Слезы и воздержание

London After Midhnight "Carry On... Screaming" - Прости меня, - мягкие подушечки изящных пальцев прикасаются ко лбу, скользят вниз, легко касаясь век, ласкают щеки. Останавливаются на губах, обводят по контуру, и едва ощутимо подрагивают, почти незаметно, но достаточно, чтобы почувствовать. Глаза смотрят умоляюще, челюсти плотно сжаты, губы дрожат от напряжения, кровоточа изнутри прокушенными ранками. По шее поднимаются стрелки, подсвеченные опасно-оранжевым, переползают на подбородок, раскалывают кожу тонкими, но глубокими трещинами, испещряют неумолимым восхождением скулы и виски, покрывают красивое лицо сетью паутины. – Прости, - читается шепот. Лик сдержанной гримасой отражает боль, настоящее страдание. Глаза закрываются, обкрадывая, отбирая. Искры света и пламени медленно отделяются от фигуры, истончая ее, убивая… - Кас! – он кричит и просыпается от собственного крика. Взгляд обводит комнату, натыкаясь на мебель, разбросанные со вчерашнего вечера шмотки, серебряную рамку фотографии. Зацепляется за изображение. Лица почти не видно, только переносица, брови и глаза, припорошенные густыми темными ресницами – крупным планом, радужка яркая, свинцово-синяя, море зимой с мельчайшими темными крапинками. Смотрят с нежностью, в уголках собрались почти неприметные стрелочки. На фото не видно, но по этим стрелочкам понятно – мужчина улыбался. – Кас… - горько, с надрывным всхлипом, говорит он и падает обратно на кровать. Дин сильно изменился. Невероятно сильно. За эти восемь месяцев одиночества он сказал меньше, чем сказал бы за один вечер в баре… в прошлой жизни. Лоб поперек перерезала глубокая морщинка, прямо между бровей. Она вросла в кожу в ту ночь, когда он остался один. Глаза потускнели и потеряли свой блеск, голос стал глуше и чуть ниже, к нему прибавилась хрипотца – сел за долгие ночи криков и рыданий. Уголки губ, в прошлом вечно растянутые довольной ухмылкой, опустились. Поникли широкие плечи, словно тащили на себе неподъемную ношу. Он постоянно хмурится, как от невыносимой боли. Костяшки обросли огромными белыми рубцами – он уже и не помнит, сколько раз срывал кожу до самых суставов. Помнит, что после двадцать восьмого такого замеса Роберт прогнал ангела и велел больше не лечить ему переломы. Но Дин все равно долбил кулаками по стенам. По бетону. По дереву. Долбил, пока не начинал чувствовать, что осколки кости рвут кожу ладони, и Бобби все равно звал Бальтазара, чтобы он исцелил обезумевшего от горя охотника. И висок. С правой стороны, там, где ангел его всегда целовал… поседели волосы. Выцвели так, что казались совершенно белыми, как припорошенными снегом. Ночь затмения. - Дин… сынок… послушай, Дин, – старик пытается докричаться до мужчины, прямо на глазах проваливающегося в пропасть отчаяния. Он сидел на диване, обхватив руками голову так, что кожа на фалангах побелела, смотрел прямо перед собой и что-то неслышно шептал. – Дин… - Сингер знал только то, что Кассиэля больше нет. Он не поверил бы, если бы не видел Дина собственными глазами. Так Винчестер не вел себя даже когда погиб отец. Даже когда Сэм умер на руках от ножа. - Роберт, это бесполезно, - вмешался Бальтазар. – Я пытался… даже ударил его. Он не слышит тебя. - Какого, - старик и сам-то с трудом держался, - какого хрена там произошло?! - Налей мне выпить… - Говори, пернатое отродье! – старик завелся с пол-оборота и легко мог сорваться на ближайшем, на любом, кто попался бы под руку. - Он был моим братом! Он и мне был дорог, старый эгоистичный болван! – ангел сорвался на крик, но Дин даже не вздрогнул. – Я все тебе расскажу. Дай мне минутку, - Бальтазар присел на краешек стола, скрипнувшего под весом благодати, принял бутылку, которую Бобби сунул ему в руки. Отпил, по-ангельски, примерно половину, не жалуясь, что это не Джек и не Chivas. Потом влил в себя остатки, поставил пустую тару на пол и выразительно посмотрел на Сингера. Тот без вопросов подал еще