Слезы и воздержание

Jetta – I'd Love To Change The World (Matstubs Remix) Hozier – Take Me To Church BANKS – Someone New — Здравствуй, Роберт, — вкрадчиво поприветствовал ангел. Старик, от неожиданности вздрогнув всем телом, резко оттолкнулся от допотопного монитора и одарил нежданного, пусть и всегда желанного гостя преисполненным агрессивного негодования взглядом. — Проклятье, Кас, иди к хренам! — прочувствованно послал он. — Меня чуть удар не хватил, придурок! — Извини, друг, — покаянно попросил ангел, и на устах его расцвела столь лукавая улыбка, что не оставалось ни малейших сомнений в том, что ему нисколечко не жаль. — Пятый час, рассветёт скоро, а ты в сети корпишь? — он шагнул к столу, взял со стола на две трети опустошённую бутылку «Jack Daniels» и, взболтав остаток маслянистого, оттенка тёмного чая алкоголя, с укором ею помахал. — Интуиция мне подсказывает, что удар ты схлопочешь отнюдь не от моих дурацких шуток. — Общение с Дином явно не идёт тебе на пользу, но, по крайней мере, ты признаёшь, что шутки у тебя дурацкие. Огромный прогресс, — поддел Сингер. — Тебе не к лицу занудство, — мстительно проронил Кассиэль. — Интуиция мне подсказывает, что кое-какой пернатый вот-вот нарвётся на взбучку! — пригрозил старик, на что величественный сын небесный, воплощение воли и замысла господнего, состроил хулиганскую рожицу. — Мочи не хватит, Бобби, — фыркнул он и, под аккомпанемент раздосадованного ворчания, смысл которого заключался в том, что некий ангел окончательно потерял всяческое уважение к «старшим», приложился к горлышку приснопамятной бутылки, отпив щедрый глоток виски. — Собственно, я пришёл, чтобы тебя к нам пригласить. — В полпятого утра! — воскликнул охотник. — А этот идиот где? — Спит. В Калифорнии глубокая ночь, — ответил Кассиэль и, непринуждённо устроившись на краю стола, рядом положил нечто, бережно обёрнутое тёмной тряпицей и формами напоминающее книгу. — И как он отреагировал на наш маленький секрет? — не без любопытства поинтересовался Сингер. — Сначала был слегка ошеломлён… мягко выражаясь, а потом смирился. Да и куда ему деваться? — в мелодичном теноре престола переливались надменно-самодовольные интонации. — Он залип по уши. Поздно дёргаться. — Вот не думал, что в одном-единственном ангеле может поместиться столько апломба! — искренне рассмеялся старик. Поднялся, достал с полки два относительно чистых стакана и, разлив Jack-а на два пальца, один передал другу – выпил Кассиэль немедленно: буквально неуловимым движением опрокинул тумблер-шот в рот и вернул обратно, недвусмысленно прося добавки. — Так ты согласен? — спросил Кас, принимая вторую. — К вечеру мы доберёмся до Калиспелла, и я бы забрал тебя. Тебе понравится, поверь. Если уж Дин оценил… — Прости, малыш, — тут ангел недовольно поморщился, — но домой вы не едете. Я вчера одно нехорошее дельце выловил – с серным душком… — И сразу вспомнил о нас? — вскинул бровь Кассиэль. — Мы едва с Ла Лороной закончили! — Любишь ты повыпендриваться, — покачал головой Сингер. — Плакальщица она. Дама в белом, в крайнем случае. «Ла Лорона»… — едко передразнил он. — Предпочитаю использовать аутентичные имена, — пожал плечами Кассиэль. — Не забывай, друг мой, что мне более семи тысячелетий, что в человеческом эквиваленте исчисляется целыми эонами*. Я имею право позволить себе некоторое ретроградство… кроме того, — в глубине бездонной океанической сини мелькнула шалая искра, — желание, как ты выражаешься, «повыпендриваться» мне совершенно не чуждо. — Ох, посмотрите на него, стар он, — с беззлобной издёвкой протянул Бобби. — То-то у меня после твоих визитов по всему дому