Слезы и воздержание

— Что такое, Дин? — в посипывающем от возраста, вечных простуд и виски голосе немолодого охотника – беспокойство и тревога за близкого друга. — Просто сделай, как я прошу. Меня ни для кого нет. Ни для кого, — подчеркнул собеседник. — Хорошо, — в замешательстве ответил Сингер. — Береги себя, — добавил он на прощанье, но с той стороны его уже не услышали: парень бросил трубку, как только получил обещание никому не сообщать место его нахождения. Мужчина с видимым раздражением швырнул трубку на допотопный телефонный аппарат и покачал головой. Роберт не мог взять в толк. Буквально несколько дней назад Дин сидел перед ним в кресле в потрепанном номере невзрачного мотеля Лоуренса, штат Канзас, ласково перебирая смоляные пряди устроившегося у него в ногах ангела, и с шокирующей откровенностью подписывался под настолько глобальным понятием, как любовь. Для Бобби новые грани «взаимоотношений» Дина и Кассиэля, конечно, поворот более чем неожиданный – как пыльным мешком из-за угла – но Дин, невзирая на весьма тяжелый период, выглядел счастливым. Уверенным в каждой секунде происходящего. Парень в бесстрашной безмятежности созерцал оторопелого друга и с угрозой потребовал заткнуться, когда старик проявил некоторое неодобрение. Теперь Сингер слышал загнанного, истерзанного, измученного человека, желающего забиться в самую дальнюю и глубокую нору и там сдохнуть. Бобби терялся в догадках. Он знал Дина, как свои пять пальцев. Знал, что тот, редкостный кобель и казанова, не способен, тем не менее, на ложь в такой тонкой и шаткой области, как сердечная привязанность. Дин – идиот, несомненно, но никогда никому ничего не обещал и никогда ни к кому не испытывал серьёзных чувств, а потому шёл по бытности без багажа неудачных романов. Дин страдал. Боль его утраты безутешна – гибель Сэма, к которому брат относился с несколько патологичной заботой, без преувеличения невыносима, но исцелить его изрезанную в кровавые лохмотья душу сумеет лишь воистину близкое существо. Ангел в его случае. Бобби отчасти сердился, не находя ответа на простой вопрос: почему Винчестер-старший… единственный, из оставшихся в живых Винчестер решил поиграть со всеми, включая Кассиэля, в прятки. Да, старик дал ему слово и намеревался его сдержать, но осуждать Дина за его нелепое бегство ему ничего не мешало. — Чего ж ты, сынок, творишь-то? — пробормотал Роберт в пустоту. А Дин Винчестер, в то время, пока его названый отец силился разобраться в хитросплетениях его психоза, тривиально пил. Пил беспощадно, неистово, суицидально. Пил, пытаясь накачаться столь безнадежно, чтобы сломать реакционный механизм долбаного мыслительного процесса, упрямо сводящего любое увиденное или услышанное к двум аксиомам: потере Сэма и Кассиэлю. Он вливал в себя спиртное без счета, мечтая, чтобы кластеры мозга, содержащие данные об этих двоих индивидуумах, стерлись. Умерли, переполнившись токсином. Дин просыпался в прокуренной комнате мотеля где-то на Аляске, среди пустой тары, поднимался и радовался тому факту, что похмелье, пожалуй, самое сильное и беспощадное за тридцать лет, не позволяет ему отвлекаться ни на что, кроме раскалывающей череп пытки. Кое-как разлепив покрасневшие и воспалившиеся веки трясущимися пальцами, он поднимался и, покачиваясь, шел в ближайший маркет, где затаривался пятью-шестью бутылками самого мерзкого и крепкого пойла, какое только мог найти. Полз обратно в провонявший угаром и табачным дымом номер. Бывало, что приняв привычную дозу, он чувствовал, что до сих пор мыслит, осознает и помнит. На автопилоте добирался до ближайшего круглосуточного магазинчика и брал еще, порой выпивая купленное прямо из горла у входа. Он не опасался проблем с законом, не опасался сдохнуть от инсульта или отравления, не опасался попасть под нож какого-нибудь навзничь перекрытого урода. Он пил в барах со случайными знакомыми, в заваленными отходами и мусором подворотнях, с