Слезы и воздержание

Смятенный, искренне перепуганный престол лежал на смятой постели, тесно прильнув к своему наречённому, чудом вырвавшемуся из пасти сумерек. Душный, стыло-липкий ужас, долгие, казалось, бесконечные сутки обуревавший сына небесного, мечущегося в ожидании результатов лечения, постепенно отпускал израненную тревогами душу. Страх и волнение, изрядно вымотавшие величественное создание господне, отступали, прогоняемые тихими, несмелыми, и оттого ещё более ценными словами утешения, что охотник хрипло нашёптывал хранителю, перебирая дрожащими от усталости пальцами его блестящие чёрные волосы. Лишь оттерев со щёк ангела слёзы и убедившись, что он успокоился, Дин вновь вырубился, измученный жестокими метаморфозами, искалечившими его организм, и катастрофичным сражением, победить в котором и не чаял. Он долго, часов восемнадцать, просто спал – не ворочался и не метался, но горел от высокой температуры. А Кассиэлю и Роберту Сингеру: возлюбленному и названному отцу, двум самым дорогим и критически необходимым близким Дина, оставалось только ждать. Очнувшись, Винчестер от души напился охлаждённого лимонного чая и нырнул обратно под одеяло, прижимаясь к ангелу каждой доступной клеточкой тела. Он рассказывал о телепатической связи между подчинёнными вампирами и альфой. Рассказывал, что монстры с нетерпением ожидают появления Матери, прозванной стариком «психованной шлюхой». Рассказывал, что на её приход твари всех мастей возлагают немыслимые надежды, лелеют мечты о покорении целой планеты, предвкушают момент, когда скинут людей с верхушки пищевой цепочки. Дин замолкал, запинался, глотал окончания, сбивался и навёрстывал: выкидывал из себя глубоко отпечатавшиеся в памяти кошмары, узренные и пережитые им в гнезде – такие, например, как гора разлагающихся трупов, сваленных возле клеток, в которых запирали похищенных на корм людей. Кассиэль и сам её видел, когда выносил из подвала тех троих счастливчиков, коим повезло уцелеть. Он понимал, что охотнику нужно элементарно выговориться, и стойко слушал, невзирая на то, что малейшие подробности и детали безжалостно резали его рассудок без анестезии. Потускневший бархатистый баритон невольно пытал Кассиэля, раскрашивая мерзкую панику, что он стремился забыть, свежими яркими красками – оттенками крови и тлена. Кас внемлил, но в сознании его металась исключительно одна мысль: он чуть не потерял Назначенного. Он чуть навсегда, навечно его не потерял! Да, Отец был милостив и не допустил подобного исхода, но престол не мог заставить себя уняться, в унисон тембру Дина снова и снова возвращаясь в апокалиптичное «вчера», едва не уничтожившее их обоих. И он не выдержал. Кассиэль, поддавшись откуда-то извне снизошедшему инсайту, накрыл красивый, но слишком болтливый рот партнёра глубоким поцелуем, страстным до отчаянности. Сын небесный нависал над разморённым лихорадкой и утомлением мужчиной на локтях, низводя губами влажную тропинку от челюсти к шее. Оставил засос у кадыка и спустился к ключице, где заполошно билась возбуждённым пульсом венка. Наспех стянув с Дина футболку, он приник к широкой груди, вырисовывая на гладкой веснушчатой коже геометрию ласк. Обводил юрким кончиком языка тёмную ареолу плоского соска, скользнул ладонью по рельефному прессу к паху и поглаживал налившийся эрекцией орган сквозь тонкий мягкий трикотаж штанов. По совести, он, учитывая нездоровье Винчестера, намеревался обойтись лайт-версией: петтингом или минетом, но, в тот момент, когда он собрался сползти ниже, раздался надсадный треск разрываемого ворота его льняной блузы, а на шее осталась розоватая полоска ожога от