Философия падальщика

С течением времени полоска света, освещающая клетку, начала перемещаться вправо. Достигнув низа стены она окрасилась в красный, а добравшись до ее середины, исчезла вовсе. Началась ночь. Как раз в это время дверь каюты скрипнула, и внутрь зашел Бранкзенфорд. За его спиной, зажимая в руках лампу, жался маленький желтокожий лысый эльф, почти незаметный за сильной спиной господина. Феликс подумала, что это хороший признак: если предположить, что Бранкзенфорд знает, кто она такая, можно решить, что он боится лишний раз сталкивать их с Зевраном. А значит, боится, что тот все еще может вернуться в реальность. Подобные мысли заставили девушку приободриться. Внешне она старалась выглядеть невозмутимо: продолжила лежать в клетке, наматывая солому на пальцы и перетягивая ее так, чтобы получилась куколка. Пять таких уже лежали слева. — У вас дерьмовое вино, — сказала она гостю, — напомните мне ответить таким же. — Я догадывался, что вы станете моим величайшим творением, мисс Кусланд, — улыбнулся Бранкзенфорд, — вас пришлось долго искать и так же долго придется воспитывать. Но мы с вами оба знаем, как терпелив может быть охотник. — О, поверьте, я знаю, — про себя Феликс подумала, что дело оборачивается неприятной стороной. Выходило, что Бранкзенфорд поймал ее специально. Должно быть, прознав, что эльф работал со стражем, он решился сыграть в ва-банк и специально распространил по Орлею информацию о Зевране. Схема была ненадежной, но этот человек, судя по всему, и правда оказался терпеливым. Может быть, это была не первая его попытка отыскать героиню Ферелдена, но определенно самая удачная. Из-за того, что раб со светильником стоял почти точно за спиной Бранкзенфорда, мужчина находился в ореоле света, напоминая изображаемое на картинах божество. «Дерьмовое божество» — подумала девушка. В руке он зажимал флягу, и, как бы Феликс ни старалась, ее взгляд то и дело жадно падал на нее. — Хотите выпить, мисс Кусланд? — Ваше вино не очень-то утолило жажду. Бранкзенфорд улыбнулся, стараясь выразить надменность. У него почти получилось, но Феликс заметила, как напряженно и тревожно смотрят его глаза. Мужчина боялся. Несмотря на всю браваду, он знал, что проглотил кусок, который, возможно, не сможет прожевать. — Я дам вам воду. Бранкзенфорд бросил Феликс флягу. Та пролетела ровно между прутьями и упала почти к рукам девушки. — Решили ничего не просить взамен? — ее руки сами тянулись к воде, но она держалась. — Вы не так просты, как многие. Глупо было бы играть с вами. — Правда? Я польщена. Она привстала на локтях, потом присела, опираясь спиной на прутья клетки. Взяла флягу, приказывая себе действовать неторопливо. Открыла, понюхала воду, прополоскала горло, и, борясь с непреодолимой жаждой, выплюнула. Затем вылила на солому остальное. — Не люблю привкус лириума, — пояснила она Бранкзенфорду. Тот усмехнулся и расчесал свой выпирающий загорелый подбородок. — Видимо, с вами и правда не следует играть. Дай ей воду! — обратился он к рабу. Тот тут же подбежал к девушке, осветив на мгновение свое отрешенное лицо. Образ напомнил Феликс призраков из детских сказок. Тело эльфа было настолько малокровным, что кожа, казалось светится. Дряблые мышцы крыльями свисли с некогда сильных рук, а тонкие эльфийские косточки — как назвал их однажды Бранкзенфорд — обтягивал только слой желтой кожи. По всему было видно, как плохо и нездорово живет это существо. И все же в его глазах не читалось ни страха ни мучений. Вообще ничего, кроме жажды лириума и тупой собачьей покорности. Худые и слабые руки протянули Феликс флягу и слегка вздрогнули, когда она погладила его ладонь. Девушка аккуратно взяла подарок, всем видом выражая сочувствие. В отличие от Бранкзенфорда она не питала к рабу ничего, кроме жалости. На этот раз вода оказалась нормальной, и девушка сделала несколько глотков. Хотя она и понимала, что сейчас злить похитителя — не лучшее решение, удержаться ей не удалось. — Эта намного лучше, — сказала она, глядя на Бранкзенфорда, — так держать. Хороший мальчик. Он покраснел от злости и желания накричать на пленницу. Его лицо вспотело, а на лбу и щеках появились нездоровые красные пятна. Но девушка смотрела так пронзительно и выжидающе, что мужчина взял себя в руки. Ему не хотелось поддаваться на провокации. «Это будет действительно сложный случай» — сказал он себе, покидая каюту. *** После этого Бранкзенфорд долго не появлялся у Феликс. Она считала дни по количеству желтых полос, пробежавших через ее клетку, к концу они превращались в красные и исчезали. Девушка надеялась определять с их помощью точное