проститутками, не боясь, что очередная из них подсыплет в его стакан какое-нибудь дерьмо. Он собирал по самым отвратительным углам самую гнусную грязь, пытаясь заменить еще более худшим злом то, что с ним случилось, но на излете одурманенного осмысления с едким сарказмом понимал, что хуже, чем было – вряд ли когда-нибудь будет. Понимал, что бесплодно утешает искалеченную душу. Он редко мылся, почти не ел, ни с кем не общался. Только время от времени из его берлоги, сотрясая стены крошечной гостиницы, раздавался тяжелый, гнетущий вопль. Как вой волка, потерявшего стаю. Волка, бьющегося в пароксизме катастрофичной казни. Он хотел умереть – настолько сильно его пригибало к полу, к земле ощущением полного и безраздельного одиночества. Он самостоятельно обрекал себя на хладное забвение, принимая грёбаную безвыходность. Иногда он, как зверь, бросался на стены от иссушающей тоски. Испуганно вспарывал чувственные губы до киновари, страшась невольно произнести напевное, древнее имя. Он с точностью знал – тот кого он так панически боится позвать, услышит его и на краю огромной Вселенной. Он с точностью знал – тот, кого он так отчаянно призывает, не придет к нему, ибо томится в клетке под толщей земли… Сияющая упоенной дерзостью и отвагой малахитовая радужка выцвела и поблекла. Волк испускал дух медленно, бился в ужасающей, вскрывающей вены агонии. — Сэээээм! — надрывно рвалось из-за стен и катилось эхом по коридору. Горничные старательно обходили дверь с табличкой «7». Постоялец щедро заплатил вперед и потребовал, чтобы к нему никто не совал носа. Странный, даже подозрительный тип: красивый, молодой, обаятельный мужчина. Но окутанный скорбью и горем так плотно, что, казалось, заперт в сером коконе траура. Никто из местных не в курсе, по кому он столь безутешно сокрушается, ясно лишь – по кому-то очень близкому, что явственно снижало шансы городских красоток. Конечно, на него положили глаз в первый же день, как необычный блондин появился в насыщенном на туристов Джуно. Любая из местных чаровниц прыгнула бы в его постель по первому зову – разве что стоило бы его отрезвить и отмыть… но мужчина, на челе которого отчетливо заметен отпечаток лишений и пролитой крови, не замечает дамочек. Он только пьет и иногда рыдающе всхлипывает ночами. Покидает номер исключительно для того, чтобы пустым взглядом найти направление к ближайшему маркету и набрать там виски. Две недели назад, въехав в городок, он бросил отличную машину – раритетную, года 65-67 Шеви-Импалу в прекраснейшем состоянии – в неположенном месте, аккурат под знаком. Естественно, авто отбуксировали эвакуатором, а владелец так и не спешит забрать её со штраф-стоянки. — Ненавижу вас, ублюдки пернатые! Ненавижу!.. — и проклятия, и отборные ругательства, и выскуленные стоны на грани помешательства. Широкоплечий, но основательно похудевший за истлевшие полмесяца жилец заранее и довольно жёстко предупредил, что за вмешательство легко способен пристрелить, если кому вдруг его денег станет мало. И к нему не лезли. Не беспокоили копов – в конце концов, не сезон на туристов, и взять наличность у загадочного гостя, потерпев его причуды, проще, чем устроить и ему, и себе проблем. Только горничные да пышнотелая дама – супруга владельца мотеля – вздрагивали, когда из-за двери с табличкой «7» доносились душераздирающие вопли, и перешептывались: «Жалко его, бедненький…» А Дин задыхается в гнетущей муторной пустоте. Он пьян в стельку, накачался до тошноты, балансирует на тончайшей грани между жизнью и смертью. И шатаясь из стороны в сторону, теряя сознание и вновь вскакивая в стылом вакууме, он ковыляет до продавленной, сбитой в комок постели и падает в неё, засыпая на лету. Но в последний миг перед забвением он испепеляет себя лютым презрением и яростью за то, что мутная мысль складывается в желанное, выворачивающее суставы имя. «Кассиэль». — Здравствуй, Роберт, — раздалось над ухом у погрузившегося