песок валяется, — подтрунивал он. — Ладно, шутки шутками, но могут быть и дети, — подытожил Бобби и костяшками пальцев почесал подбородок. — Разберитесь, чего опять в Шайенне творится, а потом и про дружеские посиделки побеседуем. — Наш любимый Вайоминг? — настороженно уточнил ангел. — Ага, — кивнул Бобби. — Любимее некуда. Сложно было бы выразиться более ёмко. Вайоминг, штат равноправия, в запутанной истории Винчестеров навсегда оставил выжженный чадом серы след. Длинная цепочка событий, в апогее своём запустившая апокалипсис, началась, конечно, задолго до событий, многие годы назад развернувшихся на территории бывшей французской колонии, но именно там достигла кульминации. Там распахнулись, исторгнув в мир смертных тысячи и тысячи падших, врата ада. Там нашёл свою вечную смерть Желтоглазый, верный пёс геенны Азазель; там Дин когда-то исполнил свою желанную месть за родителей – и там же семь величайших демонов мироздания, воплощение смертных грехов, со дня казни на Голгофе запертых в преисподней, вырвались на свободу, чтобы сеять хаос и панику в человеческих душах. Огромная пентаграмма, составленная железнодорожным полотном, более не сдерживала демонов, и потому они, всех мастей и разновидностей, без страха обретались на некогда недоступных для них землях. Ностальгия их влекла, если они в принципе способны к подобным чувствам, или присущая этим грязным выродкам извращённая ирония, охотники вникать, разумеется, не стремились, и единственным, что имело значение, стал тот факт, что статистически в Вайоминге отмечалась несущественно, но в сравнении с соседними регионами более частая активность нечисти, что, с учётом обстоятельств, вызывало закономерные опасения. Кассиэль, напрямую причастный как к прошлому, так и к будущему Винчестера, не сумел бы отказаться от ненавязчиво подкинутого Сингером дела, даже если бы и попытался; как ни крути, ту справедливую долю обвинений и попрёков, что Бобби ему задолжал, он так и не дождался, и в какой-то степени это значило, что наречённому отцу партнёра ангел обязан – и потому он не стал спорить. — Вайоминг так Вайоминг, — покладисто произнёс Кас сквозь удручённый вздох. — Нарисуй мне координаты, и подробности на электронку слей, мы проверим. Но после, — немедленно оживился он, — чтобы никаких возражений. И вот ещё что, — он протянул охотнику свёрток, до того сиротливо лежавший без внимания. — Завидуй молча. Под тяжёлым отрезом настоящего, эпохи средневековья бархата Сингер с нескрываемым изумлением обнаружил один из наиболее древних и подробных трактатов по чёрной магии, составленный, как гласили легенды, едва ли не со слов какого-то демона. Стоит ли отдельно упоминать, что Бобби, истинный знаток и ценитель, впал в почти священный трепет и восторг? — «Деломеланикон», чтоб меня, — с благоговением пробормотал он. — Ранняя копия, судя по переплёту и чернилам, десятый век, максимум, одиннадцатый, — рассуждал старик, ни к кому не обращаясь. — Где ты, проныра, её спёр?! — Я оскорблён в лучших чувствах, — с напускной обидой парировал Кассиэль. — Не спёр я вовсе, а позаимствовал. Прежнему владельцу она, вроде как, уже ни к чему. — Сларакрофтил, проще говоря, — хмыкнул Бобби. — Расхититель гробниц. — Называй как удобно, но теперь и до века она моя, — пожал плечами ангел, — что, собственно, в себе несёт лишь плюсы. Я давно заметил, что людям такие предметы лучше не доверять, исключая, разве что, тебя. Уверен, ты немало полезного в ней найдёшь, — он прищурился, пристально всматриваясь в поглощённого изучением раритета друга, но тот не заметил. — Читай, делай заметки, сними копии, только не сканируй, переплёт