Слезы и воздержание

Дин Винчестер мерно вышагивал по коридору заштатного мотеля к своему номеру, в руке у него позвякивала металлом матерчатая сумка. Он шел, взяв маячившую впереди дверь за ориентир, потому что в глазах мутилось, а ноги вот-вот готовы подкоситься от слабости. Несколько бессонных ночей в засаде, почти сутки без воды и пищи, спина распорота глубокими бороздами от когтей. В боку, едва не задев внутренние органы, засело зубчатое лезвие кухонного ножа с отломанной ручкой. В общем, охота удалась. Ключ от номера царапает замок, не сразу попадая в замочную скважину – пальцы трясутся. Громкий грохот – баул упал на пол, и самому хочется мешком рухнуть на кровать, но нельзя: необходимо обработать ранения, вытащить сталь из плоти. Дину сегодня повезло. Если бы удар ножа был посильнее… но у охотника на небесах есть сильный хранитель. Поэтому лезвие уперлось в кость и прошло вскользь между испещренными сигелами Еноха ребрами и кожей. Сейчас бы помощь напарника пригодилась, но напарника нет. Дин Винчестер теперь охотится один. Потому что его единственный и бессменный напарник теперь в аду. «Чёрт, опять я об этом» – вяло огрызнулся Дин, срезая футболку с окровавленного торса. Охотник запрещал себе думать о брате, потому что гнетущие, кромсающие воспоминания вызывали в нём стойкое желание опять уйти в запой, как два месяца назад. А пить ему категорически нельзя – он расстроится. Улыбка скользнула по обкусанным губам Винчестера и немедленно сменилась гримасой, скривила красивые очертания. Лезвие нехотя, цепляясь зазубринами, выскользнуло из раны, и было с ненавистью отброшено в дальний угол. Шипя от боли, Дин полил разрез спиртом и принялся аккуратно зашивать, стягивая края синтетической нитью. Со спиной сложнее – развороченные рубцы обработать самому не предоставлялось возможности, поэтому парень поднял трубку с телефона и пригласил с ресепшен горничную. Спустя пять-семь минут в номер, смущаясь и настороженно оглядываясь, юркнула привлекательная пуэрториканка. — Иди сюда, — хрипло попросил Дин. Девчонка его явно побаивалась – придорожный мотель, наверняка прежние постояльцы неоднократно пытались залезть к ней под юбку. Возможно, Дин и сам бы попробовал приударить за экзотической милашкой. Раньше. — Да не трусь. Не обижу. Девушка нерешительно приблизилась, нервозно теребя пальцами краешек белого передника. Винчестер развернулся к ней спиной: — Обработай. — Oh, madre! La bestia es una bestia hacerte daño! Tengo miedo, la bestia que viene para ti. Él va a matar a todos! — заверещала горничная и собралась сбежать, но Дин успел схватить её за тонкое запястье. — Не кричи. Уже нет никакого зверя, честное слово. Больше он никого не съест, — негромко объяснял Дин, не повышая тона, чтобы не перепугать её еще сильнее. — А теперь, пожалуйста, обработай мои царапины. Мне самому не справиться. — Si… — кивнула девушка, убедившись, что он не представляет опасности. — Простите, мистер. Она взяла бинт, свернутый в несколько слоев, обильно смочила перекисью и начала аккуратно очищать раны, идущие от лопаток до поясницы почти параллельно, время от времени одергивая руку, когда слышала, что охотник сдавленно шипит от жгучих ощущений. Сняв грязь и засохшую, заскорузлую кровь, девчонка густо, толстым слоем нанесла антибактериальный гель и закрыла травмированный участок широкой повязкой на пластыре. Дин, пошатываясь, поднялся, вытащил из заднего кармана джинсов несколько десятидолларовых купюр. — Хватит, чтобы ты держала рот на замке? — прибавив в вибрирующий баритон суровости, поинтересовался он. — Sí, señor, — поблагодарила горничная, схватила деньги и быстренько скрылась. Оставшись один, Винчестер прибрал разбросанные куски марли, перепачканные кровью, спрятал оружие, подсыпал к поредевшей дорожке соли на пороге и повалился на кровать, засыпая мертвым сном. Проснулся он через восемнадцать часов, повел плечами, проверяя работоспособность организма. Наскоро, насколько позволила повязка, принял душ и направился в ближайшую забегаловку, осязая, как желудок от голода в ледяных тисках сводит. Устроившись за столик, охотник заказал гамбургер и двойной кофе, решив не забавляться с утра пивом, но, осмотревшись по сторонам, заметил, что в Техасе уже шесть вечера. Повторно подозвал официантку, добавляя в заказ бутылку Samuel Adams. В ожидании завтрака, внезапно превратившегося в ужин, вынул из куртки мобильник и набрал номер сотового в Южной Дакоте. — Это