ткани. Дин, очевидно вспомнив, как долго любовник держал его на голодном пайке, включился в процесс с изрядным энтузиазмом, сопровождаемым, что неудивительно, изрядной долей небрежности. Яростно-алчные поцелуи, болезненные объятия и неаккуратное, с аккомпанементом сдавленного всхлипа проникновение. Дин в кое-то веки позволил Кассиэлю «быть сверху» – усадив ангела на себя, он размеренно быстро, нетерпеливыми рывками насаживал его на пульсирующий член и подавался бёдрами вверх, навстречу горячим, гладким, восхитительно-тугим мускулам, время от времени роняя низкие стоны. Этот секс вряд ли был воплощением любви – скорее, инструментом. Для ангела – успокоительным. Для человека – снотворным. Достигнув приторно-ядовитого оргазма, Дин, в поту и задыхаясь, что-то судорожно шептал: кажется, просил, чтобы Кассиэль никуда не отлучался. Получасом позже, когда охотник отключился, престол осторожно, стараясь не потревожить отдыхающего возлюбленного, выбрался из цепкого обхвата властных рук, заботливо накрыл заблудившегося в грёзах Дина одеялом и поставил на прикроватную тумбочку стакан с охлаждённым чаем – Дин часто просыпается от жажды. Нашарив где-то в районе изножья свою многострадальную рубаху, Кас досадливо цыкнул: когда Винчестер под дозой тестостерона, он слетает с катушек, а значит, любое препятствие, вставшее на его пути, в том числе и одежда, без колебаний сметается-срывается-сминается. И на сей раз ничего не изменилось – от блузы остались рожки да ножки: рукав расползся, половины пуговиц нет, хлястик на воротнике отсутствует. Животное похотливое… Штаны, хвала небу, куда как в лучшем состоянии, потому что заменить их нечем. Не благодатью же сотворять, в конце концов, узнает Дин – а он обязательно узнает, свойство у него такое – скандала не миновать. Кассиэль решил, что игра свеч не стоит, и в столь нелепом виде спустился на первый этаж, где и нашёл Бобби, хрестоматийно ковыряющегося в холодильнике. Заслышав дробь шагов по ступенькам, Сингер бросил инструменты и двинулся в библиотеку, за стол. Вынул из-под него бутылку виски, налил в два стакана. Один незамедлительно сунул в руки Касу и иронично осклабился. — Парни, вы меня заманали, однако, — сварливо пробормотал он, тем не менее, без тени упрёка. — Опять всю технику попалили, засранцы. Предупредил бы, что ли!.. — насупился старик, глотнув Jim Beam. — Извини, я не мог, — искренне покаялся Кас. — Но я готов возместить тебе убытки… — О, заткнись сейчас же, — с негодованием перебил Роберт. Кивнул в сторону лестницы. — Спит, полагаю? — Спит, — подтвердил престол, недовольно покачав головой. — А два часа назад собирался обзванивать охотников, искать остальные гнезда. Выследить и линчевать альфу, подкараулить… — он нервно хихикнул, — Мать у выхода из Чистилища. Я его, чёрт побери, едва утихомирил, — пожаловался Кассиэль, отпив спиртного. — Да я и смотрю… — старик окинул расхристанный прикид собеседника снисходительным взором и ткнул пальцем в район ключицы, где синел свежий засос. Ангела его лёгкая бесцеремонность немало смутила: он покраснел и запахнул ворот, но, благодаря стараниям Дина, застегнуть хлястики было не на что, так что пришлось держать рукой. — Ладно тебе, — фыркнул Бобби. — Не жмись как целка, — грубовато пошутил он. — Я и так в курсе ваших… развлечений. Привык уже, мать вашу, — посетовал седовласый охотник и натянул кепку ниже на лоб. — Как там по документам? — ангел протянул другу опустевший тумблер-шот, а Роберт без вопросов его наполнил. — Всё в ажуре, мистер Стивенс, — рассмеялся Сингер. — Права, страховка, паспорт. Record как у невинного младенца. Хоть в президенты