время, но курс корабля несколько раз менялся, и ее планы провалились. Неизвестность тяготила больше, чем клетка, недостаток воды и пищи. Дважды желтокожий раб заходил в каюту и молча просовывал через прутья флягу и мешок, в котором лежали хлеб и немного мяса. Феликс пыталась разговорить его, но он молчал. Второй раз она даже схватила его за руку и сказала, что не отпустит, пока тот не откроет клетку или, по крайней мере, не заговорит. Эльф начал вырываться, но упрямо молчал. Только еще больший испуг проступил в его слабом и трусливом взгляде. По упрямству раба, Феликс догадалась, что ему был дан приказ не открывать рта, и, как заметила девушка, Бранкзенфорд определенно хорошо умел «дрессировать людей». На всякий случай она обыскала эльфа, но, как и ожидала, ключа не оказалось. Она пыталась выбить клетку, но та оказалась сделанной на совесть. Рассчитанной, судя по всему, на перевозку диких зверей или Кунари. Девушка тщательно изучила каждый прутик и осмотрела каждый миллиметр комнаты, когда туда падал свет. Выбраться не представлялось возможным. По крайней мере, не сейчас. «Потом, — признала она, — будет не легче». На другом конце океана Тевинтер — место, где никто не станет помогать и даже слушать «раба». Более того, вся их жизнь и культура построены на том, чтобы поддерживать систему рабства. Сбежать оттуда значит не просто покинуть чье-то поместье, а целую страну, напичканную магами и охотниками. «Сложное дело, — признала Феликс, — но далеко не невозможное для того, кто остановил чертов мор». То, что волновало ее сейчас по-настоящему, было не вопросом о побеге. Ее мучила неизвестность по поводу Лелианы, Зеврана и Джека. На данный момент, девушка делала большую ставку на то, что менестрелю удалось сбежать. Или на то, что та не удержалась и рассказала еще кому-то о плане по спасению Зеврана. И то, и то, зная Лелиану, было вполне возможным. В то же время Феликс просчитывала варианты, где ее подруга схвачена Бранкзенфордом и даже те, где он убил ее. Девушка не знала, чего можно ждать, но догадывалась, что похититель именно этого и добивается: измучить ожиданием. Истощить не пищей, а мыслями о друзьях и их возможной смерти. Понимала страж и то, что, попроси она его об информации, и Бранкзенфорд поймет, какую власть над ней имеет. «Нет уж, — ответила себе девушка, — не видать ему такой легкой добычи». Однако в глубине души она уже осознавала, какую именно участь готовит для нее похититель. И от этих мыслей ощущала холодок, пробегающий по спине. *** На пятый — по крайней мере, Феликс казалось, что он пятый — день она начала жить звуками снаружи. Кто-то кричал, и девушка тут же настораживалась. И, хотя разобрать слова было невозможно, звуки человеческой речи делали ее спокойней. В то же время в каюту откуда-то пробрались крысы. Будучи по природе крайне изворотливыми существами, эти зверьки держались в тени, и Феликс не могла их разглядеть. Но отчетливо слышала топот ножек и ощущала вонь помета, перебивавший ее собственные запахи. Осознав, что никто не собирается поддерживать в ее маленьких апартаментах порядок, девушка решилась взяться за дело сама. Она использовала в качестве туалета угол клетки: предварительно стелила туда много соломы, а потом выбрасывала ее как можно дальше. И все равно запах стоял крайне неприятный и особенно злил ее тем, что иногда будто начинал исчезать, когда сквозь щель к каюту дул приятный морской бриз. А потом снова появлялась вонь, напоминая Феликс о ее незавидном положении. Тем не менее, девушка не собиралась сдаваться. Слишком рано было впадать в уныние и поддаваться тому, что ломало других людей — отчаянию и скуке. Поэтому Феликс решила проводить дни с пользой. Она просыпалась, когда луч падал на левый угол клетки, выпивала немного запасенной во фляге воды и начинала делать упражнения. Клетка не позволяла встать, но Феликс разминала шею и руки, потом качала пресс и отжималась. Особое внимание она уделяла ногам, поскольку те быстро теряли форму. Она сгибала и разгибала их и давила на прутья клетки до тех пор, пока луч не пересекал ту и не начинал падать на свободную часть пола. Если корабль менял курс и Феликс теряла прежние ориентиры, она опиралась на интуицию, но непременно долго выполняла тренировки. Потом был обед, который девушка тщательно проверяла на наличие лириума. И хотя Бранкзенфорд больше ни разу не подал ей отравленную еду, страж не теряла бдительности. После обеда она приводила себя в порядок так, как только могла. Из-за жары тело покрывал пот, и Феликс устраивала себе, хоть и жалкое, но подобие ванны. Она снимала одежду, перебрасывала ее