хрупкий. И не суши её. Высохнет – рассыплется. — Не учи отца за пивом бегать, — огрызнулся старик. — Без тебя-то я точно не соображу, как книги хранить, — он зыркнул на ангела поверх страниц и внезапно с благодарностью ухмыльнулся. — Спасибо, что ли. Давно мне таких диковинок не попадалось. — Всегда пожалуйста, — не остался в долгу ангел. Подхватил вновь наполненный стакан, прошёлся по гостиной, небольшими глотками отпивая не самое, если по совести, приятное пойло и, наконец, плюхнулся на несчастный престарелый диван, на столь наплевательское отношение к своим проржавевшим пружинам отозвавшийся надсадным скрипом и треском. — Осталось «Аль-Азиф» найти, но тут у меня пока никаких успехов, к сожалению. После Лавкрафта она сменила несколько хозяев и канула в неизвестность. Пока, — мечтательно добавил он. — Найдёшь – ко мне тащить не вздумай, — строго отрезал Сингер. — Я к этой дряни и на милю не подойду, даже будь она под свинцовый саркофаг закатана. — Брось, — нахмурился Кассиэль. — Не так чёрен дьявол, как его рисуют… — Дьявол и есть дьявол – чёрный, синий или серобуромалиновый, без разницы, и я не возьму в толк, с какой стати должен объяснять это тебе, — подчеркнул Роберт. — С такими артефактами осторожность лишней не бывает – ты не хуже меня знаешь, сколько на ней крови. Она воздух вокруг себя отравляет, так на кой хрен она тебе склеилась, если её даже прочесть без риска для окружающих нельзя? — Бобби, насколько бы опасна она ни была, мне ничего не грозит. Я не человек… — Но Дин человек, и живёт он с тобой, пернатое ты отродье! — перебил охотник. — У вас обоих шило в заднице, — воинственно припечатал он. — Мало вам приключений. Мало сволочей черноглазых, из чистилища грёбаного пакости всякой, каждой твари по паре, блядь, как будто тех, что раньше были, по воротник не хватало. Мало вам по жизни дерьма достаётся – ты ещё и сам наскрести решил, самоубийца недоделанный, — старик замахнул виски залпом и раздражённо оставил тумблер-шот. — И не думай в это Дина впутывать, добром предупреждаю. У меня терпение не бесконечное, и нервы не железные, я с тобой миндальничать не стану – запру в бункере, к чёртовой бабушке, обоих, и кормить буду раз в неделю, чтобы свинтить сил не хватало! — У меня по спине мурашки бегают, — прыснул Кассиэль и, заметив, что губы Сингера сжались в ниточку, а на щеках вспыхнул гневливый румянец, примирительно вскинул ладони. — Я понял, Роберт, — мягко вымолвил он. — Ты тревожишься за него, знаю, но не стоит себя изводить. Я позабочусь о Дине. — Ты позаботился, помнится, — сердито буркнул охотник. — Так позаботился, что он чуть в вампира не обратился. — Я учёл свои промахи, — ответил ангел. Имел все основания разозлиться, но не стал – потому что Бобби просто волнуется. У него, седого и побитого жизнью, нет другой семьи; не сложилось, и причина не в том, что Карен погибла, не в том, что он лишился единственной женщины, с которой хотел бы воспитывать детей, а в том, что глубже любой утраты, и потому нашёл своё утешение в Винчестерах. В Дине, отголоском звучавшем в тёмных уголках сознания, где хранилось и его собственное детство. Что странного в том, что Бобби, как любой нормальный родитель, сходит с ума от страха за своего сына – пусть и не признаёт того? Кассиэль понимал его. Бобби понимал, что Кассиэль понимает, и потому позволял себе говорить с ним в подобном тоне. — Я не допущу, чтобы такое повторилось. Крылья собственными руками срежу, но не допущу, — воцарилась муторная неловкая пауза, и они оба явственно ощущали, что её нужно чем-то прервать. — Светает, Бобби, — сказал Кас и поднялся. — Мне пора. — Передавай ему