одну. - Ты пробовал его поить? – старик кивнул головой на охотника, совершенно отсутствующего в этом мире. Смотреть на него было элементарно страшно. Отрешенный взгляд, что-то шепчущие губы. Он сидел в той же позе, что и десять минут назад, даже пальцы не сдвинулись ни на миллиметр. - Нет, - коротко ответил ангел, срывая крышку с бутылки. - Что он говорит? – Бобби не отрываясь, следил за Дином, но не мог разобрать ни слова. - Это страшный сон. Это не может быть правдой, - ангел отпил из бутылки. – Полегчало? - Рассказывай, - потребовал Бобби. Бальтазар глубоко вздохнул, посмотрел на бутылки, поболтал в ней дешевый виски и начал рассказывать. О Многоглазом, тайне его появления, о его связи с Богом. О падении Люцифера и клятве, о печати. О развоплощении. О просьбе Кассиэля присматривать за нареченным. О нареченных и их связи с хранителями. Обо всем, что сам знал, в подробностях, прерываясь только на выпивку и вопросы старика. – Послушай, ваш большой начальник его и раньше возвращал, может… - Нет, - перебил его ангел. – Это развоплощение. Частицы сути распыляются по вселенной, теряя осознание. Окончательная смерть, Роберт. Может… Отец и мог бы его вернуть, но Отца нет. Ему никто не нужен и сейчас, когда Многоглазый погиб, он наверняка даже не знает об этом, старый софист! – воскликнул Бальтазар, дыша слишком часто. - Послушай-ка, пернатый, - он скосил глаза на охотника. – Не вздумай сказать об этом Дину. Если у него будет хоть призрачная надежда вернуть Каса, он не уймется, пока не сломает себе шею, - Бобби переключился с собственного горя на режим опеки. Так ему было проще жить – заботясь о Дине. - Надежды нет, - горько усмехнулся ангел. – Мне нечем его обнадежить. Отец забил на нас во время возни с Люци, неужели ты думаешь, он вдруг решит высунуть голову из своего убежища ради одного ангела, пусть и престола? Пусть и лучшего из братьев? – Бальтазар отпил из бутылки. – Ты слишком хорошо думаешь о Боге, старик. - Кас, кстати, очень странно вел себя сегодня утром. Набросился на Дина, и вообще стал настоящей сволочью… - Он реплицировал нареченного. Между ангелом и нареченным создается очень глубокая связь. Прикасаясь к душе связанного человека, ангел принимает несоизмеримо больший объем энергии. Кассиэль просто не справился с полученной силой. Представь, что ты голодал несколько лет, а потом тебе дали кусок жирной свинины. Голод ты, может, и утолишь, если не стошнит, но чувствовать себя будешь очень плохо. Но не это самое худшее… - ангел вдруг замолчал. Бобби насторожился, посмотрел на него с подозрением. - Куда хуже? Мы друга потеряли! – с негодованием бросил он. - Это ты потерял друга, Роберт, - Бальтазар прикусил губу. – Он, - ангел махнул рукой на Дина, - потерял единственный смысл жизни. Связь – двусторонняя нить. Ангелы веками не могут оправиться от потери нареченного. Человек… может вообще не выдержать. Кассиэль… - ангел скривился, вспоминая паутину Карающего Огня на лице брата, - начал развоплощаться у него на глазах. Это не то зрелище, которое я бы хотел показать близким. Если Дин важен для тебя, - он осушил бутылку и поставил ее рядом с предыдущей, - советую не спускать с него глаз. - Ты хочешь сказать… - тихо начал говорить старик, но ангел перебил его. - Посмотри на него! – вспылил Бальтазар. – Похоже, что ему хорошо? Похоже, что ему есть, ради чего жить? - У него брат малолетний, - глухо ответил Бобби, понимая, что это никогда не было аргументом. – И что ты мне предлагаешь делать? - Для начала надо вывести его из шока, - ангел спрыгнул со столешницы. Прошелся по библиотеке. – Я обещал Кассиэлю, что уберегу Дина от геенны, старик. Надо отвлечь его чем-то, можно попробовать накачать чем-нибудь. У тебя наркота есть дома? Обезболивающие сильные? - Я тебе что, драг-диллер? – Бобби глаза выкатил. Для ангела, пусть и младше, чем Кассиэль, Бальтазар очень много знал о мире людей. - Ты как-то зашиваешься после ранений. - Виски, мой