баллотироваться. — А банковские выписки? — уточнил Кассиэль и молниеносно устыдился того, что обременяет старика их проблемами. — Прости, я ничего в этом не понимаю, а просить Дина не могу. Да и смысл? Он в счетах – тотальный ноль… — застенчиво объяснил он. — Не дёргайся, я провёл деньги через офшорную зону и оформил вклад в одном из надёжных банков – налоговой нипочём не подкопаться, — похвастался Бобби. — А Дин – да, только охотиться и умеет. Ну, в механике шарит, спасибо Джону. Не напрягайся, — хмыкнул он. Помолчал и вдруг с некой несвойственной ему неуверенностью поинтересовался: — Ты как вообще? — Как после неебического пиздеца, Роберт, — отозвался ангел, заставив друга ошарашенно крякнуть. Изумление Сингера неудивительно, учитывая то, что сын небесный, обычно интеллигентный и вежливый, впервые за полтора года их знакомства выражался отборным матом. И осуждать его старик не мог – потому что понимал. — Руки постоянно дрожат, — признался Кассиэль и смутился. — Не красней, — мрачно поддержал Бобби. — Я сам до сих пор не очухался, — он покривился и длинно выдохнул. — Всякое бывало, знаешь. У Винчестеров же не жизнь, а танец с саблями, что ни день – так сафари. Но это… такой участи я бы врагу не пожелал, а Дин подобного и подавно не заслужил, — тихо закончил Сингер и, явно пожалев о своей редкой, обусловленной, наверняка, сильнейшим стрессом откровенности, отвернулся. — С трудом представляю, как ты спасал их из года в год, — отрешённо вымолвил престол и повторно протянул Бобби пустой стакан. Тот с подозрением покосился на непривычно благосклонного к алкоголю ангела и буркнул: — Ты не много пьёшь? — Я как-то целый винный магазин выпил, — беззлобно огрызнулся Кас. — Наливай. — Сэм рассказывал, — искренне хохотнул старик. — «На енохианском звучит смешнее», — передразнил он, вынудив Кассиэля сконфуженно спрятать очи долу и легонько, играючи, пихнуть Бобби в бок. — Я, кстати, всё хотел спросить – работает аспирин от ангельского похмелья? — поддразнил Сингер. — Иди ты! — окончательно стушевался престол и улыбнулся. — Не работает, блин, — снизошёл он после паузы. — Я потом неделю сушняками маялся. — Жаль, что я этого не видел, — протянул Бобби. — Ну, за мной хотя бы Лоуренс, — отметил он. — Тогда я был почти человеком, — пожал плечами Кассиэль. — И… был счастлив, вопреки обстоятельствам, — внезапно погрустнел он. Сингер, заметив его резкое изменение настроение, невзирая на неотъемлемое правило «не моё дело», вкрадчиво полюбопытствовал: — Что-то изменилось? — Много чего, — с, казалось, беспричинной злостью отрезал Кас. Его красивые, вразлёт брови хмурились, нижнюю губу прикусил ряд ровных белых зубов, а мелко, едва ли уловимо подрагивающая кисть стиснулась в кулак, рискуя невольно раздавить толстостенный тумблер с виски. — Знаешь, там, в Преск Айл, я видел в его ошалевших глазах настоящую панику, чистый ужас в концентрации. А он просто приказал мне уйти, будто нихрена не произошло! — с негодованием припечатал ангел. — «Мы с тобой не дети оба…», — в ярости повторил он, с точностью копируя интонации Винчестера. — Дин – мой маяк, Роберт. Если он боится – я чувствую его страх вдвойне. Сингер плеснул себе ещё Beam-а и упал в кресло, с сомнением косясь на Кассиэля, погрузившегося в какие-то свои мысли. Поразительные шутки порой выкидывает судьба. Старик наблюдал за ангелом, за последние полгода ставшим неотъемлемой частью Дина – даже сам Бобби, не в штыки, но и без особого восторга воспринявший интимно-романтическую связь между своим очень дорогим другом и каким-то пернатым прохвостом, ныне не представлял их отдельно. Исключительно как