Философия падальщика

Феликс сидела на диване напротив Бранкзенфорда. Она поддерживала беседу, отвечала на какие-то вопросы — какие девушка осознавала с трудом — и сохраняла выученный образ хозяйки мабари. Но ее глаза то и дело скользили к Зеврану. Вот он. Прямо перед ней. Протяни руку и прикоснешься к знакомой коже. Попробуешь широкие плечи и в меру накаченные руки. И в то же время дотронуться до знакомого прежде эльфа не представлялось никакой возможности. Дело было даже не в его хозяине, который самовлюбленно рассказывал о собственных достижениях, а в глазах Зеврана. Совершенно пустых и лишенных прежней жизни. За все время, что они были в гостиной, эльф ни разу не посмотрел на стража. Ни разу не улыбнулся и даже не вздрогнул от неожиданности. Казалось, он совсем забыл ее, и, наверное — думала Феликс — так оно и было. — Говорят, ваш мабари множество раз становился чемпионом. Расскажите же, в чем ваш секрет? — попросил Бранкзенфорд. Феликс вздрогнула и отвела глаза от Зеврана. Теперь она смотрела точно на собеседника, и ее взгляд обрел те жестокость и безумие, которые были присуще бандитам. — Дело в тренировке, — сообщила она, — если захотеть, можно вытренировать даже самого свободолюбивого зверя. Но вам это, должно быть хорошо известно. Она кивнула в сторону Зеврана, и Бранкзенфорд последовал за ней взглядом. — Ах, этот, — сказал он добродушно, — хороший экземпляр. Вы правы, дикий. Но тем интереснее дело дрессировщика, не находите? — Предпочитаю работать исключительно с собаками. — Должно быть, вы просто не пробовали. Принеси нам выпить, — обратился Брнзенфорд к Зеврану. Эльф поклонился и торопливо ушел из гостиной, — дрессировать людей гораздо интересней. Лелиана, которая сидела справа от Феликс, не удержалась и недовольно фыркнула. Мужчина посмотрел на нее с сочувствием. — Кажется, вашей девочке неприятны эти разговоры. — Она слишком нежный цветок, — ответила Феликс, сжимая руку подруги, — милочка, сходи в коридор, прогуляйся. Лелиана с негодованием уставилась на стража, но та выглядела решительно и уверенно. В конце концов, девушка поддалась и отправилась прочь. Феликс осталась один на один с Бранкзенфордом, не считая покоившегося у ее ног мабари. С его стороны за дверью ждала хорошо вооруженная и обученная стража. — Красивая девочка, — сказал мужчина, улыбнувшись. Феликс одобрительно кивнула. — Развлекаюсь с ней, когда приезжаю в Орлей. Она свое дело знает. — Не так хороша, как ее хозяйка. — Это вы обо мне? — О ком же еще. В эту секунду в комнату зашел Зевран. Он держал в руке бутылку вину. Не ожидая приказа, как хорошо натренированный и знающий свое дело слуга, эльф поставил бутылку на стол. Достал из шкафа два бокала, разлил по ним вино и подал одно Бранкзенфорду, другое — Феликс. Девушка в это время нарочно прикоснулась к его ладони, и ей показалось, будто эльф вздрогнул на секунду, но его лицо так и не выразило узнавание. Исполнив долг, он снова встал за спину хозяина и уставился на пол. — Я предлагаю тост за вас, — сказал Бранкзенфорд, поднимая бокал. — И за вас, — сообщила Феликс. Они ударились фужерами и выпили. — Жаль, что вы никогда не пробовали учить людей. Это дело сложное, но благородное. — Что же в нем благородного? — Вы никогда не пробовали, вот и не понимаете. Всех мабари обучают по одной схеме. Сначала мало кормят, чтобы пробудить животные инстинкты. А потом дают лакомства за выполнение команд. Собакам больше ничего не надо. А люди не так просты. К ним нужен индивидуальный подход. Это всегда вызов. Иногда смотришь на человека, и дрожь берет. Думаешь: этого вот сломить не удастся. Но, если взяться за дело с умом, ничего невозможного нет. Вот, например, этот эльф, — мужчина кивком головы указал на Зеврана, — когда я его купил, он был кожаным мешком, обтягивающим тонкие эльфийские кости. Мышцы дряблые, ноги — раздроблены. На руках кровавые следы. Его больше двух недель пытали. Обращались хуже, чем с