мальчик, - снисходительно ответил старик. - Давай, - голос ангела сочился сарказмом, - залей в него виски. Может, нам его еще и связать? Ну, чтоб до кучи? - Беда… - протянул Сингер. Дин ничего не слышал. Он видел перед глазами лицо Касси, покрытое пламенем и словно до сих пор держал в руках его запястье, тающее от сильного прикосновения. Губы, потрескавшиеся от жара, покрытые кровавой корочкой, складывающее последнее «прости». По кругу, калейдоскопом, сатанинской каруселью, одно и то же. Он не почувствовал, как напротив на корточки присел Бальтазар, он его даже не увидел. Не ощущал, как на налитые свинцом, закаменевшие ладони ложатся суховатые руки Бобби. Не понимал, что в его сведенные от напряжения пальцы вложили стакан. Когда рука старика перестала поддерживать дно, стакан выпал, а кисти сразу же сложились в кулаки. Разгибал их ангел, как самый сильный. Снова стакан, подносят к губам, пытаясь влить между плотно сжатых челюстей обжигающий маслянистый напиток. Толстое стекло лопается, пропарывая кожу, не выдерживает судороги. И никакой реакции. Дин даже не повернулся. Он просто не знал, что рядом с ним вообще кто-то есть. - Роберт… - нерешительно сказал Бальтазар, запнулся ненадолго, помолчал. – Может мне ему память почистить? - Что это значит? – буркнул старик, понимая, что напоить охотника не получится. - Ну, я уберу воспоминания о… смерти Кассиэля. - Да чего уж, давай совсем всю память о нем сотрем! – возмутился Бобби, но на самом деле, будь это единственным выходом, он бы даже не сомневаясь, дал добро. - Я не смогу. Связь, - ангел почему-то постучал себе по груди. – Он вспомнит, все равно. Но потом. - Нет. Не надо, - старик горько вздохнул. Кто бы и ему что ли память почистил… - Он должен пережить это сам. Усыпи его. Дин полежал немного, рассматривая потолок. Пару месяцев назад, просыпаясь, он сбегал вниз и искал Каса. Когда не находил, снова начинал долбить по стенам. Правда, теперь было чуточку легче. Он специально поставил фото возле кровати – просыпаться, видеть глаза, вспоминать, что… Каса больше нет. Он знал, знал все. Бобби и Бальтазар вливали ему в уши яд, пока полностью не отравили сознание мыслью – Каса больше нет. И эти дни, бесконечно долгие и невыносимо пустые, и дом, вещи в шкафах, фотографии, машина, все говорило только об одном – Каса больше нет. Три слова, которые убивают жизнь. Твоего любимого человека, твоего ангела, твоего Касси, твоего смысла жизни – больше нет. Друзья поили, рассказывали, усыпляли, когда он снова начинал биться. Каждый раз, когда охотник говорил, что это неправда, они затыкали его. Жестоко давили малейшую искорку надежды. Бобби повторял, что он должен смириться. Бальтазар перенес его в то самое место. Оно сгорело дотла. Дин не поверил, когда увидел – не осталось даже стен, как в эпицентре ядерного взрыва. А Бальтазар, глядя, как его глаза бегают по тому, что осталось от здания, сказал, что Кассиэль был очень силен, самым сильным из ангелов, поэтому его благодать, умирая, выбросила в пространство невероятное количество энергии. У Дина снова началась истерика. Без криков и слез, парня просто колотило крупной дрожью, а все мускулы сводило невероятной судорогой. Ангел перенес его в дом Сингера, уронил на кровать и ушел вниз, посоветоваться со стариком. Каждый раз, когда Дина пригибало к земле осознанием потери, Бальтазар его усыплял, это случалось так часто, что он только и делал, что спал. А Дин сидел на краешке кровати, не двигаясь, обхватив голову руками, и смотрел перед собой. Он не видел, как проснулся Сэм. Не обратил внимания на то, что ребенок его зовет. Не заметил, как пацаненок выбрался из манежа. Не чувствовал, что брат дергает его за рукав и кричит его имя. - Папа! – недовольно кричал Сэм, а когда не докричался, начал плакать. Малыш очень тонко чувствовал настроение взрослых и сейчас он понимал, что его старшего брата разносит по вселенной ударной волной горя. – Пааапааа! – начал реветь ребенок