я, — поприветствовал он. — Сукин внук! Жив, слава яйцам, — хохотнул мужчина на том конце провода. — Да. Виндиго, как ты и говорил. Я чуть ласты не склеил, пока пытался оборотня вычислить. — Я предупреждал – оборотни не похищают людей. Выяснил, что за гадость ты принял за кожу? — Ага, — с отчетливым отвращением подтвердил Винчестер. — Лучше тебе не знать. Я идиот, Бобби. Надо было тебя слушать, а не умничать. — Выживших не нашел? — Нашел. Один из них меня режиком затыкал, засранец, — саркастично, но с оттенком понимания протянул Дин. — С тобой всё в порядке? — встревожился Сингер. — Да, старик, подлатался… — успокоил парень. — Послушай, он… — Дин шмыгнул носом, хотя никакого насморка у него уже лет шесть не бывало. — Не появлялся? — Нет, — коротко ответил Бобби. Помолчал и добавил, но значительно мягче: — Сынок, чего бы он ко мне поперся? Если б приходил, так к тебе. — Координаты кидай, — перевел стрелки Дин. — Да, тут как раз кое-что нарисовалось. Двигай в Висконсин. Точнее скину на навигатор. — Ага. — Береги себя, — посоветовал собеседник, но Дин уже дал отбой. «Где ж тебя носит-то, пернатый ты сукин сын?..» – полынью черкнуло по осмыслению. Дин, согласно устоявшейся традиции, цыкнул на себя, что думать о том, чего не можешь изменить – дохлый номер. Есть авто, есть обрез и есть дело – всё, что необходимо охотнику вроде него. Но мысли – твари непослушные и человеку, как правило, неподвластные. Они, не нуждаясь в дозволении, текут сквозь воспаленное сознание, волей-неволей вынуждая вспоминать то, что предпочтительно бы забыть. — Ты теперь поедешь к той женщине? — звучит мелодичный, наполненный силой, но теперь беспомощный, утомленный тенор. От произнесенных родным, обволакивающе-пьянящим голосом слов и вложенных в них интонаций, внутри, точно в центре солнечного сплетения, вспыхивает остервенелый пожар. — Ты знаешь, что очень дорог мне? — вкрадчивым вопросом на вопрос отвечает он и получает согласный кивок в ответ. — Значит… — в низком, сорванном на хрипотцу баритоне звенит сталь. — Сумеешь понять, почему мне сейчас тебе врезать хочется. — Ты гневаешься? — широкие черные брови собираются трогательным домиком. — Да, чёрт возьми! — Почему? — красивые, благородные, аристократичные черты лица отражают искреннее недоумение. Он действительно не понимает. Наверное, не догадывается, насколько сокрушительный удар – видеть возлюбленного с другим или другой. — Лучше помолчи. Охотник поднимается с кровати, покидая теплые объятия. Шагами измеряет комнату от стены к стене. Чувствует, как в венах вскипает сумасшедший, отравляющий коктейль злости, отрицания и, кажется, даже обиды, что в принципе неудивительно. Он с трудом принимает тот факт, что его чуткий, нежный, отзывчивый любовник, принадлежащий ему безоговорочно и без остатка, ежеминутно повторяющий честные признания, отправляет его в чужую койку. В глубине радужки оттенка зеленого ореха на мгновение сияет нечто… коварное. — Представь, какая у нас с ней будет жизнь. Она будет с удовольствием готовить мне, ухаживать за мной, стирать мои вещи. Заниматься хозяйством ради меня. А я однозначно брошу охоту, — с усмешкой подчеркивает он. — Буду круглосуточно, неотлучно находиться рядом с ней. А еще – спать с ней в одной постели. Под одним одеялом. О, и не просто спать, естественно, а заниматься сексом, ты ведь знаешь, как я люблю секс. И я буду целовать её, как сейчас целую тебя. Ласкать её тело, как ласкаю твоё, говорить, какая она красивая и как мне с ней замечательно. А когда буду её брать ночи напролет, она будет стонать и кричать моё имя, как ты его кричишь, — ядовито припечатывает парень. — Ну как, нравится тебе такая перспектива? Ты до сих пор желаешь, чтобы я поехал в Сисеро?! — Нет… — отвечает Кассиэль, едва сдерживая едкие слёзы, и сжимается всем существом, будто от жестокой пощечины. Однажды он познал стылую беспричинную вьюгу, выхолаживающую грудь. Когда-то давно, узрев Дина, с нежностью целующего Анну на прощание. И ныне образ его нареченного, заходящегося наслаждением в паре с Лизой, Анной, с кем бы то ни было, с любыми женщиной или мужчиной, разъедает ему сердце, как отрава. Кажется, что осязает хинную горечь на языке, а к горлу подкатывает тошнота. Ураган эмоций, имен которым он никогда не давал, накатывает на ангела десятибалльным штормом. Разрывает его на клочки сути. — А знаешь, почему ты не хочешь? — охотник подходит к возлюбленному и, подхватив его под подбородок двумя пальцами, заставляет