пару. Ладно, необычную, весьма нетрадиционную и нестандартную пару, но тем не менее – не углубляясь в семантику и софистику, он смирился. Соприкоснулся с чем-то настолько превосходящим всё человеческие нормы и правила, что не осмеливался возражать, хоть и дёргался пока, когда выхватывал их переплетённые под столом пальцы или преисполненные эмоций взгляды. Он инстинктивно осязал, что за неотъемлемо-сердечной и примитивно-плотской составляющей имеется что-то высшее. Что-то, что заставляет Кассиэля называть этого бестолкового идиота Назначенным – Бобби слышал, конечно, и слышал неоднократно. — Слушай… — неуверенно обронил Бобби. — Может, вам завязать пока с охотой? Кассиэль с укоризной посмотрел на старика и залпом проглотил виски. Отставил осушённый стакан. — Ха-ха, — саркастично, с театральным акцентом выдал он и возвёл очи горе. — И не стыдно тебе? — упрекнул он, считая, что тот неудачно пошутил. Однако Роберт и не думал забавляться с настолько серьёзными темами – прежде чем завести этот разговор, он несколько недель прикидывал, к кому проще подкатить первому: к Дину, как к тому, кто принимает решения, или к Кассиэлю, как к тому, кто легко заставляет Дина менять принятые решения. Сингер созерцал чудо. Впервые за долгие десятилетия, что он знает Винчестеров, от Джона до Сэмюэля, он видел, что кто-то, носящий фамилию, порой казавшуюся проклятой всеми богами одновременно, счастлив. И Бобби не желал, чтобы Дин, мужчина, из Винчестеров заслуживающий счастья больше остальных, потерял с таким трудом обретённый покой. Наверное, мимика его была красноречивым отражением рассудка, ибо Кассиэль, в мгновение ока постигший, что друг вполне серьёзен, вздохнул и плюхнулся на старенький диван, под весом благодати жалобно скрипнувший. — Нет, — наотрез отказался он. — Что, даже в перспективе? — изогнул бровь Сингер, разливая из бутылки остатки – себе поменьше, как ни крути, печень у него отнюдь не такая выносливая, как у Каса. — Дину необходима охота, Роберт, — объяснил ангел. — А я… хотел бы, чтобы монстры были опасными ровно настолько, насколько необходимо Дину для здорового выброса адреналина – и не более того. Хотел бы, чтобы ни одна тварь не могла убить, обратить, покалечить его. Чтобы никакое адское исчадие не сумело отнять у меня Назначенного! — пылко воскликнул он. — Но отнять у него войну… — престол поднялся и, удручённо усмехнувшись, прошёлся по гостиной. — Нельзя. Когда он будет готов – сам остановится, а сейчас Дин кипит ненавистью и гневом, которые должны иметь выход. — Ты можешь не успеть в следующий раз, — посыпал соль на рану старик. — Бобби, — с неизбывной усталостью произнёс сын небесный. — Дин выбрал свой путь. Я обязан лишь сделать всё, чтобы он был максимально безопасным. Сингер возразил бы. Спорил до хрипоты, вероятно. Доказывал, как Кассиэль не прав, потакая Винчестеру, чьё второе имя – идиот. Убеждал его в попытках сохранить иллюзию равновесия, воцарившуюся сегодня в небольшом коттедже на окраинах Су-Фолз. Но молчал – не потому что считал происходящее не своим делом, а потому что признавал: в позиции Каса имеется зерно здравомыслия. Когда-нибудь, через пару лет, когда переплёт с Матерью и Рафаилом дойдёт до логического завершения; когда Сэм, всегда мечтавший о стабильности, учёбе и не-монстроидной подружке, заведёт шарманку «сколько мы так будем жить, есть ведь другие охотники, Дин»; когда он привыкнет к мягкой постели и вкусной домашней еде… Тогда, наверное, Дин притормозит. Не раньше. — Мне надо в Мэн вернуться, — ангел на мгновение прикрыл веки, переодеваясь в более приемлемый прикид. — Там хвостов много – шмотки, поддельные