Слезы и воздержание

Дин свалился на мягко пружинящую постель едва ли не с налета, стремясь заснуть как можно скорее. Он, по устоявшейся за последние несколько месяцев привычке, предугадывал сюжет грядущего сна: какое-нибудь незнакомое ему место, от пронзительной гармоничной красоты которого захватит дух, и рядом или позади, будто незримо, будет Кассиэль. Ангел планомерно, безвозвратно терял крылья – утратил способность исцелять, перемещаться в мгновение ока, осязать присутствие тварей. Благодать его, лишившись поддержки Чертогов, иссякала. Оставалась лишь их маленькая интимная тайна – великолепные видения. Дин словно обитал в двух мирах – наяву и в ночных грёзах, даримых ему его обессиленным хранителем. Кассиэль, не жалея себя, поддерживал его в тяжелейший час: кольца всадников в руках старшего Винчестера. И без того измученному охотнику предстояло решить, сумеет ли он, сошедший ради брата в ад, отпустить туда же своего ненаглядного Сэмми. И Кассиэль, ныне нуждающийся в отдыхе и пище, старался утешить мятежный рассудок подопечного, помогая ему совершить правильный поступок. Бесконечный, мудрый, седой океан, достигающий трех сторон горизонта. Дин, не понимая причин, почему-то наверняка знал, что узрит именно темно-синие воды и высокое, затянутое пеленой свинцовых облаков небо, единственные неизменные ипостаси в их суетном бренном мире. Охотник сел на песок и принялся ждать, глиссируя взглядом по вздымающемуся прибою. Он придет. Кассиэль обязательно придет, его присутствие – аксиома и константа во всех четырех измерениях. «Кассиэль»… Тяжелое, непривычное для человеческого произношения имя, сократившееся со временем до первого слога, лишь днем неудобное и патетичное. В мечтательной уединенности Дин всегда обращался к ангелу – «Кассиэль». Полное звучание услаждало сердце подобно идеальной, шедевральной симфонии. Пробуждаясь, Дин часто очень тихо произносил его нараспев: «Кас-си-эль». Океан волновался – суровый прилив стремительно выплескивал на единственный берег клубы пены. Холодные бесстрастные волны ныне переливаются от оттенка маренго до ультрамарина и сизого. Смешиваясь в колер берлинской лазури – единственный тон, максимально точно отражающий цвет радужки того, кого Дин терпеливо и уверенно ждет. Винчестер видел Джеймса Новака – его глаза красивы, но не отражают и сотой доли той мощи и вдохновенного величия, что сияют в глубине обволакивающей сини ангела, называющего утомленного бытностью охотника Назначенным. Парень и представления не имел, что это слово значит, но ощущал инстинктивно, что Кассиэль вкладывает в него глубокий, сакральный, почти священный смысл… Океан волновался – словно в точности отражал состояние души беспечного наблюдателя. Шумел, хлестал щеки Дина соленым южным бризом. Обостренный тревогой до чуткости слух Дина уловил вкрадчивый шелест шагов по пляжу, но охотник не стал оборачиваться – только улыбнулся. — Ты ждал меня, — с отчетливо заметным удовольствием утвердил мелодично-глубокий тенор за спиной. Дин не желал подниматься. Где-то в солнечном сплетении раскаленным прутом провернулась горчащая ленца, уговаривающая его прикрыть веки. Ощутить, как на правое плечо опустится сильная кисть, подбадривающе сожмет, примет на себя весомую часть пригибающих к земле забот. Дин мечтал наслаждаться касаниями шутливого ветра с юга, ароматами моря и нектара, осязать мягкость бежевого молескина и любоваться завораживающим видом, что Кассиэль показывал ему из ночи в ночь. Растворяться в заемном тепле, что ангел щедро вливал в его опустошенную душу. Преисполняться покоя и надежды. Но сейчас – важный миг. Возможно, их последний общий миг. И потому Дин решительно встал, небрежно стряхнув с ладоней крошки песка. — Я всегда жду тебя, — тихо проронил он. — А ты всегда приходишь. — Не могу не прийти, — Кассиэль в смущении отвел взор. — Я