Красное полусладкое

      Вы когда-нибудь пробовали убить древнего вампира, в жилах которого течёт густая, не разбавленная водой кровь Неумирающих? Сделать это не так-то просто: для достоверности лучше вырвать его сердце, в противном случае, есть вероятность, что вам не удастся пронзить его насквозь, можно оторвать голову – тоже весьма эффективно, ну а если вы в убийствах большой виртуоз – выдерните костный мозг. Никогда не будет лишним разрубить тело на куски, однако самым верным и надёжный способом и по сей день остаётся огонь. Сожгите труп, чтобы от нежелательного кадра остался только пепел и обгорелые кости. Кремация среди вампиров не зря считается довольно унизительным ритуалом для родственников погибшего (или убитого, которому то как раз уже всё равно, если он всерьёз умер, разумеется). Кремация – оскорбление памяти вампира, осквернение его некогда совершенного холодного тела, оно применимо только по отношению к жестоким преступникам, по обыкновению не «знатного» рода, либо к тем личностям, возвращение которых не желал никто, скажем, Адольфа Гитлера, если бы тот был вампиром. Но если вы не приняли ни одной из вышеперечисленных мер – значит, вы не можете быть уверены, что чистокровный действительно мёртв. Будьте готовы к возможным… печальным последствиям, ибо Неумирающие достаточной силы имеют одну неприятную способность: впадать в летаргический сон. Состояние, когда в теле поддерживаются минимальные жизненно необходимые химические реакции, которые с преувеличением можно назвать обменом веществ. Сердце вампира бьётся медленно с интервалом… начиная от одного удара в час до… иногда раза в столетие. В таком состоянии вампира ни одна судмедэкспертиза не составит верного анализа и не подтвердит наличие этой самой жизни в теле того, кто давно наполовину мёртв. При этом всегда сохраняется, хоть и минимальная, возможность пробуждения, возвращения к жизни и деятельности…       Почему я сейчас об этом рассказываю? Возможно потому, что мы с братом едва не просчитались на этой… особенности Чистокровных… Во время похорон отца, когда мать безутешно рыдала над телом, несмотря на тщетные попытки её успокоить, мне показалось, что при приближении брата к гробу, веко отца дрогнуло. Сперва я подумала, что это разыгравшееся воображение, фантазия, вызванная угрызениями совести. Погребальная церемония была богатой и величественной. Вечер навсегда запечатлелся в моей памяти, вечер слёз и скорби, моей, почти естественной истерики и лживых причитаний, стойкости и мужественности брата, сдерживающего свои истинные чувства… Истинные… только если знать его так же хорошо, как я, можно было заметить тайное злорадство в глубине сияющих глаз, когда он смотрел на тело покойного. Только Лансере, в свою очередь, мог заметить в моём искажённом гримасой «боли» лице тень улыбки. Впрочём, это всё были чувства смешанные. Жалость к матери давила на Ланса тяжёлым камнем, в моей же душе затаилось гадкое и неприятное чувство вины, едва ощутимый, но отчётливый груз осознания предательства. Предательства… их было так много в моей жизни, либо предавал ты, либо – тебя, но самое первое, безусловно, запомнилось ярче. Не сказать, что оно далось мне с трудом, но ведь именно это меня и мучило больше всего. Именно на то, что у моралистов называется совестью, на свои разыгравшиеся чувства и слабые нервы я списала то слабое движение отцовского века. Тем не менее, что-то сподвигло меня сообщить об этом наблюдении брату, который побледнел и нахмурил белёсые брови. Я попыталась отшутиться, чтобы избавиться от вдруг настигшего волнения…       Той ночью мы выкопали тело отца, сдвинули тяжёлую плитку мраморного гроба. Одилон лежал величественно и неподвижно. В темноте, наклонившись, я присматривалась к лицу вампира... Дальнейшее произошло быстро. В тот момент, когда его глаза распахнулись, он схватил меня за шею. Налитые кровью зрачки, полные ненависти, и губы, шепчущие страшные слова, предстали перед моим взором, под действием адреналина моё сердце забилось почти болезненно быстро, когда Ланс с силой ударил лопатой в область шеи уважаемого графа, почти перерубив её пополам. Руки отца бессильно повисли, отпуская меня, брат вонзил ему кинжал глубоко в область сердца. Вампир снова был обездвижен. Неизвестно, парализован или мёртв. Я ладонями гладила шею, пытаясь отдышаться. Ланс осторожно отрезал отчиму голову, отчаянно чертыхаясь.       