привет, — кивнул старик. — И… это, — он шмыгнул носом. — Я набросился на тебя, получается, вроде как ни за что… — Забей, — отмахнулся Кассиэль. — Осторожнее с Джимом, Джеком и Хосе, друг. Эти парни научат тебя плохому, — подколол он. — Да иди ты! — взвился Сингер, но ангел уже был таков. Кассиэль, покинув Южную Дакоту, переместился в просторный номер вполне приличного придорожного мотеля, расположенного по федеральной трассе 15, недалеко от погружённого в звёздную калифорнийскую ночь Барстоу. Убедившись, что его небольшое путешествие осталось незамеченным, он слегка неуклюже снял одежду, небрежной кучкой побросал её в кресло – пренебрёг привычной аккуратностью – и отправился в душ. Да, он не нуждался ни в еде, ни в отдыхе, ни в соблюдении гигиены, благодать лишь силой мысли избавила бы его от необходимости тратить время на утоление примитивных потребностей весселя, но он дал Дину слово жить человеческим бытом, и соблюдал его даже в ничтожных мелочах. Он солгал бы, сказав, что это несложно; опустели покинутые Творцом Чертоги, на земле эры сменялись эпохами, а Многоглазый, преданный престол господень, оставался одним из сильнейших созданий вселенной – безупречным и непогрешимым. Ангелом, со всеми присущими достоинствами и преимуществами, ныне добровольно лишившим себя всего того, что делало его отличным от людей. Иногда ему казалось, он почти способен вникнуть в то презрение, что испытывали по отношению к нему братья и сёстры – для них его поведение сравнимо разве что с падением, и нет для воинства небесного более предосудительного выбора, чем отречение от собственной сути… Им не дано постичь смысла его поступков, ведь из миллионов ангелов едва ли несколько сотен испытали то, что испытывает он. Им никогда не осмыслить, что нет ничего грандиознее и правильнее полного самоотречения во имя Назначенного, и что эмоции, даримые хранителю наречённым, стоят любых жертв: и силы, и власти, и ясновидения, и неуязвимости, и целительства!.. Они в высокомерии своём никак не осознают, что всё, чем обладают, подарено им для служения людям, и что человечество, любимое дитя их общего Отца, наделено намного более ценными дарами, а ангелам, даже самым преданным, дан шанс лишь подбирать падающие с их столов крошки. Кассиэль не винил собратьев – чертовски трудно сломить ревностно выпестованную гордыню – он их искренне жалел, из-за ограниченности и глупости, из-за надменной слепоты, обрекающей их, красивых и могущественных, на в лемнискату замкнутое одиночество, полное тщеты и суетности. Он вышел из ванной в полотенце, обмотанном вокруг бёдер. По комнате немедленно расплылся резковатый аромат гелевой отдушки и неуловимое благоухание цветов, искони сопровождавшее дыхание ангела – после душа оно становилось особенно ощутимым, вероятно, из-за горячей воды, поднимавшей температуру обычно прохладного тела. Сколько насмешек Кас выслушал от возлюбленного, пока тот не успокоился на этот счёт – не счесть; Дин называл его и ледышкой, и эскимосом, и пару раз даже покойником, шутил, естественно, и не желал всерьёз задеть, но невольно заставлял тогда ещё вечно растерянно-застенчивого, лишённого всяческих навыков социального взаимодействия и ошеломлённого изменениями в собственной бытности ангела впадать в ступор, недоумевая над значением этих многообразных метафор и эпитетов в свой адрес. В конце концов, Винчестер свыкся и перестал заостряться на особенностях физиологии возлюбленного, а его добродушные насмешки больше не вгоняли Каса в замешательство, напротив, украшая пухлые губы покровительственно-снисходительной улыбкой, ибо зачастую выходки партнёра заставляли сына