в чтение немолодого охотника. Сингер тщательно, но пока тщетно изучал старинные трактаты о падении Люцифера, пытаясь выудить хоть слабенькую зацепку, что подсказала бы, как вытащить Сэма из геенны. Получалось пока не то, чтобы. Сингер отвлекся от фолианта и сложил руки на груди в замок, с амбивалентными чувствами разглядывая нависающего над ним посетителя. — Хэй, Кас… — поприветствовал он. — Рад тебе, дружище, — с несколько фальшивым радушием улыбнулся старик. Нет, он действительно рад визиту ангела, как ни крути, за минувший год они успели найти общий язык и, пожалуй, сдружиться, однако непроницаемое выражение лица воина небесного, как и поигрывающие на скулах агрессивные желваки недвусмысленно намекали Сингеру, что явился Кассиэль не для того, чтобы поболтать о погоде. Мужчина с трудом подавил желание судорожно сглотнуть. — Где он? — коротко поинтересовался Кас. — Понятия не имею, — пожал плечами Бобби. — Позвонил, сказал, что никого не хочет видеть. Избавился от старых sim-карт, сменил документы – один Бог знает, где он сейчас, — попытался соскочить он. — Бог не знает! — чуть повысил тон Кассиэль. — Никто не знает, где он, кроме тебя, — хищно прищурился он. — Ты забыл, — процедил ангел сквозь зубы и схватил друга за воротник. — Я не могу подробно читать твои мысли, но чётко осязаю, что ты мне лжёшь! — Отпусти, — потребовал старик. И ангел, искренне устыдившись своего безумного порыва, разжал кулак и отступил на шаг назад. Он силился успокоиться, но горький, невыносимо громкий, оглушающий плач души подопечного по-прежнему терзал его барабанные перепонки. Кассиэль склонился над охотником, приняв решение убить, но вытрясти из него правду – и сложно ли его судить? Он не ощущал покоя бесконечные недели. Он вымотан и ранен – глас возлюбленного преследует его в самых отдаленных точках континентов. Кас не сумел бы его найти: он сам начертал на ребрах Дина сигелы, скрывающие его от Чертогов. Кас не сумел бы вытянуть местоположение из памяти Сингера: он сам посоветовал и показал близким, какими талисманами прятать сознание от вмешательства иерархии. Он буйствовал, останавливался, впадал в неукротимый гнев, смирялся шепотом совести, корил себя… Впадал в кромсающую панику, тревожился за нареченного – если с ним что-нибудь случится, Кассиэль не переживет. Отец даровал Винчестерам пажити райские, но ныне, когда Апокалипсис потерпел крах, братья стали для Чертогов бесполезны, а сам Кассиэль – врагом не менее презираемым, чем Люцифер. При всей мощи, Кас не сможет воскресить Назначенного, его душу просто не выпустят сквозь врата. А Кассиэля – не впустят в рай… — Тебе не понять – я на грани, — произнес он, содрогаясь всем телом. — Слышу каждый миг, как душа его взывает ко мне, умоляет прийти. И тысячная доля не доступна твоему осмыслению, человек! Мой Назначенный избит, потерян и покинут. Я заставлю тебя узреть, как он умирает… Сухие прохладные ладони обхватили седовласую голову, пропуская через кожу и теменные кости священную, многие века назад предначертанную Создателем связь. С кончиков тонких музыкальных пальцев срывался пронзительно-истошный вопль, ввинчиваясь в поры, в нейроны, в атомы слишком старого для подобных испытаний мужчины. И он внемлил заунывному глиссандо струн расстроенной скрипки. Обиженному скулежу побитого голодного щенка. Бессмысленному рёву младенца, лишившегося матери. Навзрыд рыданиям жены, похоронившей мужа. Безнадежной песне невесты, оплакивающей погибшего жениха. Скорбному всхлипу влюбленного, утратившего кусок оголенного кровоточащего сердца. Звону разбивающейся о бессилие ненависти. Стенанию изнемогающего от смертельной раны солдата. Кличу изможденной возрастом старухи, мечтающей о смерти. Завываниям ветра, сметающего пламя хлипкого костра. Жалобному поскрипыванию весеннего снега под подошвами тяжелых сапог… Он впитывал призыв. Слушал. Слушал. Слушал! Утопал и захлёбывался чужими непролитыми слезами. Давился