навзрыд, прижимался к коленям Дина, но не получал ответа. Он повторял это слово на все лады. Громко и тихо, орал, всхлипывал. И видимо именно оно пробилось сквозь скорлупу, в которой пытался спрятаться Дин. Он встрепенулся, огляделся по сторонам, ища Каса. Он думал, что ангел вернулся, что брат видит его и зовет. Понял, что ошибся. Посмотрел на плачущего Сэмми с ненавистью за обман. Смотрел на детские слезы. А потом притянул ребенка к себе и ткнулся лицом в темные прядки волос. - Сэмми… его нет. Папы больше нет, - выдавил он из себя. Он утешал ребенка, заливая редкими, вымученными, и от того еще более горькими и обжигающими слезами футболку брата. Повторял, что отец к Сэму уже не вернется. Брат вцепился ему в шею слабыми ручками, держался так крепко. А Дин держался за ребенка, как за последний островок ясного мышления. Чувствовал, что это последний рубеж, который удерживает его от глубокого помешательства. – Кас… как ты мог, - прорвались из груди слова со стоном, - как же ты мог!... После этого Дин еще не раз возвращался в свою скорлупу, еще не раз падал в омут безумия. И сейчас еще бывает, что Сэм дергает его за рукав, а брат не слышит его голоса, растворяясь в глазах цвета зимнего моря, застывших вечной улыбкой на холодной глянцевой фотобумаге. Он вернулся в Мэн. Вернулся к Паланику и сказал, что больше уезжать ему некуда. Красивого мужчину с яркой внешностью больше никто не видел и никто не решался задавать вопросы Дину. По его поникшим плечам и отпечатку горя на лице всем было понятно, что разговаривать об этом Винчестер не будет. Потому, что говорить уже и не о чем. Он встал, пошел в душ. Посмотрел на себя в зеркало мельком, потер отросшую до состояния бороды щетину. Он не брился с того дня. Он и есть-то сначала отказывался – не чувствовал голода просто. Бобби его заставлял, и охотник брал в руки ложку и начинал закидывать в рот еду со вкусом картона. Первое время его тошнило после еды, жестоко выворачивая, организм словно отказывался принимать пищу, протестуя против жизни. Эта жизнь подернулась тонкой черной пеленой траура. Самого настоящего, искреннего. Когда Бальтазар сказал, что Кас хотел, чтобы его Назначенный жил, Дин ударил ангела. С размаху, со всей дури впечатал кулак ему в челюсть. Бальтазара только чуть развернуло от прилагаемой силы, а охотник сломал кисть. Через два месяца после того дня, когда в Теннеси ворвалась осень, Дин начал собирать вещи. Принял решение ехать домой. Он тщательно складывал все, что принадлежало ангелу, в коробки, а коробки относил в Jeep. Но никуда не уехал. У Бобби в гостевой спальне стоял древний шкаф с нижними выдвижными полками. Вытащив одну из них, Дин снова «завис». Там, небрежно свернутый в комок, лежал плащ, бежевого цвета, а из комка торчал узкий темно-синий галстук. Его плащ. Его галстук. Дин сам спрятал их тогда… в прошлой жизни. Бобби вызывал Бальтазара, чтобы снова усыпить охотника, стоящего на коленях у ящика. Плащ и галстук легли в коробку. Теперь они висят в отдельном шкафу уже в Мэне. Как и все вещи Кассиэля. Охотник стоял под хлесткими струями душа десять минут. Как всегда. Чистил зубы три минуты. Как всегда. Стряхнул воду с волос резким движением ладони. Как всегда… Потом он спустился вниз, достал из холодильника заготовленные со вчерашнего дня овощи и мелко порезал в салат. Поджарил омлет. Поднялся наверх, в детскую. Сэм уже проснулся и стоял в манеже, дожидаясь брата. Дин вытащил его, сводил умыться и в туалет. Спустился с ним вниз, придерживая маленькую ручку на лестнице, посадил за стол и дал ложку. Сам он не ел по утрам… больше. Он сидел напротив брата на том самом месте и наблюдал, как малыш ест, перемазавшись майонезом. «Сэмми вчера катался на трехколесном велике, подумываю ему купить такой. А гуляем мы теперь в западной стороне, я боюсь, он бросится в Лонг, если гулять на берегу. И еще он теперь умеет считать до пяти, его в группе научили. Миссис Фаглтон отчитала меня, за