смотреть себе в глаза. — То, что ты испытываешь, называется «ревность». Говорят, ревнуют лишь неуверенные и закомплексованные неудачники, но как по мне – это терминальное чувство собственника, нормальная реакция индивидуума на то, что некто покушается на его территорию или партнера. Свидетельство того, что тебе не наплевать на своего избранника – и ты ненавидишь саму мысль о том, что он будет спать, есть, думать или трахаться с кем-то другим! — Прости, — Кас отводит взгляд – ему тяжело видеть, как Дин сердится. — Я ошибался. — Допускаю, что ты попытался сплавить меня к ней лишь по причине абсолютного кретинизма в тонкостях социума. Потому что если нет… — хмурится Дин. — Встает любопытная дилемма: заинтересован ли ты в наших отношениях. — Я сглупил, — ангел старается исправить положение. Жалеет, что поднял скользкую тему, но он же не предполагал, что Винчестер так взбесится. Он знает, что Дин перед Детройтом дал Сэму железное обещание – устроить личную жизнь, завести семью. И речь шла именно о мисс Брейден. — Ни слова больше о Лизе. Никогда. — Конечно, — кротко соглашается Кассиэль… После той ночи Кассиэль и слинял. Винчестеру, не обладающему, в отличие от хранителя, никакими сверхъестественными способностями, за исключением скотского характера, не осталось ничего другого, кроме муторного ожидания и гулкой тревоги. Он не способен найти возлюбленного, ориентируясь лишь на ментальную связь, прочной нитью, больше похожей на канат, протянувшейся от ангела к подопечному. Охотник неоднократно взывал в пустоту, несколько раз помолился и перед сном искренне просил прощения, но зря сотрясал стены. Охотник клял себя последними словами за резкость и гнев, за несдержанность. За то, что сорвался на воине небесном, ни шиша не смыслящем в человеческих взаимоотношениях, но толку в его раскаянии – гулькин нос. Он всё чаще, со свойственным ему самокопанием и рефлексией, задумывался, не кроется ли причина исчезновения Кассиэля в более тривиальных плоскостях, чем размолвка. Может, ангел, распробовав порок, понял, что низменные людские страстишки – не для него. Может, Дин виноват в том, что не умеет держать на привязи не только язык?.. «А, нахрен. Ни черта не изменишь» – покривился Винчестер в унисон настырным сомнениям. Приятная молоденькая, но совершеннолетняя официанточка водрузила перед ним поднос, расставила по столешнице тарелку с бургером, кофе и пиво. Невинно взмахнула пушистыми ресницами, отчаянно флиртуя с привлекательным зеленоглазым блондином, однако охотник, по вполне понятным причинам лишь растянул губы, складывая вежливо-отстраненную улыбку № 4 «Извини, малышка, не сегодня». Дамочка с сожалением окинула его крепкую фигуру плотоядным взглядом и удалилась. Винчестер наскоро закинул бутер в желудок, влил сверху ароматный крепчайший кофе, и, бросив на стол несколько купюр, вышел из кафе, направляясь к мотелю. Бутылка пива так и осталась нетронутой. Собирался он недолго. Дин пошвырял в рюкзак одежду, лениво прикидывая, что надо бы заехать в прачечную, собрал оружие и защитные талисманы, спрятанные по углам номера, расплатился с владельцем, вышел на стоянку. Закинул сумки в багажник, сел за руль и воткнул кассету Оззи. Откинулся на спинку кресла, шумно длинно выдохнув, немного посидел так, готовясь к долгой дороге – ехать предстояло через шесть штатов на север, пересечь государство практически поперек, шестнадцать часов, не считая мелочей вроде перекусить, отлить и поспать. Вернув сиденье в «рабочее» положение, написал Бобби sms, сообщая, что выехал. Спустя пару минут в ответ пришли координаты – Стивенс Пойнт, Висконсин – и описание дела: знаменитое шоссе Бой Скаут Лейн. По легенде, в пятидесятых годах там пропал едва ли не целый скаутский отряд, и по сию пору не найдены ни трупы, ни подробности исчезновения, ни улики. Хрестоматийный метод охотников: «посоли и сожги» – в данном случае заранее себя не оправдывал, ибо призраков, исходя из инфо, нарытого Сингером, там не меньше четырех, останки, содержащие ДНК, либо на личных предметах безутешных родственников, что маловероятно, либо в какой-нибудь братской могиле. Мерзко от подобных предположений, кто спорит. Но охотничья стезя, как ни отвратительно, вдалбливает в борцов с нечистью простую истину: люди подчас не меньшие, а порой и большие твари, чем сумеречные монстры. Вторые, по крайней мере, таковы в своей природе, в них заложено убивать, рвать, жрать человечину. А вот что заставляет первых