подкатывающимся к горлу комком. Замирал и бился выброшенной на берег рыбой. Растворялся в чане концентрированной серной апатии. — Хватит… — сипло взмолился охотник, и ангел немедленно отнял кисти. Он не садист. И он лучше чем кто-либо посвящен в то, что сейчас претерпел его единственный из оставшихся в живых друг. — Ты знаешь, — с затаенной печалью вымолвил Кассиэль. — Прости, догадываюсь, ты опустошен и раздавлен, — покаялся он. — Но я существую с его криками так давно, что вот-вот сойду с ума. Помоги мне, — в экспрессивном исступлении попросил ангел. — Да… — отрешенно проронил Бобби. Зажмурился, потер лоб и глаза, несильно нажимая на веки. — На Аляске он. В Джуно. Конкретных координат у меня нет, — он помотал головой, разгоняя слепящие вспышки. — Правда, нет, — повторил старик, но Кас и так верил. — Давай, пернатый, топай уже… Кассиэль уже переместился в самый северный и холодный штат Америки, когда Сингер что-то пытался сказать ему вслед. Истинная любовь эгоистична. Ангелу первостепенно важен Дин, а не лопотание ошеломленного герконом старика. Кас ступал по городку, внимательно изучая метки, что невольно оставил его нареченный. Вот тут Дин шел много дней назад, след словно припорошен чужими шагами, чужими эмоциями, чужой памятью, но страдание, что нёс в себе Назначенный, пульсировало по сию пору, спустя несколько недель – настолько неистово. Вот здесь он пролил чью-то кровь, разбивая стальными кулаками и яреющим гневом кожу, кости, суставы. Вот здесь он пролил свою кровь, не в силах обороняться в порыве осатанелого пьяного угара. Здесь… он силился освободиться от неизбывной ноши, поведав какой-то падшей женщине о так и не случившемся Апокалипсисе – а она, сложив несколько полученных от него купюр, слушала и поддакивала, не без основания считая его безумцем. Тут он пал на колени. Кричал имя брата, спустившегося в геенну огненную ради спасения неблагодарной планеты. «Почему он не призвал меня?» – лихорадочно думал ангел, замечая, что Дин страстно вожделел встречи, но уничтожал в себе даже крошечный порыв уронить с уст имя хранителя. Так, по отпечаткам черного отчаяния и тупой боли Кассиэль нашел мотель на окраине Джуно. На первый взгляд вполне приличное место, но ангел улавливал, сколько порока и лжи таится в якобы пристойных помещениях. Но отчетливее всего он улавливал поросшие мхом равнодушия, беспощадных пыток и ярости комнаты, где прочно обосновался его нареченный. От комнат несло ментальной плесенью и гнилью смерти, как от старой могилы. Он ощущал, как крики Дина ревербировали в хрупких стенах, наблюдал царапины и обломки ногтей, оставшиеся от патологических стараний охотника прогрызть себе лазейку в ад. Зрелище сие едкой кислотой опалило светлую сущность ангела, и проклял он множество очей своих за то, что они видели. — Здравствуй, Дин, — поприветствовал он прежде, чем мраморным изваянием застыть посреди неописуемого хаоса. Ангелы зрят иначе людей. Кассиэль не просто один из миллионов небесных воинов – создан Творцом престолом Бога. Престолы – средоточие ума, знаний и правды. Не зря Господь наделил их восемью парами глаз – чтобы они созерцали с нескольких ипостасей, оставаясь беспристрастными. И теперь Кассиэль, впитывая представшую картину сквозь зрение Джеймса Новака, исследовал её своим, сверхъестественным взором. И видел он возлюбленного, нареченного, Назначенного небом человека в столь опустившемся состоянии, что ненамного отличавшимся от обезьяны. Собственно, Кассиэль рьяно отрицал подобный унизительный для величайшего шедевра, сотворенного его Отцом эпитет, считая его оскорбительным. Однако то, что лежало на пропитавшейся потом, дымом, алым и разлитым алкоголем кровати, забывшись в невообразимом угаре, даже Кас счел именно обезьяной. Заросшей, неизвестно, когда последний раз принимавшей душ, забывшей настоящий облик лысой мартышкой. Хранитель знал, что его праведник дошел до такого не потому, что он не