то, что я не разговариваю с ним. А я не знаю, что ему сказать. Он часто зовет тебя, и я… не могу найти слов, чтобы объяснить трехлетнему ребенку, что ты бросил нас!!! Знаешь, Кас, я так устал. У меня больше нет сил, я не могу больше. Каждый день видеть твои глаза, и я ведь вижу тебя во сне. Даже туда ты приходишь, чтобы умереть. Ты горишь, каждую ночь, но я ничего не могу сделать… как ты мог? Ну… как ты мог… Бобби забрал у меня арсенал. Все, что было. «Walter», «Colt» и даже твою «Beretta». Все, что может стрелять и резать и… я не могу сказать, что он был не прав. Ты ушел, ушел, а я брожу тут, как в кромешной темноте. Я пытаюсь жить. Пытаюсь привыкнуть к холодной постели и мертвой тишине в доме. Я слушаю твои диски, но слышу только, как ты пел эти песни. Все, что ты мне оставил – пепел, Кас. Пепел…» - Дин! – охотник сфокусировал взгляд на ребенке. Тот уже доел завтрак и, конечно же, весь перемазался. «Как ты умудрялся кормить его и оставаться чистым?» - Поедем на масинке? – брат сложил бровки домиком. - Да, - сухо ответил Дин. – Только умоемся, - голос его был глухим, бесцветным. Стены дома давно уже не слышали его грохочущий смех. Умывание. Переодевание. Автомобильное кресло. Дин больше не ездил на импале. Ребята Паланика довели ее до ума, но Шеви стояла в гараже. Охотник теперь пользовался внедорожником – он возит Сэмми в группу, к доктору, в магазины. И импала была болезненным углом. Весь этот дом был пыткой, и Сэм и Бобби, и Бальтазар тоже. Особенно Бальтазар. - Я тебя не вижу, - вдруг говорит Дин. Он сидит на кровати, обхватив руками голову, но уже в сознании. Пустая спальня их когда-то бывшего общим дома. – Я не вижу тебя, но знаю, что ты здесь, - зло повторяет охотник. – Я чувствую твой взгляд! Выйди или убирайся… - Прости, - у дверного проема материализуется ангел, опирающийся спиной об косяк. – Я не хотел тебя беспокоить. - Уходи. Я не собираюсь прыгать в ад. Он, кажется, этого у тебя просил? Чтобы я не перерезал себе глотку случайно и не попал в геенну. Он, кажется, не хотел, чтобы я снова стал демонской потаскушкой, да? – охотник поднялся, и бросал слова, как обвинения, в лицо Бальтазару. - Да. Именно этого он очень не хотел, - тихо ответил ангел. - Да какая ему теперь разница, кем я стану?! – на застывшем лице гримасой отразилась боль. – Почему он не думал об этом прежде, чем сорвать печать?! - Только об этом он и думал, Дин, - Бальтазар не поднимал глаз и терпел. Он знал, что обещает брату и знал, что так и будет. Знал, что его будет обвинять и ненавидеть нареченный, потерявший ангела. – Он всем сердцем… - Заткнись!!! – крикнул Винчестер. – Не смей… - Ты не можешь в одиночку нести это. Он взял с меня слово хранить тебя, - пытался успокоить его ангел. – Я хочу помочь… - Убирайся, - охотнику застилало глаза, и образ ангела расплывался в слезах. Черта с два он будет лить слезы при этом пернатом. Черта с два он вообще хоть при ком-то будет их лить. Ангел ушел. Дин стал чувствителен к присутствию ангельской сущности, он ощущал их, если они становились неосторожны. И сейчас он точно знал – Бальтазар ушел. Дин упал на колени. Теперь можно. Стены этого дома вместо искристого смеха и мелодичного тенора слышали только громкие рыдающие призывы, уходящие в пространство, не находя ответа. Только вой раненого волка, потерявшего стаю. Дин залез под подъемник, задрал голову, рассматривая разбитую подвеску. Работа – это все, что у него осталось. Сэмми... был лишь еще одним болезненным углом, о который он спотыкался, бродя во тьме. Охотник заботился о нем, делал все, что необходимо для ребенка. Гулял, кормил, мыл. Читал, укладывал спать, напевая рок. Но когда обнимал, думал не о нем. Когда успокаивал, думал не о нем. Не любил больше. Не потому, что он черствая бездушная скотина, просто вся его любовь умерла в тот день. И бездушный – точное слово. Его душа покрылась тонкой паутиной трещин и рассыпалась осколками пламени. На работе он мог