувство тяготило меня всякий раз, когда он появлялся. Я скрывал своё беспокойство. Но мы с Анной всё лучше понимали друг друга. Среди толпы людей, на балах, она считывала малейшие движения мимики на моём лице. Она понимала мои настоящие эмоции под навязанной маской гостеприимства. Как бы хорошо я ни играл примерного юношу в разговорах с гостями и родителями, она замечала во мне что-то не ладное.

III

      Анна чуть улыбалась уголками губ, её золотистые волосы рассыпались по плечам, как солнечные лучи, пробивающиеся сквозь шторы. Уильям, всё ещё держа её за руку, улыбался, но в его глазах читалось нечто большее, чем просто вежливость. Его пальцы слегка сжали её ладонь, и она почувствовала, как под её рёбрами промелькнула дрожь.       — Ты столь сдержанно танцуешь со мной. Скромность красит тебя, — прошептал он, наклоняясь ближе, его дыхание коснулось её уха.       Девушка замерла, её сердце забилось чаще. Она промолчала, и глаза её опустились в пол. Лёгкая улыбка вдруг приобрела оттенок печали. Холодный и пронзительный взгляд стоявшего в стороне Озрика скользнул по Уильяму, словно предупреждение. Близнецы всегда чувствовали друг друга, и сейчас Анна ощутила, как напряжение в её брате нарастает.        Вскоре музыка закончилась, и в этот же миг Оз позвал её:       — Анна, — его голос был едва слышен, но твёрд, как сталь.       Она обернулась, встретив его взгляд. В его глазах читалось что-то, что она не могла понять — ревность? Защита? Анна колебалась, чувствуя, как Уильям слегка сжимает её руку, словно не желая отпускать. Оз нарочито отводил от них глаза, безучастно оглядывая гостей. Золотые прядки падали на хмурое лицо. Анна встревоженно сделала шаг в сторону брата. Уильям отпустил её руку, но его взгляд не отрывался от неё, словно он хотел сказать что-то, но не решался.              Близнецы вышли на террасу. Озрик облокотился на перила и опустил голову:       — Ты такая бледная сегодня...       — Дышать тяжело в этом платье. Лора хотела, чтобы я хорошо выглядела, поэтому затянула его потуже.       — Это какое-то издевательство. Подойди, я ослаблю его, — его пальцы скользнули по её спине, нащупывая шнуровку платья. Он знал, что мать всегда была деспотичной, но сегодня она перешла все границы.       — В этом нет смысла. Она всё равно заметит и сделает так, как ей надо.       Оз повернулся к сестре, и в его глазах отразился свет ярких огней:       — Краше тебя всё равно не сыщешь. Лора напрасно усложняет тебе жизнь. Не позволяй ей этого.       Анна умиленно уткнулась лбом в его грудь. Юноша с нежностью приобнял её:       — Ступай, отдохни немного.       Девушка устало направилась в свою комнату. Оз остался на террасе, задумчиво глядя на тихий сад, утонувший в ночной глуши. Позади него горели яркие свечи, мелодично звучала музыка, доносились разговоры гостей и шаги танцующих. Весь этот шум отдавался звоном в ушах. Уильям подошёл к нему и облокотился на перила, разглядывая пышный праздник:       — Госпожа Лорейн надеется сосватать нас.       — Я знаю.       — Мы можем скоро породниться, Оз. Здорово же? Будем одной семьёй.       — Не за чем с этим спешить. Времени ещё предостаточно.       — Мы и не спешим. Анна очень застенчива. Она так и не дала однозначного ответа на мои чувства. Я уже и не знаю, как добиться её расположения.       — Просто не дави на неё.       — Знаешь, я ведь поцеловал её...       Оз сжал перила. Эти слова эхом отдавались в его голове. Сердце отяжелело и бешено колотилось в грудь.       —... тогда в беседке. Она была слишком смущена и поэтому хотела уйти. Но я думаю, её чувства потеплели ко мне.       Озрик схватил его за локоть и притянул к себе:        — Ты слишком настойчив. Не делай глупостей, за которые получишь по лицу, — твёрдо сказал он.        — Оз, мои намерения чисты. Я никогда не обижу её, ты же знаешь.       Я никак не мог выбросить это из головы. Как он хватает её за руки и впивается в невинные губы, жадно ища любовь. Было так мерзко на душе. Необъяснимая боль сжирала моё сердце, и я никак не мог успокоиться. В тот вечер я перебрал с вином. Было уже давно за полночь. Гости разъехались. Анна тоже выпила больше обычного. Мы с ней тихонько танцевали в гостиной.       