В яме, выкопанной под гроб, было не так уж много места. Ланс спросил, в порядке ли я, когда я вытирала со своего лица кровь Одилона, брызнувшую мне в глаза в момент удара лопатой. Он с ненавистью задвинул гроб крышкой и предложил сделать всё, как было, что значило выбраться из ямы и снова поработать лопатами. Уже по дороге к имению, перемазанная в грязи и крови, я спросила у не менее потрёпанного брата, не думает ли он, что мы прокляты. Тогда Ланс взял меня за руку и ответил, что не более, чем тот засранец, которого мы только что упокоили… Не более… Заслужил ли Одилон такой смерти? А чего заслужили мы? Возможно ли, что после стольких лет мы получили по заслугам за все наши промахи, грехи, прелюбодейство, эгоизм и тщеславие?       Мне неизвестно, где сейчас находится граф Лансере Ириарте. Возможно, лежит где-то поблизости, либо же проводит славное время на пытках Инквизиции, либо его давно сожгли, а может… Оказавшись близко, я вновь почувствовала в себе очередную слабость. Что касается Арена… я не злюсь на него, не испытываю отвращения или ненависти, вообще ничего. Уже нет. Вероятно, то, что случилось, было заранее предопределено, закономерно. В конце концов, он напомнил мне… одного из тех вампиров, предпринявших попытку взять судьбу в свои руки, избавляясь от предыдущих… запутавшихся в собственных ошибках поколений… Андре так же убил своего сира, хоть в это сложно поверить… Откровенно говоря, и мы с Лансом когда-то были такими же… не видевшими другого выхода, не идущими на компромисс, непримиримыми с целым миром. Мучает ли Арена совесть – это уже другой вопрос… В любом случае, теперь у меня есть время обдумать целую жизнь, не обойти вниманием любую, малейшую деталь…       В вине, поданному графу Ириарте по моему указанию в нашу последнюю встречу находился редкий яд, который, при нужной дозировке, погружал вампира в литургический сон, а при большем количестве – убивал. Яд, о котором Лансере знал наверняка, запах и вкус которого не мог ни с чем перепутать... Яд, убивший мою мать. Разумеется, слуга, подавший его в тот роковой день и по моему настоянию забравший пустую тару, бесславно, но почти безболезненно закончил свой жизненный путь. Зачем? Что я сделала? Предоставила выбор. Я бы ни за что не позволила члену своей семьи закончить жизнь в костре Инквицизии, это клеймо, страшнейший позор на весь род Ириарте и их шевалье. Позор даже больший, чем просто наличие маньяков-извращенцев, суицидников и любителей инцеста в семейном древе. Ведь пусть даже будучи Делакруа, в душе я остаюсь Ириарте. Хотя возможно за внешним тщеславием затаён и другой смысл, в котором я ни за что не признаюсь даже себе. Я помню последнюю фразу, сказанную моим братом в тот день: «Иногда живые завидуют мёртвым». Отчего-то, очень часто люди, знающие о существовании вампиров, завидуют Неумирающим, но он, безусловно, имел в виду не это…       Моё имя Элен Делакруа-Ириарте, моё тело покоится под двухметровым слоем земли, моё сердце бьётся с интервалом раз в сутки, и каждый его стук отдаётся болью во всём теле. С каждым годом слой земли над моей могилой растёт, а частота сокращений сердца становится реже. Время… перестало иметь значение, есть только темнота, сырость и временами почти зловещая тишина. Жива ли я? Спорный вопрос. Частенько задаю его себе, сознание всё чаще сковывает тяжёлое забытьё, я не могу пошевелить ни пальцем, и порой мне даже кажется, что земля давит на меня… но… жива я или нет - ты не прав, я не завидую мёртвым, но жду пробуждения… Иногда мне кажется, что я чувствую шаги высоко надо мной, на поверхности земли, я слышу шум голосов… или мне кажется, что я что-то смутно слышу… Вибрация двух пар ног там… наверху… звук, напоминающий глухой удар лопаты о промёрзшую землю… Вероятнее, моя очередная фантазия нежели реальность. Я чувствую, как мне становится трудно продолжить логичное размышление, и я изо всех сил пытаюсь оставаться в сознании, опасаясь уйти в забытьё навсегда… Последней отчётливой мыслью, за которую я попыталась ухватиться, стало воспоминание о палящих лучах предрассветного солнца, которое загородил своей фигурой статный светловолосый юноша, он мягко улыбается мне. Тогда жизнь казалась безмятежной, а твоя любовь – прекрасной и чистой... Всё изменилось с тех пор, но… кто знает, может, однажды следующий закат принесёт нам… искупление?