заставить себя сосредоточиться и думать о чем-нибудь другом. О работе, например. Больше как-то ни о чем не получалось. Физический труд выматывал и утомлял, первое время после возвращения в Мэн Дин даже устроился в местный строительный магазин грузчиком. Таскал самые тяжелые коробки, выматывал себя до такого состояния, что ноги отнимались. После того, как однажды утром он не смог встать с кровати – «поврежденный в крушении диск заклинило, ты предупреждал, чтобы я был осторожнее, прости» - от этой практики пришлось отказаться. А сердце болело, сжималось в груди, словно его рвал кто-то. И, черт, так и было. Ангел с глазами цвета зимнего моря. Дыханием с ароматом цветов. Губами вкуса карамели. Прохладной кожей… вырвал ему сердце своей изящной, сильной рукой и ушел с ним, оставив лишь тянущую, свистящую сквозняком пустоту и невыносимую боль, от которой память подводила и реальность смещалась, разбивалась на причудливые паззлы. Свою жизнь, ставшую проклятой спутанной мозаикой, ему уже никогда не собрать воедино. В кармане робы завибрировал телефон. Дин бросил ключ на полку, стянул хлопчатобумажные перчи, рифленые резиной, когда-то бывшие белого цвета. Сейчас они потемнели от машинного масла и грязи. Достал мобильник, бросил быстрый взгляд на экран и поднял трубку. - Да, - коротко ответил он. - Это я, - сказал женский голос. – Ты во сколько заканчиваешь? - Не раньше, - он окинул корыто, которое ремонтировал, изучающим взглядом, - восьми. - Ого, - удивилась собеседница. – Я заберу Сэмми, мы уже закончили. - Понял, - так же коротко ответил Дин. Он теперь всегда говорит короткими, чуть рублеными фразами. - Давай. Мы тебя ждем. Я паэлью приготовила. - Не стоило. - Мне не сложно. До вечера, - попрощалась девушка. Охотник положил трубку, спрятал изувеченные руки в перчатки и вернулся к работе. Эта девушка – Минди Артрайт. Та самая Минди. Занятия в универе давно начались, а он не пришел на собеседование. Многие, кто учился с ним, очень этому удивились, ведь он был самым успешным и прилежным абитуриентом. Артрайт приехала на Лонг и долго звонила в звонок на воротах. Дин, который в тот вечер, да и вообще, никого не ждал, сначала проигнорировал нежданного визитера, но тот был весьма настойчив. Охотник вышел на крыльцо, посмотрел сквозь прутья на женскую фигурку и хотел уже зайти в дом, как девушка начала звать его по имени. Пришлось выйти. - Чего тебе? – грубо спросил он. Дин узнал девушку, конечно. Но сейчас… черт, вот же сучка! Как же быстро сплетни расходятся по городу. Не успел охолостячиться, уже пытается в подруги набиваться. - А Кассиэль дома? – вдруг спросила Минди. С Лонга дул холодный ветер, а небо затянуло тяжелыми тучами, предвещающими проливной дождь. Девчонка куталась в тонкий плащик, лицо закрывало растрепавшимися прядями волос. Замерзла, но Дину было наплевать. Сама приперлась. Пусть садится в машину и валит той же дорогой. - Нет, - его имя резануло по свежей ране, и рана снова закровоточила. - А когда он будет? – растерянно спросила Артрайт. Она видела, что с Дином, тем улыбчивым парнем, с которым у нее так и не состоялся секс, что-то случилось. И эта яркая седина в виске… - Никогда, - слово подтвердило ее опасения. - Он уехал? У него собеседование в университете… - Он умер, - простонал Дин. – Уходи. - Дин, подожди! – торопливо крикнула она в удаляющуюся спину. – Пожалуйста, выслушай меня! - Чего тебе? – он подошел к металлическим прутьям ворот. Смотрел ей в глаза, словно хотел убить. - Там… документы его остались, - тушь потекла по щеке вместе со слезой. – Ты забери их. И мы с ним дружили… если это что-нибудь значит для тебя. Я сочувствую твоей потере… - Ты его не знала, - он развернулся и пошел в дом. Минди стояла еще несколько минут, переваривая слова Дина. Кассиэль умер, в голове не укладывается!.. Они на самом деле подружились с ангелом. Он помогал ей с занятиями. Они разговаривали о Дине. От него постоянно пахло цветами… Понятно