удостоверения. Импала где-то брошенная, — улыбнулся он. — Он-таки доверяет тебе руль? — с лёгким налётом скепсиса поинтересовался старик. — Конечно, — кивнул Кас. — Поначалу только под присмотром позволял, а теперь даже не пикает. — Хах! — потрясённо выдохнул Сингер. — Он и Сэма-то к импале на пушечный выстрел не подпускал. — Я помню, — подтвердил ангел. — Ворчал постоянно и злился. — Ты… — неожиданно посерьёзнел Бобби. — Рядом с Дином занял место, которое стремились занять многие. — Признай – я заслужил, — ухмыльнулся Кассиэль и секундой спустя, под неуловимый трепет крыльев, переместился в Мэн. В номере, куда со вторника – вот уже четвёртый день – никто не заходил по той простой причине, что постояльцы настойчиво велели горничным не совать носа в полную оружия и прочих многообещающих штук комнату, ангел принялся сосредоточенно собирать вещи. Побросал шмотки в сумки, вынул из углов припрятанные талисманы, а из-под подушки, хранящей запах Дина, опасный, с удобной рукояткой и серебряным, остро отточенным лезвием армейский нож. Иногда, лёжа ночью рядом со спящим любовником, Кассиэль чувствовал, как тот сквозь дрёму или кошмар тянется к оружию рукой, словно готовится к драке. Рефлексы въелись Винчестеру в кости… Взгляд, глиссировавший по спальне в поисках забытых предметов, зацепился за валяющийся на полу календарик, наполовину исписанный крестиками – великий секрет Дина. Вышел в коридор. Владелец, очень благосклонно отнёсшийся к парням, оплатившим приличный номер на две недели вперёд и не устраивавшим ни шума, ни гулянок, заметив Кассиэля, приветливо улыбнулся, попрощался и пригласил заезжать и впредь. Закончив со сборами, ангел переместился в опустевший, усыпанный трупами особняк, из которого в ночь со среды на четверг выносил озверевшего от жажды, с трудом удержавшегося от кормёжки возлюбленного. Осмотрев дом брезгливым взором, престол поджёг его с помощью моджо; поджёг качественно и умело – спустя час от огромного коттеджа не осталось ничего, кроме золы и пепла. Импалу сын небесный нашёл и того проще: шёл по следам, что оставил Винчестер, но в обратном направлении – Шеви стояла на обочине, занесённая толстым слоем снега. Повезло, что за последние трое суток по шоссе никто не проезжал, иначе брошенное авто непременно определили бы на штрафстоянку, забрать откуда её было бы отнюдь нелегко. Ключи торчали в замке зажигания, и судя по этому признаку Дина плющило и перемалывало, как в мясорубке, если он не преминул пренебречь своей драгоценной деткой. «Мне доложили, ты добирался до Карфагена на автомобиле. И как тебе?» Тогда Кассиэль ответил своему Светоносному брату, отступнику и предателю Отчего замысла, что путешествие было медленным и тесным. Но то – год назад. Теперь он смело бы сказал, что машина – лучший способ перемещений, которому пресловутая ангельская телепортация не годится и в подмётки. В частности, если самостоятельно ею управляешь. Кассиэль, летом испуганно утверждавший, что затея партнёра обучить его управлению транспортным средством – не лучшая, к зиме и не заметил, как влюбился в вождение. Ныне он намного лучше понимал Дина, и все равно, казалось, что не понимает совсем. «Твой плащ пропах импалой» – пытался уязвить его Рафаил, когда престол на долгие два месяца покинул Винчестера и вознёсся в Чертоги. Ни разу ещё Дин не упрекал его за столь долгую отлучку, никогда не спрашивал, куда он пропадал – охотник словно забыл о тех бесконечных неделях, что провёл в гулком одиночестве и страхе за хранителя, едва ответившего ему взаимностью. Кассиэль в свою очередь испытывал искреннюю благодарность за его равнодушие к этой теме: ему не