собакой. А все равно взгляд сохранил человеческий. Феликс вздрогнула, представив эту картину. Она почувствовала, что не выдерживает. Что не может больше играть в эту игру. Ей пришлось допить вино залпом и попросить еще, чтобы сдержаться и освежить мысли. — Вам тяжело об этом слышать? — осведомился Бранкзенфорд заботливо. — Непривычно. Но я требую, чтобы вы продолжали. Мне становится безумно интересно. — Когда я его тогда увидел, сразу подумал: вот это вызов. Если его вороны за две недели не сломили, то я точно должен взяться за это дело. Отдал за него половину своего состояния. — Дорого же вы цените столь экстравагантное хобби. — Это больше, чем хобби, дорогая. Вы бы поняли, если бы попробовали. Первым делом эльфа пришлось выхаживать. Уж слишком он был больным, казалось, вот-вот подохнет. Лекарь почти месяц боролся за его жизнь и в конце концов сделал свое дело. Тогда пришла моя очередь. Тонкая работа. В ней вот какое дело. Собакам дают лакомства. А людям разве лакомства хватит? Людям надо подавать лириум. — Вот оно как, — проговорила Феликс, стараясь не выдавать волнение. — Лириум — штука полезная. Притупляет разум особи и делает ее послушной. Но с ним опасно перебарщивать. Если тебе нужны рабы — тяговые лошади, тогда можно много заливать. Лишь бы они умели руки поднимать, да тащить тяжесть на спинах. Но, если хочешь настоящего жеребца, чтобы выполнял все желания. Был и телохранителем и слугой. Тогда приходится строго ограничивать дозы, чтобы не повредить умственные функции. И вот такими мелкими порциями сильного человека сломать трудно. Нужен совсем другой подход. — Какой же? — спросила Феликс. Она старалась выглядеть спокойно, но ее лицо непроизвольно начало хмуриться. Даже Джек нетерпеливо зарычал у ног. — Тише, — сказала она и ему и себе одновременно. — Ломать приходится самому. И это уже долгий путь. Надо найти, что человеку дорого, и переломить наверняка. Один раз и так, чтобы он не успел восстановиться. Если гнуть медленно, они могут привыкнуть и сорваться как рыба. «Ничего не страшно, — скажут, — я уже все пережил. Что хотите, то и делаете». Так мне этот эльф и говорил сначала. А все из-за воронов. Они его предварительно закалили. Так что боли он не боялся. А при первой встрече, когда его на ноги поставили, плюнул мне в лицо. — Мерзко, должно быть, — Феликс постаралась сдержать улыбку. — Напротив, дорогуша. Интересно. Интересно! Большинство, как понимают, что в зависимость попали, сразу вежливыми делаются. Боли еще не испытывали, а уже семенят и глаз не поднимают, лишь бы попробовать не пришлось. Такие первое время, конечно, думают: «вот притворюсь послушным, и сбегу». А когда понимают, что сбежать не выйдет, быстро смиряются. Бесхребетные твари. Таких жизнь уже сама сломила. С ними никакого интереса. Феликс допила еще один бокал и попросила третий. — Другое дело, когда человек упрямится. Когда эльф мне плюнул в лицо, я сразу понял, что с ним придется трудно, но очень уж интересно. Начал с ним беседовать. Доктор сказал, что он в бреду говорил о какой-то женщине. Сказал, вроде как, о страже. — О страже? — повторила Феликс. — Вы не знали, должно быть. Он был в команде стража во время мора. Правда, покинул ее прежде, чем дождался финала. Трусливая душонка. — Почему же покинул? — Да кто его теперь разберет. Дело вовсе не в этом. Дело в том, что в бреду он, вроде как, о страже говорил. Только что не понятно. Стал я о ней выведывать. А он не сдается. Плюется, отворачивается. На второй день отказался со мной разговаривать. Чтобы я ни делал, молчал. Тут у меня йокнуло. «Неужели, — думаю, — найдется наконец кто-то, кого я не смогу одолеть». И вот тогда озарило. Пришел я к нему. Он как всегда в своей клетке отвернулся. Еду ел, но понемногу и непременно оставлял, хотя давали ему мало. Словно говорил этим, что не хочет по моим правилам играть. Пришел я уже вечером. Зашел прямо в клетку. Было тревожно, что он на меня набросится, но