теперь, почему улыбчивого парня не узнать. Он умер вместе с ним. Минди, размазывая черные дорожки по щекам, села за руль старенькой мазды, но никуда не уехала – авто не захотело заводиться. Мобильник сел. До дороги пара километров пешком, как и до ближайшего телефона. Вообще-то ближайший телефон был совсем рядом, но она не хотела беспокоить Винчестера, тем более, что видела – он явно не в себе. Однако проторчав под воротами еще с полчасика, решилась позвонить. - Чего тебе? – снова спросил охотник, как будто не знал других слов. - Разреши мне позвонить, пожалуйста. У меня машина не заводится, а мобильник сел, - Дин сделал презрительное лицо. - Телефон, - он просунул руку между прутьев. Девушка положила свой мобильник ему в ладонь, дождалась, пока он убедится в правдивости ее слов. Потом мужчина открыл узкую калитку, вышел к мазде, открыл капот, посветил фонариком. На улице уже смеркалось, еще не темно, но разглядеть мелкие детали двигателя тяжеловато. – Ремень генератора. Заходи. - Что, прости? – не поняла девушка. - Заходи, - по слогам сказал он и зашел во двор. Раскрыл ворота, потом затолкал машину в гараж и раздвинул панели с инструментами. Ремонтом он занимался часа полтора, потом прикурил от импалы, дожидаясь нормальной мощности заряда. Вернулся в дом. На полу в библиотеке сидела Минди с Сэмом на руках и читала ему книжку, которую ребенок ей притащил из детской. – Можешь ехать. Девушка уехала. А когда Дин не смог подняться с кровати утром, вернулась – он сам попросил. Больше ему рассчитывать было не на кого. Бальтазар появился к вечеру, но Дин его прогнал, не дал даже лечить себя, слишком уж свежа была память о том, что именно этот ангел увел его от умирающего возлюбленного. И Дин ненавидел его так, словно это Бальтазар убил Кассиэля. После этого Минди стала приезжать постоянно. Готовила, убиралась, игралась с Сэмми, забирала ребенка с группы, когда Дин работал допоздна, а случалось это все чаще. Винчестер поставил вопрос ребром – или он платит ей, как домработнице, или пусть больше не приезжает. Девушка не возражала. С тех пор она каждый вечер созванивалась с охотником, узнавала, нужно ли заехать за Сэмом. Пару раз оставалась на ночь. Однажды Дин вернулся около восьми вечера, упал на диван в библиотеке и заснул прямо со стаканом виски в руках. Проснулся от того, что почувствовал прикосновение к лицу, открыл глаза и увидел Минди, прямо вплотную. Подорвался, едва не ударив девушку лбом. - Не приходи больше, - сказал он. - Прости, я не хотела тебя будить… - начала она оправдываться, но Дин ее перебил. - Я сказал – не приходи. Мне не нужны никакие отношения. Ни сейчас, ни потом, - очень многословная тирада, фактически, чудо для Винчестера. - Дин… я просто пасту с лица хотела вытереть, - протянула она. – Я готовила, а Сэмми залез в банку с томатами и разрисовал тебе щеки, - Дин недоверчиво на нее посмотрел, провел по лбу пальцами и почувствовал, что кожа влажная. А у девушки в руках салфетка. - Прости, - коротко ответил охотник и снова завалился на диван, предварительно влив в себя остатки скотча. - Ты мне нравишься, и я была бы рада быть с тобой. Но я знаю, что ты любил его, и что… - Тема закрыта, - буркнул он и отвернулся. «Знаешь, я скучаю. Вижу тебя везде, в каждом отражении. Ловлю в толпе похожих людей и сердце начинает стучать, как заведенное. И я говорю себе, что это невозможно, убеждаю, что просто ошибся. Но сворачиваю за твоей жалкой тенью, даже если тороплюсь, сворачиваю, зная, что иду вслед за фальшивкой и эта сука, которую называют надеждой, так чертовски остро впивает клыки в душу, а потом разрывает ее на мелкие куски, когда я убеждаюсь – это не ты. Но я продолжаю эту игру, потому, что если откажусь от продолжения, захлебнусь полным пониманием – ты не вернешься. Господи, Кас, как мне не хватает тебя, как же пуст этот проклятый дом и моя проклятая жизнь без тебя. Кассиэль… имя, как песня. Ты… а я столько тебе не сказал. Столько не