Властелины хаоса

Успев прикипеть душой к этому маленькому, выходившему на Пелленор балкону, Гимли знал, что станет скучать по нему и виду, открывавшемуся отсюда, когда всё-таки отправится обратно на север. Отчего-то принято думать, будто гномы равнодушны к пейзажам, как если бы их пещеры были сырыми и тесными мрачными норами, а не анфиладами освещенных факелами сверкающих залов. С жестокой болью, которой никогда не исцелит время, он вспомнил Кхазад-дум, и спросил себя, возродится ли сызнова его слава, и сколько эпох суждено ему пребывать в тенётах злобы и тьмы, что всё еще исподволь точит Арду, невзирая на недавнее падение Саурона. Он сделал глубокую затяжку, наслаждаясь иным, уютным сумраком и теплым ветерком, сменившим духоту и зной середины лета. — Не помешаю? — Арагорн! Лишь истинно великий король столь обычлив в собственных чертогах. Отчего ты на ногах в столь поздний час? — Я мог бы спросить тебя о том же. — Арагорн расположился рядом с ним на скамье и извлек видавшую виды трубку. — Табачку не найдется? — Будто сам не знаешь. Давай сюда. — Он повертел ее в руке и нахмурился. — Король людей, властитель Запада, а всё куришь эту убогую трубку. Я пришлю тебе новую, гномьей работы, этой же самое место на свалке. — Я стану дорожить твоим подарком, друг мой, но свалка отнюдь не место для этой трубки. В ее дыме слишком много воспоминаний. Они курили в тишине, глядя на мерцающую вдалеке узкую ленту Андуина. — Так ты намерен отбыть завтрашним утром? — Да. Пора. — Леголас с тобой? — Не думаешь же ты, что я сам один слажу с этой зверюгой? Нет и нет, пусть уж эльф правит окаянной клячей. — Хорошо, что он возвращается. Он нужен своему народу. Гендальф говорит, Трандуил… нездоров. С самой битвы в лесу он будто не от мира сего. — Я слыхал. Он отправится в Гавани, как думаешь? — Не знаю. Он не из тех, кого легко разгадать. Гимли фыркнул. — Покажи мне такого. Одно слово — эльфы. — Он покачал головой и потянулся. — Слишком долго я пробыл вдали от родимых гор. К тому же, не мешало бы убедиться, что в Эреборе есть еще искатели приключений. — Значит, всё-таки обоснуешься в Агларонде? — О да. Эомер дает на то свое дозволение. Всем, кто пожелает прийти. Так что поживем — увидим. Он различил в сумерках улыбку Арагорна. — Владыка Блистающих пещер. Надобно заказать твоим кузнецам ворота из митрила в Белый город. — Это недешево тебе станет. — Уж это-то мне известно. Но ты так и не сказал, что думаешь о Фангорне? Убедил тебя Леголас в его чарах? Гимли пожал плечами. — Деревья и грязь. Смотреть не на что. — Он улыбнулся себе в бороду. — А вот дорога была хороша, однако. — Да, места там красивые. Некоторое время они курили в молчании, пока Гимли не заговорил снова. — Я тут штудировал кое-какие книги в твоей роскошной библиотеке. — В самом деле? — Впечатляюще. Манускриптов здесь больше, чем во всём Ривенделле. — Что-нибудь для себя подыскал? — Ну… большей частью меня привлекает языкознание. Наш поход… он открыл мне глаза на всё многообразие языков. Несколькими я был бы не прочь заняться. — И какими же? — О… для начала подумывал подучить эльфийский. — Красивый язык. — Именно, именно. Есть одна фраза, которую мне не удается перевести — видел ее в какой-то из старых книг, но смысл мне не вполне ясен… не поможешь? — Всем чем смогу. — Это talaith-erelda. Арагорн пристально на него посмотрел. — В какой книге ты ее нашел? — О, не припомню название. Чем дальше, эти эльфийские слова звучат всё больше на один лад. Поразмыслив с минуту, Арагорн выдохнул последнее кольцо дыма и выбил из чаши пепел. — Значит, talaith–erelda. Вообще-то, это квенья, Высокая