поступать, как звери – вопрос, к несчастью, на миллион. И ответа он априори не имеет. А Кассиэль, в то время когда его Назначенный пересек границу Оклахомы и Канзаса, величественно ступал по сияющим холодным светом залам небесных Чертогов, светясь изнутри от заемной силы. Казалось, мощь сочится сквозь полупрозрачную, мраморно-бледную кожу весселя. Капает на хрустальные полы. Преисполняет взор цвета зимней морской волны угрозой и надменностью. Кастиэль многие тысячелетия не ощущал в себе столь бесконтрольной власти над собратьями – и для того, чтобы сейчас кипеть энергией, как молодой вулкан, ему пришлось носиться по планете, собирая по крохе от душ людей. От страданий, что он причинил, напаиваясь агрессией, ему отчасти не по себе: репликация – процесс весьма мучительный для донора. Откровенно, содеянное давило престолу на сердце, он мнил себя не многим лучше Люцифера, и от развоплощения ангела четверга удерживало лишь зыбкое понимание причин своего поступка. Чаша весов качнулась в сторону Кассиэля, он сумел себя оправдать, и лишь потому до сих пор жив. Совесть ангела – понятие довольно пластичное. В массе своей ангелы не более чем инструменты Господней воли, они исполняли предназначенные Творцом функции, не обременяясь рассуждениями на тему добра и зла. Право, осмысление им требовалось не больше чем отвертке или гаечному ключу. Единственный заложенный в ангелов абсолют – непререкаемое послушание и любовь к Богу. Но время шло, эволюция касалась не только человечества. Самосознание дружин райских развивалось по экспоненте, и лишь один принцип сущность ангела обойти не способна – первый постулат повиновения Творцу. Убеждаясь в грехе против воли Господней, ангел, вне зависимости от принятой ступени приближенности к трону Отцову, развоплощался – его благодать теряла единство, распадалась на фотоны и вливалась в вечный круговорот Вселенной. Однако искушению благими намерениями подвержены не только люди: внушив себе, что творимое зло творится во славу Создателя, высшие чины легко избегали смертной кары. Тот же Люцифер, восстав против Бога, пребывал в священной уверенности, что оберегает имя Божье от попрания «облезлыми мартышками». Так, по стопам Светоносного отступника пошли многие братья и сестры Кассиэля. Тот же Уриэль, Захария или Михаил, называвший себя «послушным сыном», но в действительности предавший дело длани Господней. В любом случае, предводитель воинства небесного, пусть и со своей, несколько извращенной ипостаси, имя Отчее чтил, и с его падением в бездну в Чертогах воцарился сущий хаос. Именно поэтому святой хранитель четверга ступал по стылым залам, сияя от заемной силы. Нес колоссальную мощь и, достигнув Рафаила, широко распахнул свои шестнадцать глаз. Трепетали, искрясь благодатью, восемь крыльев. Испепеляющий свет поглотил Рафаила, разметав его по мирозданию осколками. — Апокалипсиса не будет, — медленно вымолвил он, окинув сородичей грозным взором. — Вы получили свободу воли – так внемлите мне. Вы пойдете за мной и привнесете в мир людей то доброе, что вложил в нас Отец. Или вы останетесь плести интриги – и будете уничтожены вместе со своим предводителем! Рафаил вскоре вернется. Он – один из высших небожителей, последний оставшийся в Чертогах архангел, от него не избавиться силой благодати. Очень скоро искры его сути соберутся воедино, и он вновь примется восстанавливать рельсы для поезда, пущенного под откос двумя парнями, старым пьяницей и падшим престолом. Убить Рафаила способен лишь ангельский клинок, но Кассиэль не желал его гибели – он ангел слёз и чистоты, и сеял смерть лишь по велению Творца. Персонально ему роль палача воистину претила… но ради человечества, аватаром которого стал его Назначенный, ангел легко превратился бы в яростного карателя. Он знал – Дин поднимется против ангелов, демонов, Люцифера и самого Бога, если его планете опять будет угрожать опасность вроде Армагеддона. И на сей раз, скорее всего, падет, а этого Кассиэль допустить не мог. Потому что искренне, до крика и звона струн, любил своего нареченного. Дина Винчестера. На изгнание Рафаила Кассиэль отдал всё, что занял у людей, как и почти всё, чем обладал сам, но не смел проявить чудовищной слабости в окружении озлобленных и испуганных собратьев. Он величественной, размеренной поступью удалился за пылающие светом двери. Перенесся в материальный мир. У хранителя не осталось власти над собой, чтобы найти Дина. Он, проведя трясущейся ладонью по