озвучил, столько прятал, для кого теперь все это? И оно так жжет меня изнутри, так сильно, Кас…» Вот и сейчас Дин просто отрешенно пропустил информацию через мозг – Сэмми с Артрайт, она заберет его из группы домой и покормит. Можно не торопиться домой. Спать пацаненок ложится около десяти, но ложится только с братом. После того, как папа ушел, ребенок часто плачет, если видит его фото. Пришлось убрать все изображения, кроме одного. Там, в спальне, на прикроватной тумбочке, глаза Касси. Смотрят на Дина, когда он спит. Руки чуть заметно дрогнули, ключ сыграл и проехался по руке охотнику, срывая кусок кожи вместе с тканью перчаток. Винчестер бросил инструмент, стянул, даже не поморщившись, быстро пропитавшуюся кровью ткань, несколько секунд смотрел, как вязкие капли падают на бетонное покрытие пола. Потом раздраженно нахмурился, дошел до конторки, проскользнул мимо Паланика к аптечке, вытащил бинт и намотал на кисть. Наверное, должно было бы быть больно, но Дин не чувствует. Дэйв попытался сплавить его домой, но механик покачал головой, попросил новые перчатки и вернулся к работе. Это обычный день, а дома его не ждет тот, кто нужен Дину. Люди часто говорят «я никому не нужен». В реальности же они имеют в виду то, что они не нужны тем, кто нужен им. И пусть Бальтазар хоть миллион раз повторит, что у него не было другого выбора. Что для него это тоже было тяжело. Что он думал только о нареченном. Что он сделал это для нареченного. Дин чувствовал себя виноватым все равно. И чувствовал себя ненужным. И преданным. А еще понимал, что все светлое, пробужденное ангелом в его черной душе, вся любовь и вера, теперь не найдут применения. Он изменил Дина, снял с него все доспехи, панцирь, всю защиту, а потом ушел. И плевать, черт возьми, почему! Как жить теперь… как жить?! «Прости меня, мой ангел. Я был так жесток к тебе, не понимал, как хрупок наш мир, как недолговечен. Знаешь, я, кажется, перестал различать цвета. Все вокруг серо-черное, как негатив. Даже трава… ты говорил, у меня глаза, как осенняя трава, а я смотрю на нее, и не понимаю, что ты имел в виду. Даже кровь… я смотрю на нее, а она капает темными пятнами, собирается черной лужицей в пригоршне, и понимаю, что не помню ее цвета. Снег – вроде же белый? Я не знаю. Когда я смотрю на снег, вижу только буро-серое месиво, и с трудом понимаю, что это снег. Скоро тридцатое число, и я проведу его один. Без тебя. И все вокруг, кроме твоих ярких глаз цвета холодной морской воды, будет негативом. Только на мертвом фото я вижу цвета. Они переливаются в радужке с темными крапинками. Я вижу там тебя… как бы я хотел стать той маленькой родинкой под правым веком, которая пряталась в ресницах, когда ты жмурился. Господи, Кас, как же больно… помоги мне, Кас… спаси меня…» Дин бросил инструменты, прошел в раздевалку, скинул робу. Он закончил. За окнам уже глубокий вечер, хоть и весна, но темнеет рано. Авто под искусными руками механика ожило, теперь будет бегать, как новое. Если бы кто-нибудь мог так же перебрать самого механика и вынуть лезвие, проткнувшее его тело насквозь. Если бы только кто-нибудь мог разобрать его на запчасти и прекратить, наконец, этот фарс. «Ты жесток. Ты хочешь, чтобы я жил, но я умер вместе с тобой и теперь просто двигаю конечностями, как безвольная кукла». Он хотел, чтобы нареченный жил, но, черт возьми, это так же невозможно, как и то, что сам он когда-нибудь вернется. Охотник сел за руль и поехал домой. В его опустевший и застывший трауром дом. По дорогам Америки из Оклахомы в Мэн неслась маленькая машинка – универсал, хорошо потрепанная жизнью. За рулем сидел невысокого роста мужчина с бородой. Движения его отражали нервозность водителя, а спидометр – торопливость. Он почти нигде не останавливался и с тоской посматривал на бутылку виски на переднем сидении, уговаривая самого себя, что до точки назначения всего пара суток пути, а головную боль можно и потерпеть… пока можно потерпеть.