отличается от животного. Кас недоумевал, почему Дин, имея возможность поделиться скорбью и тоской с возлюбленным – охотник сам так назвал ангела! – ушел в горячечный запой, отрекшись от друзей и близких. Несомненно, пытаясь убить себя. Ангел не стал будить беспокойно спавшего пьяницу. Напротив он, очень по-человечески, отдернул шторы, распахнул окна, впустив в застывшую смрадом комнату свежий мороз Аляски, и вызвал одну из молодых барышень, числившихся при гостинице горничными. — Прибери здесь и поменяй постель. Я подниму его и стану на руках держать, пока ты не закончишь. Работай честно. И молча. Тогда не стану я наказывать тебя за то, что с похотью смотрела на него, — грозно пропел Кас, поднимая на руки ставшего почти невесомым Винчестера. Горничная, бормоча под нос что-то про умалишенных психопатов, оккупировавших их спокойный городок, принялась за наведение порядка. Занял её труд часа два с половиной, может, три. Действительно, выгрести всю грязь, что развел постоялец за чуть больше двух недель, оказалось весьма и весьма непросто. Пустую тару из-под дешёвого пойла выносили вдвоём в четыре приема – в каждом уголке, на каждой поверхности, под каждым предметом мебели обязательно валялась бутылка. Простыни и наволочки затерлись до темных сальных пятен, поэтому девушки их тут же сунули в мусорные пакеты, сменили пропахшие табаком подушки и матрац на новый, сверху застелив благоухающее стиркой белье. Кассиэль, державший Дина на руках – чем вызвавший косые взгляды персонала – дождавшись, пока в номере уберут, свалил, наконец, безучастное тело на кресло и кое-как сдёрнул с него шмотки, которые горничные немедленно утащили в прачечную. — Прислужница… — в замешательстве окликнул ангел пышногрудую брюнетку с чуть раскосыми глазами, что сразу выдавало её индейские корни. Дамочка обернулась, вскинув бровь. Кассиэль пару минут подбирал слова, соображая, как выразить ей то, чего он от неё хочет, не уязвляя достоинства. Он не смел манипулировать с внешним видом нареченного, а потому ему приходилось просить помощи. — Сей муж нуждается в омовении и бритие. Неведомо мне, как провести подобный ритуал. Горничная звонко присвистнула. Кассиэль в наивности своей, естественно, не представлял, что её реакция выражает абсолютную уверенность в умственной неполноценности собеседника. Он, кротко повинуясь указаниям девушки, уложил Дина, погруженного в глубокое исцеляющее забвение, в ванну. Охотник, что и понятно, даже не фыркнул, когда ему в нос или на веки попадала пена шампуня. Он столь тотально отравил себя, что ангелу пришлось вырубить его, чтобы токсины спиртного покинули организм. Брюнетка, то и дело хихикая и будто невзначай оглаживая сильный торс спящего одобрительно-алчным взором, ловко его побрила и, стряхивая мыло с лезвия опаски в раковину, сказала: — Папашка мой парикмахером халявил. С тебя десятка! — и весело подмигнула Касу, заметно смягчившись по его поводу. Воин Господень, ничтоже сумняшеся, вытащил из заднего кармана валяющихся на полу джинсов Дина купюры и, не особо разбираясь в их номинальной стоимости, сунул горничной полтинник. Та поотпиралась, но, получив в ответ на честность небрежное согласие, окончательно прониклась слегка чудаковатым гостем, приняла оплату и с громкими благодарностями смылась. Кассиэль пребывал в состоянии полного морального истощения. Ему, хоть он и создан средоточием истины и знаний, общаться с обычными людьми крайне утомительно, ибо, если терпения еще хватало, то рассудок его элементарно разрывался, не имея способности постичь бытия человечества. Дин лежал в белоснежной эмалированной чаше, безвольный и безучастный, чего хранитель, собственно, и добивался. Он заметил, пока шел по следам, что охотник не в себе, чрезмерно изнурен, избыточно болен. Вопль его изувеченной души даже для прожившего несколько тысячелетий ангела слишком пронзителен, губителен, непереносим. Кас едва ли сумел бы подобрать правильные