очень хотелось ни говорить, ни банально вспоминать, как он мотался по планете, измываясь над людьми. Дин… Короткий слог имени вспыхнул в сознании ангела, и по организму, как круги по воде, расплылись смятение, растерянность и радость. Чуткое, разбуженное умелым любовником тело немедленно отозвалось сладостным трепетом и приторным головокружением, заставляя узкие ладони крепче стиснуть рулевое колесо. Рвано выдохнув, Кассиэль повернул ключ в замке зажигания и ощутил, как корпус импалы едва уловимо завибрировал. Ангел несколько минут подождал, пока движок прогреется до приемлемой температуры, а память синхронно играла с ним в «Саймон говорит». Реминисценции подкидывали жаркие образы – он на них умело отзывался. Дин, разгорячённый схваткой, кулаками забивает гуля, размалывая его голову в кашу. Ангел трепещет от восхищения. Дин, скрипя зубами от злости, всаживает соляной заряд в призрака. Кастиэль снисходительно улыбается. Дин, содрогаясь от ярости, впивает сияющий неземным блеском клинок в шею весселя, заставляя ангельскую сущность сгорать. Кассиэль с облегчением благодарит Отца за очередное спасение. Дин упрямо, остервенело, непреклонно отвечает «нет». И Кассиэль влюбляется – снова, и снова, и снова, каждый день как первый, как уникальный и неповторимый. Сын небесный знал лишь об одном моменте, когда его неистовый наречённый сломался – но никогда не упомянёт об этом, потому что наречённый не желает об этом упоминать. Для Дина, как предполагал Кассиэль, это равнозначно беседе о падении Сэма в геенну огненную. Равнозначно беседе о погребальном костре, сжёгшем тело Джона Винчестера. Равнозначно беседе о побеге в Джуно, на Аляску, и о долгом запое, разделившим влюблённого охотника от возлюбленного ангела. Стрелка на шкале градации датчика температур замерла на отметке 90 градусов по Цельсию – по комплектующим промёрзшего двигателя растеклось горячее масло, предохраняя их от критических повреждений. Кассиэль нежно повернул руль и выдвинулся на шоссе – ехал неторопливо, позволяя приводам и трансмиссии разойтись. Вальяжно миновал комплекс аэропорта и окраины Преск Айл и только на федеральной трассе вдавил педаль газа в пол, спеша в Южную Дакоту. Туда, где забывшись в душных грёзах, спал его наречённый. «Cas-si-el! Zoadimi ra-daa Minoot Et-saa. Zoa Na-ttaa Et-saa!» Енохианский ключ призыва, редкий уже тем, что за последние пять тысячелетий никто в нем не нуждался, коснулся сути престола в тот миг, когда он по 95 федералке пересёк границу Мэна и Нью-Хэмпшира, намереваясь проскочить через Массачусетс на Нью-Йорк по платному автобану. К нему обращалась одна из лучших его сестёр – второй такой нет ни в Чертогах, ни на земле. Она способна найти его по отголоскам благодати – единственная, кто способен обнаружить любого ангела, как бы хорошо он ни спрятался, но, тем не менее, она применяла ключ, индивидуальное обращение, включающее в себя обещание безопасности и проявление уважения. Изумительно, учитывая, что метатроном наречено найти и казнить его за «предательство» – право, Кассиэль почти уверился, что, за исключением Бальтазара, больше у него нет друзей среди сородичей. Престол припарковал импалу и переместился в какой-то отдалённый уголок планеты. — Здравствуй, Рахиль, — учтиво склонил голову он. Она заслуживала если не почтения, то вежливости. — Мирной и благословенной субботы тебе, Кассиэль, — поприветствовала Рахиль древней, давно не используемой формулировкой. — Тебе ли не знать, что со дня Тайной Вечери не покровительствую я субботе боле, — кротко возразил престол. — Нет таинства и служения величественнее, чем то, что славит жертву брата