небесного вспоминать, что, вопреки возрасту и богатому, в основном, на смерть и ужасы опыту, внутренне Дин оставался легкомысленным шалопаем, застрявшем в переходном возрасте… Кассиэль усмехнулся в унисон своим неспешным светлым мыслям и, переодевшись, направился в спальню, но, стоило ему приоткрыть дверь и окинуть всклокоченную постель беглым взором, как настроение его молниеносно испортилось. Дин снова метался по пропитанным солью простыням, изредка роняя невнятный полузадушенный шёпот, пронизанный тонами тошнотворного пурпура, что рисовался ему в тягостных кошмарах – последние недели он спал всё хуже, а сны его становились всё отвратительнее и реалистичнее. Он видел Сэма, измождённого и изуродованного непостижимыми пытками, самыми изощрёнными, какие сумели бы изобрести два взбешённых архангела; видел отца, глаза которого внезапно наливались лимонно-серной желтизной. Видел преисподнюю, где был заперт чудовищные сорок лет, и мучения – те, что претерпел когда-то, и те, что когда-то без числа причинял, и словно ненадолго возвращался туда, под земную толщу, чтобы осязать, как безукоризненно и веско в ладони тяжелеет рукоять клинка, и как на изрытом ранами дне насквозь прошитой яростью души на звенья разбиваются неподъёмные цепи, выпуская на свободу голодного монстра, алчущего чужих страданий. Дин так старался удержать его. Безжалостно отсечь от личности дорвавшегося до воли зверя, навечно запереть его в клетке совести и здравого смысла. Контролировать, если не дано уничтожить… но не был в силах – да и откуда им взяться? Он искалечен своим вожделением, исполосован двойником в зеркале, распят и развращён; ему никогда не забыть того сладостно-омерзительного восторга, что он пил с лезвий вместе с кровью своих жертв, ему никогда не избавиться от жажды, что сушит его уста раскалённым дыханием, и участь ему до конца времён бороться с тьмой, отравившей его разум и сердце ядом болезненной зависимости. Кассиэль аккуратно устроился рядом и почувствовал, как раскалённое внутренним жаром тело опалило прохладную кожу. Когда-то Люцифер рассказал Винчестерам, что он, воплощение грехопадения, вопреки распространённому религиозному суеверию, не горит и не дымится, а стынет настолько, что от соприкосновения с истинной сущностью его покроются снегами пустыни и леса планеты, а океаны застынут льдами. Впрочем, напрасно десница был так помпезен – все без исключения ангелы холодны. Они созданы в вакуумном сабзеро юного космоса, на заре сотворения, когда гореть умели только неистовые звёзды, перемалывая в горнилах саму суть жизни, вспыхнувшей по абсолютной воле бога. Тепло – покорное и строптивое, страстное и ласковое, яркое, но безопасное – Отец после высек и с присущей его любви щедростью вручил людям, как символ избранности. Оно и по сию пору бьётся частым ритмом в венах сынов человеческих, возвышая их над остальными отпрысками господними пёстрым спектром гнусных изъянов и священных достоинств… В Дине особенно броско, чисто, ослепительно! Когда он, испепеляющий и знойный, сливался с ангелом в низменно-целомудренном фламенко, Кассиэлю мнилось, что сама сущность его отогревается от застывших кристально-прозрачным льдом стен небесных чертогов; мнилось, всю свою бесконечно-долгую жизнь он провёл пленником в этих чертогах. Мнилось, лишь жар Назначенного сумел наконец освободить его изломанные крылья. И минуты не минуло, как Кассиэль лёг вместе с Винчестером, как тот перекатился к партнёру лицом, немного сполз по постели вниз, так, чтобы лбом ткнуться в ключицу, и с очевидным облегчением выдохнул. Успокоила ли его родная свежесть, просветляющая голову, или причина