речь. Язык древних текстов, клятв и пророчеств. На этих берегах куда более в ходу синдарин. Если ты хочешь изучить разговорный язык, то с квенья далеко не продвинешься. — Он поднялся, устремив взгляд на равнину, серебрившуюся вдали озером лунного света. — Это слова священного древнего обета. Их услышишь нечасто, если вообще услышишь. Эльфы не произносят их всуе. — Обернувшись, он посмотрел на отрешенно курившего Гимли. — Это означает единственный возлюбленный. Гимли задержал воздух в легких, мысленно возблагодарив свою трубку, потом выпустил густой клуб дыма и, не отважившись заговорить, медленно кивнул. Арагорн еще с минуту смотрел на него, а затем сунул пустую трубку в карман туники и шагнул было к сводчатому проходу, но у порога остановился, помедлив. — И еще… у эльфов есть некоторые… воззрения. Обычаи. Эти слова… их никогда не записывают. Ты не мог бы прочесть их ни в одной из книг — ни в Средиземье, ни где бы то ни было. — Он легко коснулся плеча своего друга и ушел, всколыхнув закрывавшую проем занавесь. Дрожащей рукой Гимли опустил трубку и долго сидел в оцепенении, пока не угасли последние тлевшие в чаше угольки. Потом прислушался, сдвинув брови. — Эльф, я знаю, что ты там. Леголас выскользнул из арки, занимая покинутое Арагорном место. — Не хотел тебя тревожить. О чём ты тут размышляешь? Гимли пожал плечами. — Да так, пустяки. О языках. — Неужели. — Леголас придвинулся ближе и склонился к нему, понижая голос. — Я тоже о них думал. — Бесстыжие твои глаза. Леголас коротко рассмеялся и поднялся. — Хватит полуночничать. Я хочу отправиться на рассвете, а тебя из пушки поутру не разбудишь. Пошли в постель. — Уже иду. Talaith–erelda. Леголас замер и его улыбка угасла. — Не надо. — Почему? — Возможно, ты захочешь взять это назад. — Не возможно. — Я… прекрати это. Гимли тоже поднялся. — Нет. Леголас сжал кулаки. — Не глупи. Эти слова… гномы выбирают пару лишь единожды, я знаю это, ты не должен… — Выбор сделан, паренек. И эльфийская тарабарщина ничего не изменит. А теперь пойдем-ка, пора и честь знать. И не говори мне, будто эльфам не нужен сон. Я видел, что ты спишь, как и все. — Он выбил и спрятал в карман трубку, похлопав по плечу своего друга — своего больше-чем-друга, подумал он, спрашивая себя, каким словом можно выразить это на любом из языков Арды. Леголас дернул уголком рта. — Я уснул, когда сам знаешь что меня измотало. — Что ж, тогда нам придется повторить… сам знаешь что. Они миновали сводчатый проем и двинулись вниз по извилистым лестницам, стараясь не спугнуть тишину спящего дворца. — Гроншишкхул, — негромко проговорил Гимли. — Что? — Мое имя. Гроншишкхул. Ты хотел знать. — Хмм. Не сказал бы, что чувствую себя стократ к тебе ближе. Похоже, «Гимли» вовсе не так уж плохо. И, обернувшись на последнем пролете к отстававшему от него на пару ступеней Гимли, Леголас ухватил его за воротник и прижал к стене, но поцелуй его был несмелым, почти что робким, как если бы он спрашивал позволения. Их близость зачастую бывала яростной и неистовой, исполненной вожделения, не оставляя места тихой ласке и нежности, и Гимли почувствовал, как сладость нежданного поцелуя пряным теплом растекается по венам. Он подумал, что Леголас, должно быть, сделал это сейчас, оттого что они были на лестнице и разница в росте не имела значения, и спросил себя, были ли их поцелуи так редки, ибо Леголас не желал его неловкости, наклоняясь поцеловать его, и от этой мысли у него защемило сердце и он углубил поцелуй. — В постель, — выдохнул он, отстраняясь, и они продолжили свой тихий путь по просторным залам, не нуждаясь в иных словах.