нашего, сестра. — Ты хранишь чистоту и искренность обрядов – не имеет значения, в какой день седмицы они проводятся, — отметила женщина. Кассиэль в который раз убедился, что оболочки часто соответствуют своему содержимому. Вне человеческих сосудов ангелы выше гендерных различий и внешности, бесспорно, однако стоит им воплотиться, как образ запечатлевается в памяти. Рахиль теперь навеки в мыслях Кассиэля будет высокой светловолосой, лет двадцати восьми женщиной с голубыми глазами, взгляд которых ласкающ и преисполнен грусти – за все узренные ими грехи и беззаконие. — Сейчас я наречён отступником, — усмехнулся Кассиэль. — Зачем тебе, Рахиль, мараться о земную грязь, что налипла на мои крылья? — лукаво поинтересовался он. — Мне нужна правда, Многоглазый, — без обиняков начала Рахиль, коснувшись ладонью его запястья. По факту, она ничего не могла требовать у престола – между ними две иерархические ступени и уровень просветления, который Рахиль, невзирая на её многотысячную по меркам Чертогов жизнь, недоступен. Она – сила. Воплощение страстей Христовых, и в руке её неизменная лилия. Она – жертвенный агнец. Невинный, святой, незапятнанный. Но чтобы приблизиться к Трону Отцову, необходимо нечто большее. Нечто, чем Кассиэль, престол, подпирающий лишь фактом своего существования ошеломляющее величие Господне, обладает в избытке, но не может ни с кем поделиться, ибо никто не желает его даров. — Я хочу услышать правду с твоих уст, Кассиэль. — Если ты ждёшь, что я оправдаюсь, скажу прямо: заблуждаешься. Всё, что ты слышала обо мне – истина. — Ты действительно пал? — с недоверием прошептала Рахиль, не в состоянии принять столь оглушающий её целомудренный рассудок факт. — Ты предал своё первородное предназначение? — громче переспросила она. — С ним? С этим выродком геенны?! — Молчи, сестра, или я обрушу на тебя всю ярость, что испытываю, — спокойно и уравновешенно предупредил Кассиэль. — Кто ты, чтобы судить Назначенного мне Отцом нашим? — прищурился он. — И кто я, чтобы противиться Его воле? В гордыню ты впадаешь, Рахиль. Остерегись. — Ты покровитель непорочности! — воскликнула Рахиль. — Как ты смел поддаться похоти? Ты, зная, скольких братьев наших и сестёр развоплотились, нарушив запреты на человеческие эмоции и пороки? Назначенные нам назначены в опеку, в подопечные, которых мы должны вести к сиянию Отцову, а не толкать в объятия греха… — А может, ты путаешь? — хищно ухмыльнулся Кас. — Может, всё наоборот, и это мы их подопечные – причём глупые, надменные и напыщенные? Что есть в нас, чего нет в них? Ты задумывалась когда-нибудь, почему Отцу они милее миллионов идеальных ангелов?! — сорвался на крик он, обжигая собеседницу, столь же чуткую к злобе и гневу, как и он сам, своими неконтролируемыми, вырвавшимися из самых глубин сердца чувствами. Рахиль вздрогнула, как от пощёчины и отняла кисть, что ещё по какому-то недоразумению касалась руки того, кого она тщетно надеялась спасти. — Посмотри, что стало с тобой, Многоглазый, — в скорби отшатнулась Рахиль. — Твой… — она с неподдельным презрением и, кажется, даже отвращением скривилась. — Твой Назначенный… отравил тебя. С истинным ужасом взираю я на твою будущность – ты так же близок к краю, как и многие до тебя. А ты, как никто другой, необходим своим собратьям, необходима твоя поддержка и наставления – ты отнял у нас иллюзии и подарил нам свободу. А после, любимое и любящее дитя, позорно бежал. — Я дал вам своё последнее наставление, другого не жди от меня, — по-доброму рассмеялся престол. — Свобода – моток верёвки. Удавитесь на нём, если вы не способны оставить лучшее творение Отцово в покое. Эта