карману потрепанного плаща, нащупал мобильник, но не сумел вынуть его, чтобы набрать номер. Вессель Кассиэля горел, перемалывая в пламени слияния с божественным созданием клетки организма. Кас нуждался в помощи, в покое, в безопасности, хотя бы совсем ненадолго. Единственное, что пришло ему на ум – материализоваться в гостиной старого дома Роберта Сингера и упасть ему на руки, теряя сознание. — Дин? — пожилой охотник стискивал скользкую от пота пластмассовую трубку, ошарашено разглядывая растерзанного ангела, безвольно лежащего на диване: осунувшегося, бледного, перемазанного в крови, в два потока хлынувшей из носа. — Тут у меня Кас появился. Сильно потрепанный. Давай ко мне живее, дело я передам кому-нибудь из наших. — Я в Оклахоме, — рвано ответил парень, втапливая гашетку в пол рифленой подошвой армейского ботинка. — Буду к вечеру. Делай что хочешь, — ядовито процедил он. — Хоть наручниками в бункере пристегивай, но не позволяй никуда смыться. — Ты, балбес, галеги обкурился? — саркастично парировал старик. — Разбирайтесь сами, — в посипывающий баритон Сингера влились снисходительно-неодобрительные интонации. — Меня в вашу любятину не впутывайте. — Бобби! — зло рявкнул Винчестер. — Не бобкай, — седовласый мужчина обошел стол и вытащил из шкафчика бутылку виски. — Видел бы ты его – живого места нет. Отбой. Дин в раздражении швырнул сотовый на пустующее пассажирское сиденье и сдавил рулевое колесо до побелевших костяшек. Движок Шеви надрывно взвыл, стрелка спидометра упала к критической точке, описав шкалу. О теменные кости водителя скреблись, прогрызая виски изнутри, глупые, несвоевременные, капризные вопросы, не имеющие ответа. Дин, отчаянно лихача, подрезая на обгоне впереди идущие авто, гнал импалу в Южную Дакоту, словно вознамерился проскочить через Канзас по границе Небраски и Айовы за пару быстротечных часов, что физически нереально, если сидишь за штурвалом четырехколесного транспорта конца шестидесятых годов выпуска. Но Дин гнал, выжимая из Шевроле предельные скорости, наплевательски относился к пожженному сцеплению и побитой подвеске. Нигде, кроме заправок, не останавливался – ни поесть, ни отдохнуть. Он понятия не имел, желает ли Кассиэль в принципе его видеть. Он желал видеть Кассиэля, и его безапелляционная, бескомпромиссная прихоть отменяла любые доводы рассудка. Его заботливая опека и трепетность отступила под лавиной багровеющих эмоций. Сейчас им властвовала эгоистичная, собственническая, ревнивая, жестокая грань влюбленности, поглотившей его, ригидную личность, никогда не испытывающую искренней привязанности, без остатка. «Я его придушу. Клянусь Богом, придушу!» «Два грёбаных месяца. Позвонить религия запрещала?!» «Он будет со мной, потому что я так хочу…» Дин потакал яростным, ядовитым, подозрительным голосам, грохочущим в груди, эхом отражающимся от рёбер. Он терял самообладание, изводясь от неизвестности и страха невзаимности. Ужаса потери. Шепот здравомыслия на фоне лающе-лязгающих окриков звучал почти незаметно, но проникал на дно его часто сокращающегося сердца. Дин злился на ангела за долгие недели молчания, параллельно с тем теряя разум в сомнениях. В догадках, одна смехотворнее или кошмарнее другой. Он, стоя на перекрестках в Омахе, долбил кулаком по кнопке клаксона, подгоняя излишне медлительный трафик. Жалел, что у него нет крыльев. Кассиэль кое-как разлепил воспалившиеся и зудящие, как засыпанные горстью песка веки. Наткнулся мутным взглядом на нависающего над ним, явно встревоженного Сингера. Бобби что-то говорил, обдувая пылающего ангела выдохами с непротивным запахом виски, касался его щек чем-то прохладно-волшебным. Мгновением спустя Кас, от неожиданности, спутанный мыслями и шокированный мнимой двусмысленностью происходящего, попытался отпрянуть от опекающего его друга, но уперся плечом в подлокотник дивана и замер, скованный слабостью и ограниченным пространством. — Тихо-тихо, — проворчал охотник. — Спокойнее, ковбой, ты в безопасности, — он отстранился, наклонился к чему-то, стоящему на полу. Слуха ангела коснулся чарующий плеск воды. — Просто пытаюсь кровищу смыть, — объяснил Бобби, подняв вверх, в поле зрения пациента, кусок кое-где порозовевшей марли, свернутой в четыре раза. Приложил компресс к усеянным прозрачным бисером пота вискам, снимая мерзкую липкую влагу, оттер скулы и челюсть. Кассиэль, ощущая, как к горлу подкатывается тошнота, попытался подняться. — Надо найти Дина, — с трудом пропихнул