и емкие термины, чтобы объяснить. В мыслях ассоциативно вспыхивали реминисценции из преисподней – пульсирующий свет, разломленный пополам, мясом наружу, исходящийся от пытки… Вот, что представлял из себя его Назначенный в данный момент. А Кассиэль казнился, выискивая разгадку уединения Дина. Не находил причин тому, что Дин его не позвал. Ближе к вечеру, когда солнце скрылось за заснеженным горизонтом, сумерки сменились глубоким черно-фиолетовым мраком, а бескрайний ясный небосклон усеяло чингилом мерцающих звезд, расслабленное мускулистое тело на благоухающей чистотой постели начало вяло трепыхаться. Ангел, стоявший у окна и наблюдавший за рисунками созвездий, не обернулся. В нем, от неизвестности и смятения, от неоправданного чувства вины и какой-то глупой обиды накопилась злость. Негромкий, едва уловимый слухом скрип пружин. — Ну что за бляди, — утомленно, протирая веки ладонью, с недовольством проворчал Винчестер. — Закопаю, богом клянусь. Велел же не соваться в номер, сцучки!.. — громче, сердито, с раздражением рявкнул он. — Охолони, — полоснул по сердцу напоенный сдержанным гневом мелодичный тенор. В унисон его звучанию в груди Дина раскаленным прутом провернулся порыв немедленно нашарить у ножки кровати стандартно приготовленный пузырь виски и всосать его залпом. — Прислужницы прибрали тут, приказу повинуясь. Моему. — Нет… — протянул охотник. Прикусил нижнюю губу, вспоров тонкую слизистую ровной кромкой зубов до алого бисера. Стиснул кулак и несильно постучал по лбу, словно желал вытряхнуть из черепа родные до ломоты в ребрах обертоны. — Пьяный бред, просто галлюцинация, — на ровном выдохе внушал он себе. — Мне приблазнилось опять. Не может тут тебя быть посреди этой грёбаной вылизанной до блеска комнаты! Парень зажмурился и постарался вновь унестись в бездумный угар, отключиться от присутствия Кассиэля – мнимого или реального, не имеет значения. Избежать взгляда цвета ледяной морской сини, не оправдываться, не объясняться, не взбалтывать нитроглицериновую смесь, и без того не желающую улечься. Топот шагов. Нечто прохладное, нужное, воспетое, обрушилось на его гладко выбритую щеку с сокрушающей мощью – в ушах зазвенело. И на другую, мотнув голову резко вправо. И опять, без ненависти, отвращения или презрения, сухая хлесткая пощечина в наказание. По ритму сердца удар за ударом обрушивались на него, скопив в уголке рта бордовую кляксу: правая-левая-правая-левая-правая-левая… А Дин просто обмяк, и не пытаясь сопротивляться. Принимал агрессию нежных ладоней, потому что не хотел принимать их ласку. — Мне не дано постичь твоих резонов, — Кассиэль, излив на нареченного волнение, тревогу и беспокойство минувших недель, отступил к стене и свил руки в замок. — Подлинно ли мыслил ты, что я тебя оставлю? — с недоверчивой иронией бросил он. — Кассиэль… — выпихнул из легких охотник, смиряясь с тем, что происходящее – не мечтается ему. — Ты неужели полагал, что сможешь от меня сбежать? И неужели возомнил, что на маленькой планетке не найду я наречённого?! Дин догадался, что встрял всерьёз и по-взрослому. Ангел за годы общения с «командой свободной воли» перенял манеры и речь от подопечного, но на пике эмоциональных переживаний принимался, как раньше, молвить высоким слогом и инверсировать порядок слов. И говорил он так, когда впадал в неуправляемое, бесконтрольное, слепое исступление, подаренное ему Чертогами. В таком состоянии Кас не собеседник, а палач, исполняющий веления небес. Стоило бы испугаться, право, но Дину нечего терять. Он уже потерял всё, чем дорожил. — Кас… — парень рывком сел, качнув кровать. — Тебе лучше уйти. — Ты распаляешь гнев мой без нужды! — рявкнул ангел. И тогда слишком долго сражавшийся с собой Дин – «будь ты проклят» – за ворот схватил возлюбленного – «гореть тебе в аду!» – и, пришпилив его к панелям, передавил изящную светлую шею дрожащим предплечьем. Осязал, как в венах пульсирует остервенелая