планета – его сад, а вы хотите уничтожить её. Эти существа, что вы, в спесь впадая, облезлыми мартышками называете – его цветы, а вы топчете их. Найдите смысл бытия в бытие – или умрите, раз жить не умеете, — пожал плечами он. — Оставь меня и не зови больше, — велел Кассиэль, сочтя разговор исчерпанным. — У меня есть всё: вера, цель и Назначенный. У меня есть любовь Отца – он вернул меня, поверь, не для того, чтобы я снова бездарно сдох на вашей войне, — экспрессивно закончил он. — Кассиэль… — Прощай, сестра, — вымолвил Многоглазый и переместился обратно в салон импалы. Он снова запустил двигатель и задержался ненадолго, перебирая в памяти состоявшийся диалог. Он не сомневался в том, что сделал всё правильно, единственно так, как и должен был. Отец – которого многие тысячелетия никто не слышал – услышал его. Кассиэль, мятежный ангел, падший и отступник, был счастлив, хотя, возможно, и незаслуженно. Он сидел за рулём автомобиля, принадлежащего его возлюбленному. Он обласкан Творцом и неистово любим Назначенным. Он и подчинялся этой любви, следовал за её громким зовом послушно и беспрекословно, потому что он хороший сын. И – престол усмехнулся – хороший любовник. Импала сыто заурчала и выехала на федеральную трассу. Ангел направлялся в Южную Дакоту. Спустя четырнадцать часов после отбытия ангела в Мэн, Роберт Сингер поднялся наверх, в гостевую спальню – проверить, как дела у Дина. Дин, как выражался старик, «гонял чертей по подушке»: метался во сне и что-то торопливо, с упрямством шептал, роняя крупные капли пота на белое постельное бельё. На слух Бобби разобрал только имя, короткое, непривычное для среднестатистического американца, в унисон досадливо скривился – «прости сынок, его нет» – и вышел. Решил, что за минувшее с ухода Кассиэля время Винчестеру пора бы проголодаться, в частности, учитывая тот факт, что тот – сильный мускулистый лоб. Повар из седовласого, вечно ворчащего старика не Бог весь какой, конечно, но уж бульончик-то как-нибудь состряпает – как ни крути, долгие годы живёт один и, плохо ли, хорошо ли, но справляется. Для Бобби, сурового и строгого на первый взгляд, и горячо, по-отечески привязанного на поверку, казалось чем-то естественным заботиться о Дине – особенно, пока тот балбес дрыхнет и не имеет шанса поймать названного отца на неподобающих хлопотах. Вечером той же субботы, когда солнце готовилось зайти за горизонт, чёрная Шеви Импала шестьдесят седьмого года вплыла в заваленный корпусами старых тачек двор. Из салона выбрался красивый темноволосый мужчина лет двадцати восьми – тридцати, вытащил из багажника сумки и направился к коттеджу. Сингер ему на сотовый не звонил, значит Дин до сих пор болеет – температурит, неохотно ест и пьёт, и очень много спит, восстанавливая силы после убийственной трансформации. Войдя в холл, Кассиэль небрежно скинул сумки на пол у порога и взбежал по лестнице на второй этаж. Бобби, вроде как, пытался что-то сказать ему вслед – типа «привет» или «как добрался», но Кассиэль не вникал. Он закрылся в небольшой спаленке, оккупированной гостями, и подошёл к кровати. Уложил ладонь на влажный от пота лоб возлюбленного, чуть содрогнувшись от прочувствованного кошмара. Добавил в тактильный контакт искру благодати, растворяя ею гнусные мерзкие видения, не позволяющие охотнику даже отдохнуть нормально. Он всегда так делал и всегда вздрагивал от отвращения – право, зачастую Дину снилось такое, что и преисподняя бы оценила. Высветлив грёзы партнёра, Кас наспех переоделся в домашнюю блузу и штаны и улёгся рядом с Винчестером, обвившись калачиком вокруг его руки. Словно никуда и не отлучался.