он сквозь голосовые связки. В глазах его помутнело, и он обессиленно повалился обратно на узкое ложе. Сингер подхватил его под затылок, приложил к потрескавшимся, пересохшим губам горлышко пластиковой бутылки, вливая в рот и почти заставляя глотать какой-то подсоленный напиток. — Не егози, — попенял он. — Дин топит, поди, под двести, скоро приедет. — Я могу… — в полузабытьи лопотал Кас. — Мне надо… — Лежать! — приказал старик. — А то реально наручниками пристегну. Диван чуть качнуло – Роберт поднялся и, грузно топая, удалился куда-то в сторону кухни. Шумел кран, хлопнула дверца холодильника. Вскоре на обжигающий лоб легла ладонь, следом раздалось невнятное цинично-непристойное ругательство. Ладонь сменилась восхитительно студеной, жестковатой ото льда повязкой, снимающей адский жар, взрывающий ангела изнутри. Кас словно растворился в облегчающей свежести. Вырубился и не видел, как Бобби несколько раз гонял до морозилки, заменяя одно полотенце другим. И потом не вспомнил, как Сингер, закинув безвольную руку себе на шею, тащил его, разомлевшего и судорожно трясущегося в крупном ознобе, наверх, в гостевую комнату. Как стягивал с него тряпки и укрывал одеялом. Раритетная импала неслась по 29 федеральной трассе на север. Под Онавой Дин умудрился напороться на полицейский пост с радаром – долго отмазывался и лгал, сочинял небылицы о том, что едет за якобы невестой, собравшейся выйти за другого, испытывая непреодолимый соблазн просто вырубить двоих служащих окружного управления шерифа. Правда, копы вроде как прониклись его слезливой историей и, погрозив на прощанье пальчиком, пожелали больше не быть козлом и не обижать свою дамочку. Прыгнув за руль, охотник на мгновение зажмурился и едва проглотил сардонический гогот: Кассиэль наверняка будет очень благодарен этим двоим за невольную заботу. Как бы там ни было, происшествие с легавыми основательно поумерило его пыл – нервное напряжение от комичности ситуации слегка подотпустило, Дин перестал сам себе напоминать заряженный револьвер. В Су-Фолз парень влетел в полдень, когда разморенное солнце застыло над Южной Дакотой в зените. Непочтительно хлопнул дверцей Шеви – обычно за подобное обращение со своей деткой он накостылял бы любому, в том числе и братцу, однако сейчас его первостепенной проблемой была, увы, не машина. Он рванул через заваленный разнообразным хламом двор к крыльцу, не замечая, что почти бежит. — Здорово, — бросил Винчестер с порога. — Где он? — Дыши ровнее, — покривился Сингер. — Наверху, в маленькой комнате… Договорить старикан не успел: парень, перемазанный пылью половины Америки, заморенный и невыспавшийся, рванул к лестнице на второй этаж, как танк Шермана, с явным намерением вытряхнуть из блудного ангела правду о его похождениях и, что наиболее важно, о пренебрежительном отношении к его нежным чувствам. Бобби едва успел подхватить друга под локоть. — Угомонись, горячий техасский парень. Или я тебе пропишу по первое число! Винчестер поскрипел зубами, но вскинул ладони вверх в примирительном жесте. Вопросительно изогнул бровь, недвусмысленно намекая на то, что хотел бы знать причины, по которым он не может выбить из ангела дурь. — У него температура такая, что у человека уже башня бы протекла нахрен. Так что поостынь со своими предъявами, ага? — старик хлопнул Дина по спине. — Я не для того над ним кудахтал. Дин, смирившись со строгим надзором Бобби, кивнул. В действительности, охотник пребывал в состоянии, близком к точке кипения и легко бы собственными руками прибил Кассиэля за долгие недели неизвестности. Он, складывая имеющуюся информацию воедино, сделал вывод, что Кас с кем-то что-то не поделил. Но в таком случае, почему не попросил помощи у тех, кто им дорожит? И появился бы он здесь вообще, не будь ранен? Дин очень хотел ответов, но Сингер смотрел на него сквозь прищур многообещающим взглядом, и парень понимал, что за любую попытку саботажа тот его просто по стенке размажет. Тонким слоем. Уж с кем, с кем, а с Бобби, невзирая на его солидный возраст, шутки очень плохи. Поэтому Дин лишь пожал плечами, пробормотав что-то в стиле «буду вести себя хорошо» и юркнул наверх, перепрыгивая через две ступеньки. На широкой постели, занимающей две трети свободного пространства гостевой, метался бледный, осунувшийся в пятнах лихорадочного румянца мужчина. Бредил, кажется: с уст его раз за разом, рефреном через секвенцию, срывались незнакомые отрывистые слова на мертвом языке. Дин