в цветочном аромате, что он так любил, значения не имеет; важно то, что Дин перестал метаться, а грудь вздымалась ровными мерными глотками кислорода, и разбитые пальцы больше не стискивали простыни в судороге. Он, кажется, даже не проснулся, когда тихо, с дремотной хрипотцой спросил: — Который час? — Ещё рано. Спи, — ответил ангел и запечатлел невесомый поцелуй на покрытом испариной виске. — Касси, — пролепетал Дин, — ты выпил, что ли? — Немного. — Не выходи никуда один, родной, — попросил охотник, отключаясь. — Там… пакости всякой полно. «И не поспоришь ведь», — с досадой подумалось Кассиэлю, и слева в груди, под рёбрами, оберегающими комок пульсирующих мышц, спиралью свилась и долей секунды после растеклась по оболочке волна бессильного протеста. Он бы не объяснил в доступных терминах, отчего гневается: так много поводов, чтобы истекать ненавистью, и вместе с тем ни единый не отразит всей правды. Конечно, дело в нечисти отчасти; в том, что изо дня в день земля полнится проклятыми исчадиями ада и чистилища, но ведь так было всегда, подобный порядок вещей, так или иначе, сохранял баланс, составленный не им, и не ему судить вселенную за её жестокость. Он первый признавал, что и охота, и сопряжённые с ней риски в их экзистенции неизменная константа, неудобная и взрывоопасная, но обязательная. Истоки его злости заключались в кошмарах наречённого. В отточенном, с отполированной от частого использования рукояткой ноже, спрятанном под его подушкой, в огромной пентаграмме, описывающей территорию их общего дома, по велению судьбы должного быть воистину крепостью, но ничего другого, кроме как, скрипя зубами, терпеть, ему не оставалось, потому что… пути господни действительно неисповедимы, а то, что на данный момент Дину подвластно было сломать, он сломал. Он не станет послушной марионеткой небес, но и эта черта его характера тоже вписана в какой-то маршрут, что предназначен ему всевышним. Как дьявольски мучительно, что некоторые вероятности его будущего не под силу узреть даже Многоглазому… Спустя часа два или три, когда недовольное солнце едва занялось над горизонтом, прохладными лучами прилипая к изнутри занавешенным окнам мотельного номера, охотник заворочался, в полудрёме прильнул к ангелу, лежащему рядом на тесной кровати-полуторке, ещё теснее, неспешно провёл ладонью по его спине, пробираясь под широкую футболку, от крестца к изящным лопаткам. Вслепую, не открывая глаз, нашёл пухлые губы, чтобы вовлечь их в долгий проникновенный поцелуй, и раскалённым участившимся дыханием бледные щёки обжёг, и стиснул гибкого, кроткого почти до безропотности любовника во властных объятиях, крепких и алчных. Воин господень, воплощение целомудрия и чистоты, поддавался настойчиво-приторным ласкам с шалой и беспутной полуулыбкой, словно плыл, подхваченный вольным восходящим потоком ветра, ввысь, в залитые ослепительным сиянием первозданного света Чертоги, но думал, вопреки своей природе и предназначению, вовсе не о служении и не о послушании, не о долге столпа небесного, от минуты создания до мелочей предрешённом и расписанном, а о том, как кропотливо и безапелляционно, как щедро и ярко, как расточительно его возлюбленный, мятежный жестокий линчеватель, «выродок геенны», творит человеческую, такую порочно-незапятнанную плотскую любовь. Кассиэль насквозь пропитан ею, прострочен вожделением насквозь, будто частым машинным швом, промаркирован и замаран – любой, самый слабый, самый низший из собратьев без труда различит, что чело и помыслы престола отныне и до конца времён отмечены презренной похотью… для них всё земное по определению презренно. И пусть. Время, когда