я решил рискнуть. — В чем дело? — говорю. — Все думаешь, будто твой страж тебя спасет? Он молчит. Я повторил вопрос: — Надеешься, тебя спасут? — Никто меня не спасет. Мне вообще плевать, что со мной будет. И снова молчит. — Значит, на стража не надеешься. Наверное, потому, что она не знает, где ты. Так? Он ничего не ответил, но голову повернул. И смотрит на меня глазами, полными ненависти. — А если я ей расскажу о тебе? Скажу, ее эльф у меня. Умирает от голода в клетке, будто зверь. Он нахмурился, а потом засмеялся. — Ну и говори, — сказал, — ей на меня плевать, иначе она бы меня воронам не оставила. — А напряжение в голосе все равно слышалось. Феликс почувствовала острую усталость от этих слов. Каждая фраза, каждая усмешка и каждый жест Бранкзенфорда выпивали ее силы. Рассказываемые картины рисовались все более и более отчетливо. Феликс ощущала, как давит на нее вина, и как она не в силах бороться с этим всепроникающим чувством. — Я это напряжение сразу заметил, — продолжал Бранкзенфорд, — усмехнулся, и ответил: — Раз так, пошлю гонца. Может, она все-таки передумает и заплатит за тебя. Дороговато выйдет, конечно. К тому же у нее и других забот полно. Но раз ей на тебя плевать, ничего страшного. Смотрю на него пытливо. И он отвечает таким же взглядом. Кажется, еще секунда и он на меня бросится. Бросился бы, если бы ни стража по углам клетки. Через несколько бесконечных моментов, когда мы друг на друга смотрели, я начал выходить, и тогда-то он сдался. — Не говори, — попросил, — у нее сейчас других дел полно. Вот тут я его и подловил! Слишком гордым оказался гад! И слишком о других заботился. Я развернулся, посмотрел на него еще раз. Он ответил диким, но уже более покорным взглядом. — Зачем ты мне такой сдался? Что я тебя в клетке буду гостям показывать? Думаешь, я такие деньги за дикого зверя платил? Я лучше тебя перепродам и куплю за вырученную сумму десяток высококлассных полезных рабов. — Ладно. Я понял. Хочешь, чтобы я тебе служил. Я буду. Не в первой. И просто так сказал, что я и не ожидал такого. Даже разозлился немного. — Поздно уже, — говорю, — надо было раньше слушать. А теперь я от тебя устал. Сообщу с гонцом сегодня же. Тогда он меня так принялся уговаривать, что я даже растерялся. Очень изворотливый оказался гад. Кажется, всю жизнь ужом вертелся. Кажется, с рождения умел и польстить и прислужить кому надо. Откуда у него первое время столько гордости и упрямства было я до сих пор не понял. Через полчаса я на его уговоры поддался. А дальше пошло дело. И прислуживал он хорошо. Глаз лишний раз не поднимет. Слова лишнего не скажет. Так верно служил, что меня это даже злить начало. Обычно тренировать прислуживать — самая приятная часть. Когда особь еще не до конца сломлена и делает попытки противиться хозяйской воли. А этот как знал, что нужно делать. Видимо, воронов действительно хорошо дрессируют. Я его заставлял ночами не спать. Кормить забывал. Требовал почти невыполнимого. Хоть бы раз он мне возразить решил. И голодный передо мной молча стоял и сонный. Если работу не успевал выполнить, я ему тяжелые наказания обещал. А он не просит о снисхождении, не пытается оправдаться, что невозможно было успеть. Голову опускает вниз, «виноват, — говорит, — заслужил наказания». И в этом его чрезмерном послушании я видел только протест. Думал, отчего так, а потом понял. Слова Бранкзенфорда уже теряли для Феликс смысл. Она смотрела на Зеврана и представляла, через что тому приходилось пройти из-за ее невнимательности. Картины, нарисованные воображением, получались гораздо четче, чем настоящие, а ее собеседник продолжал рассказывать. — А потом меня осенило. Оказалось, я его словами не сломал. Только сильнее сделал. Когда он только ко мне пришел, был потерянным. Забывал, кем он являлся. А я, дурак, ему напомнил. И он теперь жил и прислуживал, имея только одну цель: ради нее. Чтобы ей было легче и чтобы она о его положении не