чувствую, что нужен тебе. — Поговори со мной, — попросил Винчестер. — Или хотя бы просто выслушай. — Конечно. — Знаешь, у меня никогда не были ничего стоящего. Лично у меня, забыв о Сэме или охоте – никогда, — парень на минутку замолчал, тщательно взвешивая то, что вот-вот собирался сказать. — Полагал, что меня сложно удивить пустотой, но… Когда считал, что ты погиб, я в полной мере осознал насколько ошибался. Мне казалось, что вокруг сплошной беспросветный мрак. С трудом ходил, спал, сражался. Даже… — охотник осекся и перевел взгляд на Кассиэля. Сплелся с ним в визуальном контакте, растушевывал зелень на лазури. — Даже ад не страшит меня так сильно, как мысль о том, что я потеряю тебя. — Дин, ты… — попытался перебить ангел, но Дин накрыл коралловые, вечно обветренные губы двумя пальцами. — Позволь закончить, — и хранитель кивнул. — Признаю, что не загадываю на послезавтра. И признаю, что мне не по себе, в конце концов – я впервые увлечен так серьёзно, что наступаю на собственные пунктики. Но в сравнении с перспективой сдохнуть, не сказав тебе единственно важного, мои предрассудки, да и многие принципы теряют всякий смысл, — парень хмыкнул и потер лоб, покрытый легкой испариной от волнения. — Если такова цена нашей встречи – я согласен вновь спуститься в ад. На века. На тысячелетия, — медленно произнес он и сам поразился, как искренен. Он не впадал в пафос и не приукрашивал – выражал только правду, то, что мыслит – не больше и не меньше. Дин втянул в легкие свежесть океанического ветра и вымолвил сквозь застенчивую полуулыбку: — Я, кажется, влюблён в тебя. — Назначенный… — после долгой паузы ответил Кассиэль. — Ты не понимаешь – того, чей сияющий образ ты запечатлел, покидая геенну, нет. Я больше не ангел, а твои чувства – не для меня… — Глупости! — гневно перебил охотник. Рассердился и отступил на шаг назад, стиснул кисти в кулаки. Дышал часто и сорванно, на секунду задумавшись, правильно ли поступает. Возможно, ему мнится взаимность… но уже наплевать. Какая разница, разделяет ли Кассиэль его привязанность? Он счел, что никакой, ибо колебаться критически поздно – он принял себя и принял то, что испытывает, невзирая на рамки и границы. — Не понимаешь ты, — мягче добавил он. — Сомневаешься в чем-то, знаю. Как знаю о тебе всё, ангел четверга. Ты так величественен и светел, что изумляюсь порой, как ты снизошел ко мне. Я никогда не увижу твои восемь пар крыльев и никогда не посмотрю в твои шестнадцать глаз, но… — Дин усмехнулся. — Удивлен. А я только запомнил то, о чем ты когда-то на взводе проболтался, — объяснил он, заметив, как Кас настороженно свел брови. — Для меня твое падение – ничто, кроме шанса быть с тобой. И твои сумасшедшие братья могут налепить на тебя любой ярлык – падший, отступник, предатель – мне до них дела нет. Ты – мой ангел. Смотри, — парень упал на колени. — Я готов тебе молиться. Пусть и павший, но сохранивший невинную неискушенность в эмоциях ангел замер, практически оцепенел в ошеломлении. Муторное замешательство накатывало на его целомудренный разум, просачивалось в нейроны, отнимало здравомыслие. В груди Кассиэля вился и неистовствовал шторм, внушая впечатление тягостной легкости. Казалось, ангел сейчас истает, рассыплется сияющими искрами по вселенной. Стылая боль сверлила виски. Щипало веки, выбивая чистую слезу. Кассиэля охватывали противоречивые желания: рассмеяться и разрыдаться, покинуть вечный берег великого океана, оставить человека, мужчину, воина, ввергшего его в карусель смятения, и слиться с ним воедино, переплестись тесно и неотрывно, врасти в него собой, стать частью его души. Он взмахнул ресницами и залился пунцовым румянцем. Вдруг обнаружил, что с трудом владеет в нервозности дрожащим каждой клеточкой весселем. И он шагнул к нему – стоящему перед ним, как перед Богом, в благоговейном ожидании вердикта. Несмело