нерешительно приблизился к кровати, уселся на краешек, с недоверием осматривая своего возлюбленного – право, он и не предполагал, что ангелу настолько плохо. Дотянулся, снял с его лба почти сухой компресс, прикоснулся ладонью и резко отдернул её, будто от раскаленной плиты. Подскочил к дверному проему и зычно крикнул вниз: — Бобби! — до его слуха донесся скрип лестницы и грузные шаги. — Слушай, — ошарашенно протянул Дин. — Он горячий как плита, это ненормально. Он холодный должен быть. — Я тебе что – доктор ангел, женщина-врач? — пробухтел старик. — В ведре несколько кусков льда, нагреваться будет долго. Меняй компресс чаще. Больше я не знаю, чем помочь, — мрачно констатировал он. А Кассиэль вновь перевернулся на другой бок и принялся быстро, прерываясь и надолго замолкая, но наверстывая, что-то лепетать. Его мелодичный тенор окрашивался тонами злости и упрямства, испуга и торопливости, вызова и утешения. Он спотыкался, будто не мог вспомнить слов. Начинал уверенно и дерзко, перекатываясь по широкому влажному от пота ложу. Охотники с подозрением переглянулись и заметили друг у друга в глазах – им не показалось. То, что звучало обычным бредом, некий осмысленный текст, на повторение которого ангел тратит жалкие остатки сил. — Енохианский? — спросил Дин, усаживаясь обратно, на край матраца. — Скорее всего, — задумчиво проронил Сингер. — Думаешь, есть смысл попробовать перевести? — Старик, я в таких делах не спец, — отмахнулся Винчестер. Подхватил с подушки сползшую повязку, сунул в ведро с несколькими здоровенными кусками льда. Отжал. Аккуратно, касаясь с обезоруживающей нежностью, повернул темноволосую голову к себе, вытащил из-под нее липкую подушку. Подложил свежую и начал протирать компрессом виски, шею и грудь. — Если… — он снова остудил полотенце. — Ты считаешь нужным – переводи, а я клал с прибором!.. — громче, чем следовало бы, припечатал он. — У меня других проблем хватает. — Ты, главное, сам не дергайся? — получив в ответ небрежный кивок, Сингер отстал. Дин подтащил к кровати разваливающееся кресло и откинулся на спинку, потерев лицо руками. Прямо напротив него на стене висели часы, отсчитывая мерным тиканьем стрелок секунды. Винчестер теперь точно знал, что махровая ткань успевает потеплеть за десять минут – и исправно поднимался, смачивал её в ледяной воде, укладывал обратно. Барабанил пальцами по подлокотнику. Не отлучался ни на мгновение – только ближе к вечеру, когда друг принес ему тарелку с чем-то ароматным, но малопривлекательным на вид, как и любая стряпня Сингера, и бутылку с подсоленной водой для Каса – ангел пил жадно и много, что, как объяснил Бобби, при такой потливости неудивительно. Охотники на пару сменили постельное белье – простыни промокли и липли к разгоряченному телу – как профессиональные сиделки. Переодевать Кассиэля в сухое Дин вызвался сам, и старик даже возражать не осмелился. Следующий визит к оккупантам седовласый мужчина нанес уже затемно, ближе к полуночи. Нашел Дина в той же позе на том же кресле. Карри так и стояло нетронутое. — Свобода – моток веревки. Отец хочет, чтобы мы повесились. Человечество достойно жизни. Апокалипсиса не будет, — прочел он по бумажке. — Чего? — не понял Винчестер. — Это то, что он лопочет, — снизошел Бобби. — Думаю, транслирует прямиком в ангельский радиоэфир. — Постой, — раздраженно вскинулся парень. Поднялся с кресла и вышел в коридор, увлекая друга за собой. Осторожно прикрыл дверь, чтобы не мешать возлюбленному – ангел едва ли с полчаса, как относительно притих. — Какой в жопу Апокалипсис?! — накинулся Дин на старика. — Я что, зря Сэма в клетку спихнул? — рявкнул он. — Ты на меня-то не ори, — беззлобно отфутболил Сингер, сложив руки в замок на груди. — Сам посуди, ты не придурок, хоть и прикидываешься. Клетка заперта ключами – кольцами всадников. Кольца у тебя. Поверь, этим пернатым скотам не особенно долго придется выбивать из тебя, куда ты их спрятал. Ну, а дальше по накатанной, только в упрощенном варианте, потому что Люцифер уже в Сэме, да и у Михаила оболочка есть. Приплыли, сынок. — Блядь! — от души проронил Винчестер. Стиснул кисти в кулаки, нарезал пару кругов. Повернулся к Бобби – и немолодому охотнику совершенно не понравилась какая-то странная искорка, на краткий миг вспыхнувшая в глубине узких, в точку, черных зрачков. Красавчик-блондин, улыбчивый и оптимистичный балбес, вдруг напомнил ему летчиков-камикадзе. — Давай… завтра, ладно? — попросил он. — Да