жажда, понимал, что по праву может безнаказанно впиться в мягкие коралловые губы со вкусом карамели непристойным поцелуем. Хотел впутаться пальцами во взъерошенные черные пряди на затылке и потянуть вниз, обнажив беззащитное горло. Сомкнуть зубы над проступающей косточкой тонкой ключицы, наслаждаться неподдельным вскриком боли. Царапать ссохшимися от соли подушечками грациозную спину, заставлять её прогибаться под своей волей. Вспороть нежную слизистую, слизывать пряную киноварь. Стиснув основание сустава белоснежных сияющих крыльев в восемь ветвей, окрашивать их в цвет пурпурной похоти. Чтобы только кровь, боль и меркнущий, перерождающийся во тьму свет сияющего ангела воздержания. Сломить его… Стонать вместе с ним!.. — Уходи, Кас… — вымученно вымолвил Винчестер, оттолкнувшись от стены. — Не хочу пачкать твои крылья. — Ты не любишь меня? — острым вопросом по разверстой ране рассек ангел. — Люблю, — просто и без затей ответил Дин. — Именно потому, что люблю, прошу тебя – оставь меня, — охотник проводит рукой по, со стороны казалось бы, пустому воздуху. В действительности же, не имея возможности ни видеть, ни касаться, интуитивно очерчивает линии величественного крыла. — Они наверняка красивые, — нахмурился он. — А я слаб. Эгоистичный, самовлюбленный гордец и убийца. Сплошной порок в миниатюре. Я не достоин твоего падения, — Дин обвел большим пальцем четкий эротичный контур рта. — Будь собой, Кассиэль. Ангел растерялся в обескураженности. Он в смятении взирал на Дина и знал, что тот отвергает его искренне, без подоплек и скрытого смысла. Отвергает по странным, но чистым причинам, в которые верит. Дин убежден, что поступает правильно, отрекаясь от своего хранителя, но вместе с тем испытывает от предполагаемой разлуки столь разрушительную муку, что удивительно, как он еще стоит на ногах. Кассиэль не понимал. Он просвещенный престол, попечитель истины, сомневался, избирая между двумя взаимоисключающими понятиями. «Помоги мне, Отче. Я должен выбирать, но не могу взять в толк, что…» – взмолился Кас. Он никогда не имел права решать свою будущность самостоятельно. До встречи с Назначенным он и не знал, что может что-то решать. Да и после, скорее, следовал за ним, чем определялся собственным рассудком. Но тихий голос, ответивший ему, ничего общего с Богом не имел. Некто, наверное, он сам догадался, что так долго требовавший свободы воли, обречен думать и нести ответственность только своим умом. И ангел выбрал. — Нет, — кротко сказал он. — Я никуда и никогда от тебя не уйду. Мне не нужны ни крылья, ни небо без тебя. И человек выбрал. Несколько смущенно, почти несмело обнял повисшего на нем хранителя, втянул ноздрями аромат цветов и патоки. Принял себя: эгоизм, ревность и чувство вины. Тревогу. Плата за бесконечное счастье. — Научи меня, — шептал Кас, прильнув щекой над третьим и пятым ребром охотника. — Я никогда не… — Не торопись, — утешал Дин. — Постарайся просто успокоиться. Винчестер мягко, увлекая возлюбленного за собой, шагнул к кровати. Скользнул ладонями по плечам к шее, пробрался под бежевый молескин, медленно, позволяя Кассиэлю отказаться, стянул плащ на пол. В комнате темно: над Аляской сгустилась ледяная ночь, а лампы парень зажигать не стремился, создавая для своего целомудренного партнера уединенность. Только они двое и шорох тлеющих от их страсти простыней. Дин целовал. Боже, он и представить не мог, что в нем, зачерствевшем, усталом и преисполненном ненависти, найдется столько ласки. Он не умолкал ни на минуту. Повторял такие милые глупости, какие не говорил никому – что его восторженный ангел прекрасен. Что он очень привлекателен не только внутренне, но и внешне. Что Дин мечтал об этом долгий год. И касался, наконец, упиваясь ликованием обладания. Пробовал себя впервые в забавах, не иначе, как судьбой предначертанных достаться исключительно Кассиэлю, пылко и горячо любимому. Дин слизывал с напряженно пропечатавшихся кубиков