В пустом зале юная пара кружилась в обнимку, неспешно перебирая ногами. Тени от свечей танцевали по стенам, словно невидимые духи, следящие за каждым движением. Праздник угас, смолкли голоса, и близнецы, наконец, могли расслабиться. Тугое платье было расшнуровано, и девушка дышала с облегчением. Её щеки, розовые от вина, расплывались от тихого смеха. Тёплое дыхание мягко касалось шеи брата.       — Оз, — прошептала она, её голос был как шёпот ветра в ночи. — Ты так крепко держишь меня. Боишься, что я упаду?       — Боюсь, что ты исчезнешь, — слова вылетели прежде, чем юноша успел их обдумать. Её глаза, широко распахнутые, встретились с его. Анна замолчала, и близнецы продолжали танцевать. Оз почувствовал, как её тело расслабляется, как она всё больше доверяется ему. Он прижался щекой к макушке сестры, прикрывая глаза. Тонкая рука мягко держалась за его плечо. Анна чуть улыбалась, глядя на привычную обстановку родного дома:       — Как быстро мы с тобой выросли. Кажется, ещё вчера вы с Уильямом бегали здесь наперегонки. А сейчас мы уже наравне с родителями принимаем гостей.       — Верно. Годы взяли своё, — улыбался Оз. — Только тянулись они целую вечность, вдали от тебя, — говорил он, понемногу теряя связь своих слов.       — Я бы хотела остановить время. Остаться в этом моменте. И не думать о будущем. Не взрослеть. А только танцевать вот так. С тобой. В этой бесконечной ночи.       — И правда. За такое желание не грех и душу отдать, — Оз обнял девушку, поцеловал её в висок и заглянул в глаза. — Я бы отдал.       Парень улыбнулся, а затем направился в свою комнату, по обыкновению, прихватив с собой кувшин вина. Анна взяла со стола кубок и сделала несколько глотков.       — Однако ночь ещё не сменилась зарёй! — воодушевлённо произнесла она ему вслед. — Что нам мешает воплотить это желание в жизнь?       Мы поднялись наверх, сидели в моей комнате. Пили и разговаривали о наших мечтах. А потом... я был изрядно пьян и помню ту ночь лишь обрывками.       Юноша впился губами в кубок с вином и жадно опустошил его. Оз устало взглянул в окно, подняв глаза к звёздному небу:       — Почему Лора так отчаянно пытается нас изменить?       Анна сидела рядом с ним на полу, положив подбородок на колени:       — Уж такая она. Куда важнее — почему тебя это так задевает?       Опьянённый взгляд устремился на сестру:       — Будто тебя не задевает.       Озрик вытащил заколку из её волос и потянул пряди. Причёска распалась пышным потоком золотистых кудрей, устилающих плечи.       — Я не могу видеть, как твои мягкие волосы стянуты в тугой узел. Зачем носить платье, которое давит на рёбра?       Парень прикоснулся к её виску и заправил шёлковые прядки за ухо. Анна подняла голову и повернулась к нему, взволнованно разглядывая лицо брата.       — Я хочу быть собой. Хочу, чтобы ты была собой. Мне тошно казаться кем-то другим, — с горечью произнёс он, потирая грудь. — Лора хочет видеть во мне свои ожидания. Я старательно учусь, достойно преподношу себя в обществе, хотя на самом деле так слаб, неумëн и не опытен. Я всего лишь никчёмный мальчишка.       — Дело ведь не только в Лоре, правда? Что с тобой происходит? На самом деле.       Она сидела рядом, её плечо едва касалось его, но дистанция между ними казалась непреодолимой пропастью.       — Я не хотел обременять тебя, — прошептал он, голос дрожал, словно струна, готовая порваться. — Но что-то во мне… изменилось. Я чувствую себя самозванцем. Словно я не должен быть здесь: среди всех этих людей и... даже рядом с тобой.       Золотые глаза, глубокие, как омут, встретились с его взглядом. В них читалось понимание, но и тревога. Её рука медленно потянулась к его лицу, пальцы чуть коснулись щеки, и он вздрогнул, как будто её прикосновение было одновременно и исцелением, и болью.       — Ты всегда должен быть здесь, — тихо сказала она. — Рядом со мной. Ты не самозванец. Ты — часть меня.       Он закрыл глаза, чувствуя, как её слова проникают в самую глубь его души, растворяя часть того тяжёлого груза, что давил на него. Но всё же… чего-то не хватало. Он скучал по ней, даже когда она была рядом. Скучал по тем дням, когда они могли часами сидеть под старой яблоней и говорить обо всём на свете, по той лёгкости, которая теперь казалась недосягаемой.       — Я скучаю по тебе, — прошептал он, его голос был едва слышен. — Даже когда ты здесь. Мне тебя не хватает. И это трудно...       Сердце юноши застучало, разнося дрожь по всему телу.       — Знаю, это было не правильно, но... Тебе не показалось...? Что ты почувствовала, когда мы целовались?       Озрик нахмурился и не решался взглянуть на сестру, чтобы увидеть её реакцию на свой откровенный вопрос. Комнату обволокла густая тишина. Пульсация колотила в висках, отсчитывая сотни ударов. Анна молчала. Оз взглянул на неё. На удивление, она тихонько задремала.       Юноша осторожно поднял её на руки, уложил в свою постель и присел рядом. Всё его хмельное восприятие сконцентрировалось на ней. На самой желанной мечте, мысли о которой крутились в его голове много ночей, прогоняя сон. Постыдной, безумной фантазии хоть раз поцеловать её снова. Он очарованно глядел на неподвижное лицо, поглаживая мягкие волосы Анны. Её дыхание было ровным, почти гипнотизирующим, и он замер, словно боясь нарушить хрупкую границу между сном и явью. В один миг его смятëнная душа ощутила безнаказанность. Он забыл обо всех нормах дозволенного и желал поддаться своим чувствам. Озрик склонился над ней и нежно прикоснулся к бархатной щеке, словно в этот миг получит всё, чего так страстно желал, в глубине своего сердца. Но когда её глаза приоткрылись, ему показалось, что время остановилось.       Она смотрела на него, не пугаясь, не отстраняясь, будто всё это было частью её сновидения. Юноша безотрывно смотрел на неё, чуть улыбаясь уголками губ. Лунный свет пронизывал золотые волосы, свисающие пышной волной до острой скулы, и падал на его крепкую грудь.       — Тебе никогда не хотелось повторить тот поцелуй?.. — его голос был низким, почти шёпотом, но каждое слово отдавалось в её груди, как удар сердца.       Она кивнула, не в силах вымолвить ни слова. Её губы слегка приоткрылись, будто в ожидании, и он заметил это. Его улыбка стала шире, но в ней не было насмешки — только тёплая, почти хищная уверенность. Анна почувствовала, как её дыхание участилось, а сердце заколотилось так, будто хотело вырваться наружу. Она не могла оторвать взгляд от его губ, от того, как они медленно приближались к ней.       — Ты помнишь, как это было? — продолжил он, его голос стал ещё тише, почти шёпотом. Его пальцы коснулись её уха, и она вздрогнула от чувствительного касания.       — Скажи мне, что ты хочешь этого, — прошептал он, и его рука опустилась на её шею, притягивая её ближе. Анна приподнялась, оперевшись на локти, и медленно потянулась к нему, глядя в золото его глаз.       — Я хочу, — выдохнула она, и её голос был таким тихим, что он едва услышал.       Но он услышал. И этого было достаточно. Они не отрываясь смотрели в глаза друг друга, вплоть до последних сантиметров между ними. Приоткрытые губы мягко прильнули друг к другу. А затем отстранились.       — Не понимаю... — тихо произнесла Анна, прижав подушечки пальцев к губам. — Твой поцелуй совсем другой...       — И какой же? — прошептал Озрик.       — Сладостный. Пьянящий. У меня побежали мурашки, — призналась она, её щёки залились румянцем. — Ты слышишь, как сильно бьётся моё сердце?       — Я его чувствую, — юноша вдруг засмущался, поняв, как близко он склонился к ней. Он отвернулся и вздохнул. — Ты спрашивала, влюблялся ли я когда-нибудь, — начал он, его голос был тихим, но каждое слово резало воздух, как лезвие. — Да. Я влюблён. Эта девушка… она удивительная. Добрая, заботливая. Очень красивая. У неё чудесная улыбка. И мы так похожи.       Анна почувствовала, как её горло сжалось. В глубине души она надеялась, что он говорит о ней, но страх, что это не так, парализовал её. Она не могла пошевелиться, не могла вымолвить ни слова.       — Я её знаю? — наконец выдохнула она, её голос дрожал. — Кто она?       — Ты знаешь, — прошептал он. — Мы поклялись быть вместе. В знак этого на её груди находится фламель.       Анна замерла. Она почувствовала, как жар разливается по её груди, словно тот самый знак на коже начинает гореть. Девушка смотрела на брата, её глаза были полны удивления и страха.       — Ещё тогда я предложил забыть о том поцелуе. Но я не смог, — признался он, голова опустилась, мягкие волосы скрывали его взгляд. — Думал об этом каждый день. Каждый раз, когда смотрел на тебя, я представлял, как это будет снова. И боялся, что ты увидишь это в моих глазах. Прости меня. Прости, что не смог молчать, — сказал он, его голос был полон боли и надежды. Анна приподнялась и обхватила его твёрдую, напряжённую руку.       — Я тоже люблю тебя, — её слова были тихими, но они прозвучали как гром в его сердце.       — Я знаю, милая. Знаю, что дорог тебе. И мы дали обещание. Но я говорю не о родственных узах.       — Я тоже... — прошептала она, не веря в происходящее. Юноша резко повернул голову на неё, не понимая, шутка ли это. Он жадно оглядывал её покрасневшие глаза, ища в них истину.       — Я думала, всё это было помутнением. Хотела утаить, как мучает меня любовь к тебе. Такая желанная и губительная. Боялась, что ты отвернёшься от меня, если моя тайна раскроется. Поэтому заперла её на засов, глубоко внутри. Но сейчас, когда ты говорил, что влюблён... Оз, я боялась, что ты говоришь о другой, — глаза её сочились беззвучными слезами. Анна протянула руки и обхватила тоненькими пальцами его лицо. Оз растаял в её нежных руках. Он был растроган, не в силах поверить своему счастью. В то, что эта любовь досталась им поровну.       — Я думал, что один это чувствую... — прошептал он, расцветая в неуверенной улыбке. Их губы снова встретились, но на этот раз поцелуй был другим — медленным, глубоким, словно они хотели раствориться друг в друге.       Близнецы сами не заметили, что всё это время чувствовали одно и то же. И Анна действительно понимала его. Оз осознал, что сам загнал себя в рамки чужих ожиданий. А на самом деле границ для них не существовало. Они были созданы из одной плоти, с одним и тем же лицом, воспринимая мир одинаково, разделяя одну любовь. Различий между ними не было вовсе. Лишь навязанные обществом правила разделяли безграничный космос их разума.

***

      Озрик продрал глаза поздним утром, обнаружив рядом обнажённую спину сестры. Неподдельный страх ворвался в грудь горячим сгустком. «Этого просто не могло случиться», — подумал он, никак не веря тому, что видел. Юноша в растерянности сидел на кровати, начиная припоминать всё, что они делали друг с другом этой ночью. Как долго они пили и разговаривали, сидя на кровати друг перед другом. Как между ними растворялась стена дозволенности и стеснения. Как пахли её волосы, когда он прижимался к её шее. Как долго они целовались. Как по телу бежали мурашки, когда он проводил руками от её колен до бёдер, ласкал плавный изгиб спины. Как она прикрывала глаза и вздыхала. Страстные поцелуи и робкие, изучающие прикосновения.       — Той ночью мы разделили ложе, — выпалил Озрик, а затем вдруг замолчал. Промедлив минуту, он, наконец, решился взглянуть на Эда, пытаясь понять реакцию. Элрик сидел на стуле напротив, его лицо оставалось невозмутимым, только брови слегка приподнялись. Он всё ещё увлечённо слушал, ожидая продолжения. «Да не мог он так спокойно это воспринять. Неужели не понял?» — размышлял Озрик, с недоумением разглядывая его. Он вздохнул, чувствуя, как жар растекается по щекам.       — Мы предались любви, — юноша повторил свою мысль, отчего ситуация стала ещё более неловкой. Но Эд всё ещё не понимал, чуть сощурившись, разглядывая собеседника.       — М-м. В смысле?       — Я имею ввиду... боже, — Озрик нахмурился и потёр переносицу, словно пытаясь спрятаться от своих же слов. — Секс. У нас был секс.       Эд замер. На мгновение в комнате воцарилась тишина, прерываемая только тиканьем старых деревянных часов на стене. Губы Эда дрогнули, он попытался что-то сказать, но слова не шли, мозг лихорадочно пытался обработать услышанное.       — Не понял. Как?.. Нет, то есть... Друг с другом? — прошептал он, его голос звучал хрипло и неуверенно. Он вглядывался в лицо Озрика, ища хоть какой-то намёк на шутку, на ошибку, на недопонимание. Но в его глазах Эд видел отражение собственного замешательства, смешанного с неловкостью. Озрик молча вздохнул и потянулся к стопке со спиртом, словно ища в ней хоть какое-то утешение или укрытие от этой невыносимой исповеди.       — О-ох, — протянул Эд, прикрывая красное лицо руками. — Ладно, к этому я не был готов.       — Чëрт... — прошептал Озрик, прижимая ладонь ко лбу и уже жалея о своём рассказе. — Я ведь знал, что так будет...       Эд опустил руки, но рот его остался прикрыт ладонью, как будто он пытался удержать внутри ещё какой-то вырвавшийся возглас. Он смотрел на Озрика, но в его удивлённом взгляде не было преждевременного осуждения, как можно было бы ожидать, а была скорее… болезненная растерянность.       — Нет-нет, — наконец выдавил он, его голос стал тише, более вдумчивым. — Я просто… не ожидал. Для меня это… за гранью.       — Только попробуй сказать, что это неправильно, — прохрипел Озрик, осушая стопку и нахмурившись от горечи. — У тебя ещё будет возможность сказать это, поверь.       — Дело не в том, что это неправильно, — Эд сделал паузу, тщательно подбирая слова. — Это просто… для меня это так далеко от всего, что я могу себе представить. Я не совсем понимаю, как это возможно, или… зачем. То есть, я… Ты. Что двигало тобой? Была ли это… попытка понять близость? Или что-то другое?       — Я не знаю что мне надо объяснить. Ты хоть раз ощущал влечение к человеку? Ты любил кого-то?       — Ну...       — Значит понимаешь. Это то же самое. Я просто любил её. Когда ты молод в тебе ещё нет той нетерпимости взрослых, ты ещё многого не знаешь о мире, о грехе и жестокости. Чувства возникли сами собой, а то, кем мы рождены нельзя изменить. Если бы эта любовь была неправильной, зачем тогда она бы появилась в нас? Не знаю, наверное, это надо пережить, чтобы понять.       — Ты прав, это не моё дело, конечно. Наверное, я и сам мог бы догадаться. Между вами всегда было что-то. Просто я совсем не разбираюсь в этом. Я ведь... Только и делал, что скитался в поисках ответов и сражался. Не довелось мне вот так...       — Да, в одном мне повезло. Довелось любить. Вся моя жизнь была историей этой любви. Всю юность я познавал её возможности. И пределы.        Анна была моей сестрой, сколько я себя помню. Та тихая девочка, что вечно сидела одна. Та прекрасная девушка, что вернулась в наш дом детства, которая до смерти боится грозы и так сильно вжимается в мои объятия. Та самая Анна, которой я рисовал фламель и обещал быть с ней, что бы ни случилось. Я и не думал о большем, но... Наверное, это всегда было во мне. Так волнительно, когда это впервые, живое и жгучее. Мы не знали каково это. Но природа взяла своё...       — Подожди, не рассказывай, как вы с ней...       — Да ладно тебе, я же без подробностей. Любовь прекрасна, особенно когда она первая, ещё чистая и наивная. Даже если её вовсе не должно было быть. Анна была для меня особенной, и я любил её всем сердцем. Каждая черта её внешности меня влекла, хотя эта внешность была и моей. Может быть, это странно, но не для меня. Тем утром я проснулся впервые за долгое время по-настоящему счастливым. Нет, настолько счастлив я не был никогда. Во мне открылись чувства, о которых я даже не догадывался. Я так желал её любви. Я хотел, чтобы Анна была только со мной. И понял, почему хотел проводить с ней каждый миг своей жизни. Я обрёл самую сокровенную, невинную любовь.       Прошло какое-то время. Я видел, как она была счастлива. И рядом с ней всё преображалось. Нас больше ничего не сковывало. Мы приняли друг в друге всё. Теперь мы были как никогда близки. Каждый день находились рядом, не переставая восхищаться друг другом. И так легко было дышать: тепло солнечного света на ресницах, холод крапающих капель дождя и порывы южного ветра. Разделяя эти мгновения с ней, я ощущал всё теперь в полной мере, будто раньше не жил. Сидя у окна в гостиной, Анна вышивала цветочные узоры, напевая какую-то плавную мелодию, а я трансмутировал металлы, дерево, создавал стекло. То время, казалось, тянется бесконечно долго, и в этом неспешном потоке жизни остались мои лучшие воспоминания.       Я понимал, что общество в штыки воспримет эти отношения, поэтому обманывал всех этих людей в том, кем мы были друг для друга. И мог ещё долго носить за пазухой свой секрет. Я не так много задумывался о будущем. Было понятно, что мы не смогли бы связать судьбы друг с другом, не смогли бы обвенчаться и жить без нескончаемых осуждений, даже если бы уехали из Роны. Не хотелось думать о том, что всё когда-нибудь кончится, но со временем мать оказывала всё большее воздействие на тему женитьбы.