ради Бога! — пафосно протянул Роберт и скрылся на лестнице. Дин вернулся к Кассиэлю. Пренебрег креслом и лег, как был, в футболке и потрепанных джинсах, рядом. Держал тонкое запястье, приникнув губами к тыльной стороне ладони. Плевал, как оно там со стороны сопливо выглядит – он молился. Он не называл имен, не обращался непосредственно к высокому начальству, не определял, чего просит. Лишь повторял своё отчаянное «пожалуйста» без устали, не слишком задумываясь о том, к кому оно попадет. Он нанизывал слова на нить мысли, раскидывал бусы по полу. Тревожился. Сходил с ума от неизвестности. Устало хлопал ресницами – почти двое суток, как не спал, и сейчас его аккуратно, незаметно, но срубило. Он отключился, сжимая руку Кассиэля ладонями, прильнув к ней щекой. И немедленно очнулся, услышав шелестящее: — Дин… Он распахнул веки, свиваясь взором с радужкой цвета застывшей морской волны. Темно в комнате, только свет уличного фонаря со склада Бобби пробивается сквозь пыльное стекло, едва очерчивая лежащие на широкой постели тела. — Привет, — кончики потрескавшихся и загрубевших от соли пальцев трепетно обводят благородные черты. По скулам к бровям. По линии роста волос. — Как ты? — полушепотом спросил охотник. — Жарко, — вымолвил Кассиэль. — Мне надо тебе рассказать… — Ты бредил, — мягко перебил Винчестер. — Повторял что-то на енохианском, а Бобби перевел. Мы уже знаем, что твоя семейка опять что-то замышляет, — виновато улыбнулся он, словно раскаивался за то, что у Каса, светлого и чистого, такая мерзкая родня. — Прикоснись ко мне губами, — вдруг попросил ангел. — Как ты всегда делаешь. Дин коснулся. Звонким, сочным поцелуем выпивал полустон возлюбленного, пил благоухание цветов и патоку карамели. Притрагивался к обнаженному торсу, перекатывая подушечкой большого маленькую бусинку плоского соска. Скользил по изгибам, пересчитывая рельеф пресса. С удивлением обнимал ангела, впитывая его жар: такова физиология Кассиэля – даже на пиках сокрушительного удовольствия температура поверхности его тела повышалась, но неизменно оставалась ниже, чем у охотника. Дин очень быстро привык и шутил, что эта ангельская особенность незаменима в сексе, когда необходимо слегка поостыть и продолжить. Сейчас Кас горел, вынуждая буйное воображение Винчестера играть с ним злую шутку. Он алчно желал Кассиэля. Гвозди самообладания, вбитые в крышку либидо, вылетали из пазов, когда он думал о том, что теперь его ангел такой же жаркий снаружи, как и внутри. Он осязал пульсирующий вожделением пах партнера и отнимал у него способность ко всякому сопротивлению. Первые пять минут ангел силился воззвать к рассудительности нареченного, напоминая, что они в доме Бобби, и их похоть здесь неуместна, но, получив в ответ лишь короткое «заткнись», расслабился и включился в процесс с не меньшим воодушевлением. Винчестер не стремится болтать. Как не стремится посвящать ангела в то, как существовал два месяца, не будучи в курсе жив тот еще или нет. Вернется ли или нет. Ему не до разговоров сейчас – он, нависая над любовником на локтях, вбивался в него налитым членом. Волнообразными рывками бедер доводил их обоих до помешательства. Сцеловывал с уст ангела волшебные всхлипы, дарил ему себя и свое отточенное мастерство дарить удовольствие. Он плавился и тлел на пиках остервенелого блаженства. А в небольшом домике местного чудака Сингера электроцепи не выдерживали перегрузки. То и дело взрывались лампы. Дин в слепом упоении экстаза впился мертвой хваткой куда-то в плечо ангела, будто намеревался раздробить сустав. И в унисон – фейерверк из люстр и светодиодов, громкий хлопок и несколько восточных кварталов Су-Фолз остались без света. Стены коттеджа сотрясло выпетым в пароксизме эйфории стоном, эхом прокатившимся по комнатам. Широкую атлетическую спину агрессивно вбивающегося в партнера самца ломает изгибом экзальтации. Он задохнувшись от всеохватывающей неги, несколько секунд пытался удержаться на руках, но упал на растекшегося расслабленной кучкой плоти ангела, нашептывая ему что-то романтично-порочное. — Мать вашу, Ромео и Ромео недобитые! — недовольно проворчал Сингер, вытащив из корпуса и рассматривая в неровном свете фонарика два напрочь сгоревших жестких диска. А влюбленные спали. Истощенные бессонной погоней по трассам США и беседой с добродушным родственниками. Свились в тесную нить, переплелись конечностями и посапывали: Дин в макушку Кассиэлю, а Кассиэль – в грудь нареченному.