уложил ладонь на светловолосую макушку, скользнул к затылку. К шее. Ангел опустился на колени напротив подопечного. Ловил взор цвета палой зелени, провел по веснушчатой переносице кончиками прохладных трепещущих пальцев. — Мне страшно, и я не понимаю, почему, — шепнул он. — Я ничего не смыслю в человеческой любви, — подушечки очертили высокий лоб, низошли к челюсти. — Даже наблюдая из Чертогов своими хвалеными шестнадцатью глазами, никогда не мог постичь её сути. — Я не стану тянуть тебя в свой порочный мирок, Кас, — пообещал Винчестер, хотя и не представлял пока в полной мере, что обещает и как собирается блюсти данное слово. Абсолютно точно намеревался постараться. — Достаточно и того, что уже между нами есть. Ты являешься ко мне во снах, показывая уголки планеты, которых мне никогда без тебя не увидеть. Ты рядом, и вряд ли мне просить еще о чем-то. Просто… — охотник нахмурился и опустил голову. — Я человек, мне свойственно требовать подтверждений и доказательств. Уверенности, что… нужен тебе, как ты нужен мне. И для того, чтобы тебе было комфортно со мной, я готов на что угодно. — Чего я бы однозначно не хотел… — робко улыбнулся ангел и дотронулся до щеки, заросшей короткой жестковатой, с проблесками рыжинки щетиной. — Так это того, чтобы ради меня ты пытался изменить свою сущность. — Думаю, в противном случае моя сущность запятнает твои крылья низменными порывами, — иронично протянул Дин, изогнув бровь. — Мне уже безразлично, что станет с моими крыльями, — в тон ему ответил Кассиэль. Дин прыснул. Задорно, дерзко, свободно, как в далёком мимолетном детстве. Всё хорошо… в действительности, без преувеличения, всё замечательно. Воцарилась звонкая тишина, окружившая их, счастливых кратким зыбким счастьем, моментом необратимости. Прохладное, родное до одури прикосновение к ключице. Лазоревая радужка, поблескивающая трогательной влагой. И их первый, нерешительный, сладостно-пьянящий поцелуй. Губы, перемешивающие жар сердец и свежесть девственной благодати. Дин обвил возлюбленного левой рукой вокруг талии, сминая потрепанный плащ. Правой ерошил черные, как смоль, пряди. Упивался новой головокружительной утехой, волшебнее и чувственнее чем всё, что когда-либо испытывал. Он улыбнулся, когда чуть отклонился назад, и Кассиэль подался за ним, упрашивая не останавливаться. Он застыл, в восторженной неге выпив неподдельно-томный, воистину ангельский полустон. Дин лишь целовал: описывал кончиком языка контур сочных полных губ, чуть прикусывал их, впитывая нежность карамели… Но столь простая для искушенного и опытного по части постельных забав охотника ласка резко перечеркнула любую из его прежних побед своей искренностью. Кас – не победа для него. Кас – его самое масштабное и грандиозное поражение, уникальное тем, что он капитулировал с ликованием. Он дарил себя ангелу без остатка, не оглядываясь ни на стереотипы, ни на условности. Сдавал рубеж за рубежом за выдох, благоухающий жасмином, фиалками, барбарисом и еще чем-то хмельным. Складывал оружие за опасливые объятия. Мраморно-светлые скулы алеют нескромной застенчивостью. Да, всё великолепно… — Дин, проснись! — над ухом каркнул Бобби, в унисон скрипу инвалидной коляски. — Поднимайся, балбес, демоны ждать не будут. Охотник распахнул веки и резко выпрыгнул из постели. Оттер уголок пылающих губ тыльной стороной ладони – на них еще оставался привкус долгожданного поцелуя. Он собирался быстро, сегодня чертовски важный день – сейчас они поедут за парочкой демонов, чтобы Сэмми мог накачаться кровью под завязку, а там в Детройт, прямёхонько в лапы Люцифера. У них не оставалось выбора, кроме как рискнуть воплотить в реальность коварный план Гавриила – загнать дьявола обратно в его клетку. План – отстой, но другого нет. На выходе выяснилось, что Роберт снова в строю – Кроули великодушно внес в контракт