узнала. Все это время он выполнял мои приказы, а служил только ей. Поэтому и сносил все так терпеливо. Его бьют, а он понимает, что это за нее бьют, и терпит. Такого сломить оказалось не просто. И вот тогда я уже способ наверняка придумал. Подозвал его к себе. Он пришел. Голову покорно опустил, плечи сжал — ждет команды. А я ему и говорю: — Страж твоя мертва. Вот тут он и показал истинную сущность. Забыл о выучке. Выпрямился посмотрел на меня разъяренно, как на врага. — Как мертва? — Сражалась с порождениями тьмы и остановила мор. Убила дракона, но сама умерла. Феликс вздрогнула. Если бы не колдовство Мориган, все вышло бы именно так. Бранкзенфорд продолжил. — Он на меня бросился, но стража его оттащила. Посадили в клетку. Он там долго отходил. А когда отошел. Ему уже все равно было. Стал просить больше лириума, чтобы забыться. Я сказал, только за службу давать буду. Вот так и сложилось. Сложное было дело. Да я справился. Сломил человека. Видите, как интересно. — Интересно, — повторила Феликс. Она ощутила, что ее глаза слипаются. Попыталась бороться, но не смогла. — А с вами еще интереснее будет, — сказал ей Бранкзенфорд, когда девушка, лишенная сил падала на диван. *** Она приходила в себя медленно, проговаривая мысленно то, что человек делает не задумываясь. Вдохнуть. Что произошло? Выдохнуть. Вдохнуть. Открыть глаза. Феликс лежала на чем-то мягком и колючем, опустив глаза вниз, она поняла, что это солома. Выдохнуть. Каждый вдох отдавался в грудной клетке жгучей болью. Тело жгло, и девушка думала: возможно, лучше и вовсе не дышать. Однако природа брала свое, и она снова делала жадный вдох, а потом сжималась от боли. Должно же это когда-то прекратиться?! Выдохнуть. Феликс попыталась подняться, но руки подкосились. Она упала в солому, потеряла равновесие, голова закружилась, а к горлу подступила тошнота. Вдохнуть. Боль. Девушка повторила попытку. Опять не удачно. Со следующим выдохам она выплюнула на солому содержимое желудка вперемешку с кровью. Из-за рвоты все внутри словно разорвалось на куски. Сознание поплыло, и, провалившись в пустоту, Феликс упала в лужу собственной блевотины. Она не знала, сколько прошло времени, прежде чем сознание вернулось к ней. На этот раз Феликс действовала осторожно. Она не стала пытаться встать. Только перевернулась на спину, чтобы убрать голову подальше от рвоты и уставилась вверх. Ее взору тут же открылись плотные толстые прутья клетки. За ними виднелся потолок из рыжего дерева. Доски были аккуратно уложены друг к другу, отесаны тщательно, но не изящно. Складывалось впечатление, что потолок делал хороший, но не столичный плотник. Удивительно для Бранкзенфордских замашек. Вдох. Выдох. Вдох. Выдох. Феликс повернула голову сначала влево, потом вправо, оценивая размер клетки. Небольшая. В длину чуть больше человеческого роста (она лежала вытянувшись и пальцами ног уже нащупала решетку) в ширину могло бы уместиться еще два-три человека. Но встать в полный рост было невозможно. Максимум — на колени. Боль медленно отступала, и девушка все тщательнее начинала обдумывать ситуацию. Бранкзенфорд отравил ее. Скорее всего, подсыпал что-то в вино. Что-то, что работало в больших дозах. И чтобы отвести от себя подозрения сам выпил один бокал. Но, если это так, знал ли об этом Зевран? И, если знал, почему никак не предупредил ее? Неужели он даже не узнал знакомого лица. Феликс вздрогнула, вспомнив рассказ Бранкзенфорда. Перед ее глазами вновь встали образы Зеврана, который гнется перед этим типом и терпит от него унижения только потому, что слишком боится попросить о помощи. Черт бы его! Неужели нельзя было как-то связаться с ней? Или он думал, она не станет его спасать? Может, она была слишком жестока, раз дала повод усомниться в себе? Феликс одновременно злилась на Зеврана и корила себя за произошедшее. Она надеялась выбраться отсюда, когда придет в норму. Но пока глупо было предпринимать хоть какие-то попытки