пресса капельки соли. Ловил бьющееся тело, накрывал его своим, распинал по ложу. Ломал стереотипы и отрицал условности, не ограничивался предрассудками. Внимательным взглядом глиссировал от пылающих застенчивостью мочек ушей к острым коленкам, наблюдал за Кассиэлем. Впервые любовался воплощенной мужской красотой в своей постели, сплетшейся с ним в извечном танце. Выписывал влажным кончиком языка нескромные дорожки вниз живота. Смыкал губы на подрагивающем члене… и отвлекался, нависал над ослепленным, оглушенным, разметавшимся по космосу ангелом. Утешал. Убаюкивал. И вновь спускался к паху, откровенно забавляясь с чувственностью партнера. Со своей озверевшей блажью. Действовал по наитию, складывая в нелепую кучку полученные за бытность в статусе гетеро знания, собирая из них нечто правдоподобное. Получалось, если судить по Кассиэлю, феерично. Кассиэль не стонал. Он пел. Дин почти не верил, что реально слышит его мелодичный тенор, севший в томительном предвкушении и пропитавшийся хрипотцой. Старался сохранить в памяти каждый миг священного действа, будто не надеялся, что оно повторится. Отвлекая ангела сочным поцелуем, ненавязчиво разминал тугой девственный вход. Не спешил, хотя каждую молекулу его организма трясло голодным остервенением. Алчно ловил всхлипы на грани слёз. Опираясь на локоть, купажировал палую зелень с морской волной, свивал пьянящий визуальный контакт, насыщаясь изливающимся со взором Кассиэля испуганным восторгом. Тормозился. Наслаждался первым сорванным криком – сколько их будет еще? – извлеченным из ангела касанием осторожных подушечек пальцев к плотной точке простаты. Кас чего-то просил. О чем-то умолял, метался по кровати, то убегая от Дина, то вшиваясь в него всеми доступными участками раскалённой мраморно-белой кожи. Встав над любовником на дрожащих руках, он ждал. Улыбался какой-то блаженно-идиотской улыбкой, изучая изломанный изгиб широких бровей вразлет. Опускаясь, подминал хрупкого ангела под себя, торговался с собой, затыкал сочащийся из горла триумфирующий рык. Упирался скользкой от слюны головкой распираемого эрекцией органа в узкие гладкие стенки. А Кассиэль, не преминув выгравировать на широкой спине охотника три длинные широкие полосы от ногтей, сцепил лодыжки на его пояснице – инстинктивно, конечно… Но у Дина от его нехитрого неосознанного одобрения в черепе ядерная боеголовка разорвалась. Он вошел резко, неаккуратно, до основания. Впился пальцами левой в упругую ягодицу, правой сминая несчастную ткань наволочки. Едва убеждал себя подождать хотя бы немного. Молчал. Теперь – молчал, жмурился, стискивая челюсти до крошева. Чуть отстранился, повел бедрами, растягивая тугие мускулы, и подался без жалости вперед. Заливало зрение красным маревом. В висках стучал ритм взбесившегося сердца. И Кассиэль кричал, реверсом через рефрен повторяя его короткое имя на восходящей интонации экстаза. Ему хорошо. Конечно, ему хорошо – в охотнике буйствовала гордость. Он не считал минут. Уже потерялся где-то за гранью ирреальности, оставив в крошечном мирке только себя и разогретого горизонтальными шаманскими плясками ангела. В паху, в скрученных тросами мышцах нарастала детонация. И Кас притих, прикусив губу. Вырисовывал на лопатках Дина полукруглые лунки. Жмурился. Часто дышал. И, распахнув глаза под пеленой хрустальной влаги, бился, как пойманная в силки птичка. А Дин, стирая друг о друга зубы, замирал и шептал ему, что всё в порядке, что не надо бояться и всё правильно, как и должно быть. А ангел, глядя на него слепой в экзальтации радужкой, отвечал, что теперь Дин – его Бог. — Тише… Тебе нравится? — спрашивал одержимый накатывающим девятым валом самец. Прикусывал кончик порозовевшего ушка. — Кассиэль… — и проглатывал свой стон, чтобы ничего не мешало слушать. — Да! — Любишь меня? — Люблю!.. И оргазм в сравнении с тем, что Дин испытывал, впервые обладая непорочным ангелом четверга, практически оскорбление.