некоторые поправки… Дальше события мелькали, как калейдоскоп. Вот они осушили падших, сливая пахнущую серой киноварь в канистры. Вот подъехали к зданию, в котором, согласно метеосводке, засел Сатана. Вот Сэм, глядя на старшего затравленными глазами, тихо умоляет: «Не смотри». Дин отвернулся, конечно, ни к чему ему, действительно, такое видеть, а младший за его спиной алчно глотал персональный Red Bull. Вот Светоносный отступник с сарказмом встретил свой незаменимый вессель, одобрительно хмыкнув, когда Сэм уничтожил демонов силой мысли. И набатным грохотом по ушам звучало дьявольское: — Да. Нет, ничего не вышло. Люцифер моментально завладел телом и сознанием Сэма и исчез, предварительно сперев такими трудами полученные ключи от темницы. Дин очнулся, понимая, что брата он, скорее всего, уже потерял, да и партию свою проиграл вчистую, но отчаяться больше, чем был, не сумел. В конце концов, гарантий на то, что Сэмми справится с Люцифером, им никто не давал, а поэтому Дин еще вчера на крайний случай приготовил запасную дверь. Как ни крути, у них с Сэмом крепкая связь, никто не знал младшего так, как знал его старший, решивший, что будет бороться до последнего, пока не погибнет. Люциферу придется его убить, чтобы заставить отступиться. С такими мыслями охотник и заявился к Чаку, пророку, единственному человеку, способному подсказать ему, где произойдет «финальная встреча чемпионов». О том, что можно дать Михаилу согласие, он даже не вспомнил – слишком гордый. Да и поздно: архангел нашел себе замену строптивому Винчестеру – сводного брата Дина и Сэма, Адама Миллигана. Какая ирония, не правда ли? Обоих братьев у него отняли посланники Небесные… Программу выступления разработали вместе с Сингером и Кассиэлем. Ничего особенного: ввалиться на кладбище Сталл, штат Канзас, и, ненадолго обезоружив Михаила, попытаться достучаться до Сэма. В любом случае, Армагеддон разнесет североамериканский континент, прятаться не имеет смысла. Уж лучше сдохнуть рядом с братом, чем в бесплодных попытках сбежать. Бобби, естественно, ворчал, что их затея – чистой воды самоубийство, но отказаться и не подумал. Кассиэль, за исключением каких-нибудь малозначащих мелочей, помалкивал, ибо его судьба решилась ночью, и жизнь его отныне тесно переплетена с жизнью Дина. И, несмотря на то, что от слов «любовь» и «завтра» у него в груди сворачивался кровоточащий комок, он не отходил от подопечного ни на шаг, за что тот был ему безмерно благодарен. К вечеру, когда троица добралась до Лоуренса и приготовления к заведомо бесполезной драке закончились, мужчины собрались вокруг стола, чтобы благополучно напиться, благо, алкоголя они набрали еще в Детройте. — Ну что, идиоты, — выдал Сингер и обвел друзей насмешливым взглядом. — Уверен, чего и как там завтра ни сложится, на адской сковородке мы однозначно свидимся. — Однозначно, — кивнул Винчестер. Он не унывал – не в его характере ныть и жаловаться. Да и к чёртовой матери уныние и депрессию. Сегодня он, вполне вероятно, в последний раз поднимает с другом и возлюбленным стакан относительно неплохого виски. Портить себе вечер тоскливыми вздохами – неумно. Рядом с ним названый отец и его хранитель, вобравший в свой облик все то, чего Дин десятилетиями был лишен. Так что хрен с ней, со смертью. Даже если он завтра сдохнет от руки Сэма – наплевать. Но нынешним вечером он может с полным правом насладиться поцелуем со вкусом карамельной патоки и радоваться взаимности, как сопливая девчонка-тинейджер. Ангел браво влил в горло предложенную порцию алкоголя, слегка поперхнулся. «Что приятного находят Дин и Роберт в столь едком напитке?» – наивно подумал он, что нестранно. В последний раз, напиваясь, он еще обладал мощью благодати и не в полной мере ощущал как жгучий вкус спиртного, так и его хмельное воздействие. Еще через пару стопок принятый виски