Кассиэль дорожил своим высочайшим статусом, горделиво, с превосходством, нёс его, как доспехи, давно миновало; единственное, что теперь действительно имело смысл – то, как Дин обволакивает его нестерпимо-знойным желанием, огнём, способным воспламенить роскошные ветвистые крылья от основания до кончиков каждого пера. — Проводку спалим, — мурлыкнул Кассиэль, с отрешённой ухмылкой затылком вжимаясь в подушки. — Да и гори она к чёрту… Крайне наплевательское отношение к чужой собственности, безусловно, но в том взвинченном состоянии, в каком в настоящий момент пребывал Винчестер, чужая собственность его волновала в самую последнюю очередь. За минувшее время Дин неоднократно успел мысленно вознести хвалу господу за его настолько предусмотрительного сына – то, что Кассиэль при строительстве дома не забыл озаботиться сохранностью электросистем, сэкономило им не поддающееся подсчёту количество нервных клеток, ведь иначе любой их незапланированный секс, а с темпераментом охотника секс практически в девяноста процентах случаев становился незапланированным, приводил бы к тому, что их комфортное гнёздышко лишалось электроэнергии. Не самая высокая цена за возможность делить наслаждение с тем, кого любишь, как по мнению Винчестера; кроме прочего, никогда прежде он не получал столь… прямолинейного и откровенного подтверждения тому, что старания его в точности достигают цели. Наверное, ещё и поэтому, помимо спонтанности, он так любил трахаться за пределами коттеджа, да и кто бы его осудил, если начистоту? Кто бы на месте Дина не уступил непреодолимому соблазну овладевать своим партнёром и вместе с тем осязать, как на спину фейерверком осыпается сноп голубовато-белых искр, высеченных из взорванных лампочек, и слышать, как глубоким гортанным стонам вторит низковатый гул проводов, плавящихся под высоковольтным напряжением? Подчас он задыхался от восторга, утопал в эйфории и ощущал, как от солнечного сплетения к горлу подкатывает почти священный трепет и экстатический страх, перехватывающий лёгкие на вдохе, потому что в разуме его не укладывалось, не могло уложиться, что это вакхическое беспутство, эта головокружительно-сумасшедшая сумбурная фантасмагория рождена прикосновением его тела и его навзничь порочной души к концентрированной благодати. Дин извивался спиралью в оргазме и слышал, как со стороны парковки аккомпанементом доносится истерический хор противоугонных систем. — И где ты теперь собираешься завтракать, любовь моя? — с иронией пролепетал ангел, когда немного отдышался. Дин хмыкнул, не без усилий приподнял голову и, одарив ангела упрекающим взором сквозь прищур, ответил: — Разве тебя затруднит купить мне бургер где-нибудь в соседнем городишке? Скажем, в Лос-Анджелесе, — добавил он с улыбкой. — Ты не умеешь держать себя в руках, а расплачиваться приходится мне? Умно придумал, ничего не скажешь, — парировал Кассиэль, легонько пихнув его в бок. — Да я просто гений тактики и стратегии, — нахально фыркнул Дин. Перекатился на спину и сладко потянулся. — Пожалуйста?.. — просительно протянул он и взглянул на любовника со столь нарочитой невинностью, что тот искренне расхохотался. Что-что, а невинность у Дина искони получалась исключительно комичной. — Ты невозможен! — сквозь смех выдавил Кассиэль. — Хорошо, звезда подмостков, будет тебе бургер, — снизошёл он, — а после мы двинемся в Вайоминг. Бобби сказал, есть информация, что там снова пошалили падшие. — Ненавижу Вайоминг, — с нескрываемым презрением поморщился охотник. — Я знаю. (*) Отрезок времени геологической истории, в течение которого формировалась эонотема; объединяет несколько эр