IV

      Пышный приём у известнейших людей в городе. Уильям снова крадёт Анну для танца. Оз совершенно не возражает, ведь знает наверняка, что её сердце принадлежит ему одному. Однако, если Уилл станет уделять ей слишком много внимания, Оз немедленно заберёт её себе. Уильям был огорчён, что отношения с Анной никак не складываются, как бы он ни старался. Девушка была с ним мила и приветлива, но он ждал взаимности.       Озрик стоял у колонны, его пальцы нервно теребили край нарядного коттарди. Поодаль стояла женщина тридцати лет в тёмном бордовом платье с туго собранными на затылке каштановыми локонами. Строгость виднелась в каждой детали её внешности. Взгляд Лоры, тяжёлый и пронзительный, пробирался сквозь толпу, как лезвие сквозь шёлк. Она приближалась, и Озрик почувствовал, как кровь отливает от лица.       Женщина встала рядом с ним, глядя в сторону зала, и невинно произнесла:       — Надеюсь, ты наслаждаешься балом?       — Разумеется. Великолепный вечер.       — Ты знаешь, сын, я всегда хотела, чтобы ты был счастлив. Но есть границы, которые нельзя пересекать.       Озрик застыл, словно его тело сковал лёд. Он чувствовал, как подступает паника, но голос его не дрогнул.       — Я не понимаю, о чём речь.       — Тебе ведь нравится Анна, не так ли?       Юноша подавился вином, закашлялся, пытаясь скрыть замешательство.       — Конечно. Она моя сестра, как она мне может не нравиться? — пробормотал он, избегая её взгляда.       — Вот как... — Лора лишь загадочно улыбнулась, и Оз почувствовал, как холодный пот проступает на спине.       Она пригласила юношу пройтись в саду, подальше от шумного празднества. Они вышли на террасу, женщина подхватила сына под руку и спешно повела его за угол особняка. Озрик спокойно шёл по тропинке, не выражая никаких эмоций, но предчувствуя что-то недоброе.       — Ты хотела что-то обсудить?       — Оз, — голос её был холоден, но спокоен, Лора встала напротив него и наклонилась ближе. — Вы что, спите друг с другом? Юноша застыл, как вкопанный. Всё его тело было напряжено, в страхе, что их тайна раскрылась.       Я старался предусмотреть всё, что могло вызвать подозрения. Раньше мы не ладили, но потом выросли и привязались друг к другу, и теперь проводим много времени вместе. Так это должно было выглядеть. Но Лора начала что-то замечать. Она была умна и наблюдательна. Она знала меня как облупленного, видела все мои уловки и полутона. Я понимал, что рано или поздно она докопается до истины. И тогда мир, который мы с таким трудом создавали эти полгода, рухнет в одночасье. Поэтому я лгал ещё пуще прежнего. Но, как оказалось, это нас не спасло.