растекся по артериям, проник в каждую молекулу, словно лишая её веса, раскрасил мир яркими веселыми красками – и ангел с кристальной четкостью уяснил, почему его нареченный не расстается с бутылкой в трудные минуты. Вкинув в желудок еще три или четыре дринка, он заметил, как невесомое полчаса назад тело подчиняется с неохотой, конечности стали ватными, а веки потяжелели. Клонило в сон. И Кассиэль, ни минуты не сомневаясь, устроился на пол, рядом с ногами Дина, и уложил голову ему на колено. Почувствовал, как макушки коснулись теплые пальцы, перебирали темные гладкие волосы. Под нехитрую ласку он немедленно вырубился и не видел вытянувшегося от изумления лица Сингера. — Гм… Дин? — немолодой охотник, внезапно ощутивший себя катастрофически лишним, переводил ошарашенный взгляд с друга на ангела и обратно. — Я… эээ… всё правильно понимаю? — Ага, — коротко, беспечным тоном ответил Винчестер и, замахнув еще виски, зажмурился. — И давно ты по «васильковой» части? — с легким ироничным неодобрением поинтересовался Сингер. — Заткнись, Бобби, — ровно, но с отчетливыми угрожающими нотками в вибрирующем баритоне огрызнулся Дин. — Плевал я на то, что ты о нас думаешь. — Тихо-тихо, сынок! — Сингер вскинул ладони в примирительном жесте. — Не ершись. Просто… я чутка не ожидал тебя с мужиком застать, знаешь ли. — Не пытайся смотреть на него, как на мужчину или женщину. Он бесполый, — парень не приверженец бесед по душам, но он немного захмелел и у него развязался язык. К тому же, Бобби – не кто-нибудь, он очень дорог Дину. И Дин желал бы, чтобы он понял их отношения с Кассиэлем, а если и не понял, то хотя бы принял. — Бери выше. Может, я завтра откинусь. Может, мы все откинемся. И… — Винчестер нахмурился. — Времени в целку играть у меня нет. Рассуждать, как плохо то, что он не баба, и хвататься за своё долбаное гетеро. Я не вижу его вессель. Я вижу только то, что под оболочкой. Попытайся… не судить меня, — негромко попросил он. — А если не сумеешь, то смирись с тем, что это – не твое дело. — Хм… — Сингер замолчал, переваривая услышанное. Задумался, глотнул из стакана. — У вас всё серьезно, что ли? — Даже слишком, старик. Даже слишком. На том тема и закрылась. Бобби больше не задавал вопросов. Его, конечно, не перестало нервно подбрасывать зрелище ладони Дина, нежно треплющей черные пряди безмятежно спящего бывшего ангела, но он старательно делал вид, что не обращает внимания. После поохает и поудивляется. Нет, судить Винчестера он не собирался, в конце концов у их… нестандартных отношений есть свои плюсы. Так что седовласый охотник поправил кепку и приказал себе не пялиться на милующихся «голубков». Разошлись они далеко за полночь. Бобби пошел к себе в номер, Дин потормошил спавшего возлюбленного, но разбудить не смог и решил отнести его на руках. Получилось не особенно романтично и красиво, если по совести. Видимо, что-то от ангела в Кассиэле еще оставалось, потому что весил он отнюдь не семьдесят пять килограммов. Благо, спальня совсем рядом, а потому трепыхаться ему долго не пришлось. Кое-как свалив бессильный кулек на жалобно взвизгнувший матрац, парень снял с Каса плащ, развязал дурацкий узкий галстук, расстегнул пряжку ремня на брюках – исключительно для того, чтобы тому спать было удобно – и собрался лечь на соседнюю кровать, как вдруг его запястье обхватили сильные пальцы. — Не уходи, — вяло пролепетал Кас. — Хорошо, — охотник улыбнулся. Устроился рядом, чувствуя, как ангел прильнул к нему всем телом и крепко, рискуя задушить, обнял. — Я очень тебя люблю, — выдохнул ангел сквозь сон. Дин засыпал. На его груди покоилась темноволосая голова, ключицу опаляло ароматным, с нотами виски и цветов дыханием. Дин засыпал, понимая, что даже если завтра он погибнет, он погибнет абсолютно счастливым. И наступил рассвет. И Кассиэль вновь пожертвовал собой – швырнул в