спастись, и поэтому она думала. Что могло случиться с Лелианой и Джеком? Джек, наверное, принялся защищать хозяйку, когда учуял опасность. И, хотя Феликс не хотела об этом думать, она признала, что мабари, скорее всего, мертв. «Эта сволочь хорошенько заплатит за это» — подумала девушка. Лелиана не разделила с Феликс отравленной трапезы. Стражу хотелось остаться с Бранкзенфордом наедине, чтобы побольше узнать о Зевране и, возможно, уговорить продать его. Она надеялась соблазнить мужчину и выиграть время. Но в итоге он оказался хитрее, и Феликс попала в ловушку. Однако, если Лелиане удалось спастись, все было в порядке. Менестрель наверняка вернется и приведет с собой такую подмогу, с которой Бранкзенфорду никогда не совладать. Еще одним мучившим Феликс вопросом стало, знает ли ее похититель, кого схватил на самом деле? Или он все еще думает, что она бандит и дрессировщик мабари? Если это так, может быть стоит сообщить ему о реальном положении дел? Даже такой полоумный, как Бранкзенфорд тысячу раз подумает, прежде, чем брать в плен командора стражей. Феликс думала обо всем этом, параллельно заставляя свое тело все терпеливее и терпеливее сносить боль. Со временем от вдохов и выдохов голова перестала кружиться. Девушка предприняла очередную попытку приподняться, и на этот раз она оказалась удачной. Только теперь она заметила, насколько в комнате странно. До этого момента Феликс думала, что проблема в ее глазах, которые видели все сквозь туман. Но теперь она отчетливо понимала, что туман настоящий. Он лоснился на уровне ее шеи и пах сырым воздухом. Страж посмотрела влево, откуда к клетки пробивались узкие лучи света. Оказалось только там наверху у самого потолка было узкое, как толстая щель, окошко. Оттуда падал яркий дневной свет, разрушая темноту вокруг клетки, но было почти не видно, что творится по угла комнаты. В помещении не было ничего. Весь пол оказался устлан соломой. Напротив клетки находилась небольшая деревянная дверь и больше ничего. «Что это за место?» — спросила себя девушка. И не нашла ответа. Полчаса спустя она начала понимать, что комната движется. Сначала ей казалось, что дело в ее голове, но теперь, когда ничего не кружилось перед глазами, Феликс отчетливо стала замечать вибрации. Вверх. Вниз. Вверх. Вниз. Что-то качало, будто убаюкивало ее. Так качала мама, когда держала на руках малышку Феликс. Через пару минут девушка догадалась, что находится в корабельной каюте. Это означало, что она покинула Орлей и теперь плывет в неизвестном направлении. Хотя, вообще-то, она догадывалась куда именно. — Тевинтер, — проговорила она вслух. Тогда же Феликс заметила, как распух ее язык. И сразу за этим почувствовала острейшую жажду. Жажда была такой сильной, что через полчаса девушке всерьез захотелось выпить ту рвоту, которая осталась на соломе. Разозлившись на себя, она сгребла кровавое пятно вперемешку с едой в кучу и выкинула так далеко, чтобы не дотянуться. В конце концов, среди этой пищи оставался яд, который чуть не убил ее. Нельзя было проявлять слабость. Девушка думала кричать, но гордость не позволила ей сделать этого. После того, как она увидела глаза Бранкзенфорда и поняла, какое удовольствие ему доставляет ломать людей, она решила, что не станет показывать свою слабость. Чтобы занять себя хоть чем-то девушка взяла в рот один колосок сена, а из других принялась плести кукол, как учила в детстве мать. Она знала, что рано или поздно Бранкзенфорд придет к ней. Не сможет позволить столь «ценной особи» умереть от голода, прежде, чем сломает ее. Это означало, что пока Феликс будет держаться уверенно, он будет вынужден кормить и поить ее. А там, наверное, найдется способ избавиться от ублюдка. Она снова вспомнила Зеврана, представила какого ему приходилось, и поднявшаяся в ее душе ярость, вылитая в форме клинка остыла, закалилась и превратилась в стальную решительность во что бы то ни стало уничтожить Бранкзенфорда.