      — Отвечай, — требовала Лора, глядя на сына.       Оз пытался взять себя в руки, но глаза его суетливо дёргались, а голос никак не хотел покидать гортань:       — Нет...       — Не смей лгать мне, мерзавец! Я видела ваши взгляды, ваши прикосновения. Почему ты собрался сломать жизнь своей сестре?       — Всё не так...       — Чем ты думал, Озрик!? Для тебя это развлечение что ли? — эмоционально спрашивала женщина, пытаясь воззвать к здравому смыслу в таком поступке. — Наигрался бы, а что потом?       — Это не игра! Мы по-настоящему любим друг друга.       — Да что ты знаешь о любви, мальчишка! Ты должен был думать головой! Представь, какие могут быть последствия твоей глупости! Она может понести от тебя. И что тогда прикажешь делать!? Ты разрушишь всё её будущее! А ради чего, Оз!?       Он молчал. Видел, что матери плевать на их запретные чувства и даже на то, что близнецы уже поддались порочной близости. Она могла бы злиться и кричать куда сильнее, но Лора говорила правду, и спорить было ни к чему.       — Ты же понимаешь, что это ни к чему хорошему не приведёт, — разъясняла женщина. — Ничего вам эта влюблённость не даст! От вас отвернутся все те, с которыми ты сейчас так мило беседовал. Не будет вам покоя от презрения людей. Это не верный путь. Ты должен подумать об этом сейчас и не допускать такого исхода.       — Я знаю...— ответил Оз, отвернув голову.       — Если бы ты всё знал, этого разговора бы не было! Я ведь так стараюсь, чтобы у вас жизнь удачно сложилась, и не позволю прослыть в народе изгоями. Если мне придётся разлучить вас, я сделаю это не задумываясь ни секунды, ты понял!? Ещё хоть раз ты подойдешь к ней, тут же отправишься к дяде!       — Нет! Лора, как ты не понимаешь!? Мы не сможем друг без друга! Между нами сильные чувства! — юношу трясло. — Мы не можем просто остановиться...       — Ты ошибаешься, — холодно оборвала его мать. — Ты должен. Иначе будет поздно. Это моё последнее слово, Озрик. Ты должен немедленно разорвать эти отношения. Либо это сделаю я, и ты больше не увидишь свою сестру.       Лорейн ушла на праздник. Оз беспомощно вжался в стену особняка и скатился вниз. На коже проступил холодный пот. Он не мог потерять Анну, но и не любить её казалось невыполнимым условием. Парень вцепился в свои волосы. Распахнутые золотые глаза устремились в хмурое небо. Они искали милости среди равнодушных туч, искали последний отблеск надежды. Но небосвод был слеп к его терзаниям. Юноша был один на один с иллюзорным выбором. Грудь тяжелела и тянула его под землю. Холодный ветер обдувал горящее жаром лицо. Оз зарыдал от бессилия, судорожно цепляясь за нарядную ткань. Он оплакивал свою любовь, самую желанную и сокровенную, спасительную, невинную, хороня всё то, что наполняло его душу и делало его собой. Ничего после уже не будет. Никогда он не станцует с ней, как прежде. Больше никогда не узнает её поцелуя. Рёбра его леденели, а сердце рвалось в клочья. Он долго сидел на траве, боясь решиться на первый шаг к пропасти.       Мне пришлось подчиниться наказу матери. Вернувшись на бал, я только и делал, что безутешно заливал вино себе в глотку. Я должен был уберечь сестру как от боли разлуки, так и от мрачного будущего, но загубив внутри нежные цветы наших чувств. Бутыль огненного напитка придала мне решимости. Когда гости разъехались, я проводил Анну в её комнату, а затем хладнокровно объявил о нашем разрыве. Я не стал упоминать о Лоре, чтобы у нас не было соблазна нарушить её наказ. Поэтому всё выглядело так, словно я и правда играл с ней. Она смотрела на меня беспомощными глазами, не понимая, из-за чего всё вдруг изменилось. А дальше, ожидаемо, вопросы, уговоры, слёзы. Но я держался и был непреклонен. Мне пришлось оттолкнуть её и оставить в комнате одну.       Ей нужно было свыкнуться с происходящим и выстрадать всё, что было между нами. А я должен быть для неё братом. Для окружающих — объектом восхищения. Должен быть прилежным учеником и гордостью родителей. Должен принимать правильные решения, быть опорой семье. Должен не ошибиться. Должен продумывать всё наперед. Должен не допустить такого исхода. Должен. Должен. Я был зол на весь мир. Разве я действительно что-то был должен? Почему мне надо беспокоиться о том, что скажет светское общество? Я ведь только стремился быть счастливым и сделать счастливым близкого для меня человека. Мне так всё это осточертело. Я заперся в своей комнате и напился до беспамятства.