через прутья и долго натиралась размятой сухой соломой, которая после тщательной обработки начала напоминать губку. Конечно, полноценной ванны это не заменяло, но позволяло избавиться хотя бы от слоя грязи, который непременно норовил налипнуть на кожу. Потом Феликс чистила соломой зубы, расчесывалась, хоть и только пальцами, тщательно вычищала одежду и снова одевалась. Вечером повторяла упражнения, но к ним добавлялись чтения вслух знакомых поэтов, чтобы не забыть речь и — самое главное — культуру. На шестой день вечером вместо ожидаемого девушкой желтокожего раба явился Бранкзенфорд. — Как вам нравится новые покои, мисс Кусланд? — спросил он, стараясь изучить состояние девушки. Его лицо слегка поморщилось от неприятного запаха. — Прислуга молчаливая, — ответила она, сделав вид, что спала. На самом деле девушка только что закончила отжимания, — хорошо, что мне поменяли официанта. Что приготовили на этот раз? Жареного кролика? Рыбу в остром соусе? Может быть, заморскую икру? Ах, нет, мой любимый кусок черт-знает-какого-мяса. Прелесть. Просто прелесть. — На этот раз без ужина, — сказал Бранкзенфорд, — ты получишь ужин только тогда, когда сделаешь нужное мне. — И что же нужно? — усмехнулась Феликс. Бранкзенфорд улыбнулся и вышел. Девушка отодвинула в сторону солому и изголовья и заглянула в мешок. Она предполагала, что ее похититель вскоре начнет давление по всем фронтам. И одним из них будет попытка заморить пленницу голодом. Поэтому девушка старалась экономить еду, но даже так у нее сохранились только две корки хлеба и полкуска мяса, которое вот-вот готово было стухнуть. Такой пищи хватило бы на день, максимум на два. Воды — на трое суток. Потом начнется настоящая игра на выживание. Это означала и то, что количество упражнений придется снизить, а силы экономить. Но и не исключить совсем, чтобы не потерять форму и не лишить себя единственного шанса на побег. Феликс сделала несколько движений ногами, рассказала наизусть двенадцатый стих песни света и, повернувшись на живот, уснула. *** Зевран не видел снов. Только что-то голубое, витающее перед глазами. Никогда в своей жизни он не видел снов. Не знал о их существовании. Не знал ничего, кроме лириума и властного голоса, который давал лириум за выполнение команд. Зевран не видел снов, но все, что было перед ним — было не настоящим. Просто картинки, которые появлялись, мелькали и растворялись в наркотической опьянении чарующей голубой жидкости. Раз. Два. Три. С каждой выпитой дозой жить становилось легче. Исчезало странное чувство на дне сознания. Неопознанное, но крайне неприятное и болезненное чувство. Зевран не мог понять. Не мог распознать. Но знал, что оно приходит откуда-то издалека. Из совершенно другой жизни. Знал всей сущностью, что должен забыть его и что только лириум — голубой бог — может помочь. И только властный голос хозяина может дать ему этого бога. Зевран помнил, как тяжело было без лириума. Когда эльф поступал плохо и голос злился на него, он переставал давать голубого бога, и странное чувство просыпалось с новой силой. Оно стучало где-то в районе затылка и одновременно драло в груди и животе. Зевран не видел снов, но в те дни сквозь голубую пленку проступал неясный женский силуэт. А голос хозяина перебивал женским голос, но слова были не различимы за стучащим и хрустящим звуком. Лириум. Лириум! Зевран желал только лириума. Он хотел его тогда и хотел сейчас, когда что-то в глубине сознания застучало снова. На этот раз еще сильнее и острее, чем прежде. Что-то в этой женщине было… нет волосы были светлыми… нет была другая одежда. Другое лицо. Другое все. Не было. Не было. Ничего не было. Ничего не могло быть. Лириум. Лириум! — Ты хочешь лириума? — Да, хозяин. — Ты хочешь увеличить дозу, верно? — Да, хозяин. Да, пожалуйста, пожалуйста, хозяин. Нужен голубой бог. Все что угодно за голубого бога. Пожалуйста. Пожалуйста. — Ты не забудешь, как надо служить мне? — Нет, хозяин. Помнить. Помнить только это. Все, что угодно за голубого бога. Помнить. Только это и ничего больше. Другие волосы. Другое лицо. Нужен лириум. Помнить. Забыть. Что помнить? — Зевран! Ты помнишь, как служить мне? — Да, хозяин. — Тогда служи. А если забудешь, я больше не дам тебе лириума. Эльф торопливо налил вино и подал его господину, пока тот сидел в кресле, потом снял с него сапоги (при взгляде на них что-то мелькнуло в сознании неуловимой вспышкой и исчезло) и убрал в угол. Когда Бранкзенфорд допил вино, эльф помог ему переодеться, расстелил постель и, дождавшись, когда господин ляжет спать, улегся подобно псу у его кровати. Зевран снова не видел снов.