Михаила «антиангельский коктейль Молотова», бутылку, наполненную святым маслом, обмотанную горящей тряпкой. Мятежный архангел легким щелчком пальцев буквально взорвал Кассиэля в мириады кровавых ошметков, наверняка догадываясь, что одним выстрелом убивает двоих. Бобби Сингер стал следующим – Люцифер свернул ему шею, когда старик в бесплодной попытке защитить Дина принялся стрелять в него из кольта. И Дин остался наедине с взбешенным, принявшим облик его ненаглядного Сэмми Сатаной, решавшим убивать назойливую лысую мартышку медленно и невероятно мучительно, дробя лицо в месиво кулаками, похожими на металлургический пресс. Дин вожделел думать о физических страданиях. Он искренне впитывал каждый удар, вылавливая вопль ополоумевших нервных окончаний, но не сумел сосредоточиться на боли, потому что отвлекался на изрезанное, вспоротое, раздавленное сердце. Смерть Бобби, которого Дин чтил без преувеличения как отца. Озверевший, попавший под полный контроль дьявола брат. Но главное – Кассиэль. Его светлый ангел. Его возлюбленный… Самый чистый, яркий, величественный! Глаза цвета стылой морской волны… И Дин бесстрастно и невозмутимо отсчитывая про себя хруст крошащихся костей, просто повторял: — Я с тобой, Сэмми. Не бойся, я с тобой. Он жаждал умереть. Сэм справился, когда конец казался неминуемым. Замер, недоверчиво созерцая искалеченного брата, опомнился. Торопливо достал из кармана ключ и прочел зазубренное наизусть заклинание, глядя, как перед ним разверзается огромный провал, ведущий в ледяную клетку взбунтовавшегося Люцифера. Сэм в страхе судорожно глотал воздух, желая набраться решимости перед падением – кто знает, что его ждет там… В Дине выла, билась и протестовала душа. Он, черт возьми, обязался защищать Сэмми, беречь его любой ценой. Он любил его, как только мог любить старший брат младшего, но отсутствие выбора заставляло Дина смотреть. Хотя бы взглядом провожать Сэма, раскинувшего руки, летящего в бездну вместе с Михаилом, вернувшимся ради того, чтобы помешать сумасшедшей затее людей, не желавших сдаваться без боя. Они упали. Дин остался наедине с собой и лишь раскаленные докрасна кольца всадников неопровержимо свидетельствовали, насколько он одинок. Сложив растерзанные в тщетных стараниях отбиваться руки, избитый, покрытый застывающим алым и сломленный, он стоял, роняя невольные слезы, на коленях над клеткой, скрывающей от него его единственного родного человека. С трудом сдерживаясь, чтобы в голос, как в детстве не разрыдаться. Естественно, что он счел тихие вкрадчивые шаги за спиной не более чем галлюцинацией. Как и гордо, с печально-удовлетворенной улыбкой возвышающегося над ним Кассиэля. Тонкие музыкальные пальцы, прохладу которых Дин не надеялся когда-либо осязать, коснулись его лба, вкладывая в тактильный контакт благодать. С гнусным треском исковерканные кости срастались и вставали на место. Исцелялась распухшая и изорванная плоть. Винчестер не верил в чудеса, но ныне до воя хотел верить, и потому спросил: — Кас… Ты – Бог? — Хороший комплимент, — негромко ответил ангел и свел брови. — Но нет, Дин. Похоже, он вновь вернул меня, и в гораздо лучшей форме, — он приблизился к трупу Бобби Сингера и, гневно покривившись, приложил ладонь к груди павшего друга – старик тут же распахнул веки и в недоумении уставился на Каса. А тот уже вернулся к ошарашенному, разбитому подопечному. — Для тебя. Дин ни на что не был способен – слишком утомлен, слишком измучен, слишком избит утратой. Он только до боли в связках, до удушья, до трещащих ребер обнял своего возлюбленного. Уткнулся лбом в его плечо, смачивая бежевый молескин плаща соленой влагой. Не стесняясь никого – ни надгробий, ни ошеломленно вышагивающего вокруг авто Сингера, в безумии что-то шептал. Припал исступленным поцелуем к вечно обветренным губам, почти теряя сознание от вкуса карамели.